Жанр: Детектив
Правый поворот запрещен
...а, до похорон. Тоже не
очень удачно, но что поделать...
Скорик опоздал минут на десять. Майор Агрба ждал его на скамье в
коридоре. Как всегда, он был в штатском. Скорик никогда не видел его в
форме, даже не мог представить себе, как она на нем выглядит - Агрба был
толстоватый коротышка с сильными плечами, вечно подтягивающий брюки,
сползавшие под наметившийся живот. И сейчас поверх желтой сорочки без
галстука на нем в обтяжку сидела затасканная салатового цвета курточка;
серые брюки пузырились на коленях, давно просили щетки и крема
растоптанные широкой ступней коричневые туфли. Его можно было принять за
человека любой профессии: слесарь из ЖЭКа, шофер, рубщик мяса, мастер из
телеателье, продавец овощей или фруктов на рынке...
- Здравствуй, Джума. Извини, что опоздал. Заходи, - отперев дверь,
Скорик пропустил Агрбу. - Садись. - Он увидел листок, почерком коллеги,
занимавшего стол рядом, было написано: "Тебе звонили из химчистки, костюм
давно готов". Скомкав и швырнув бумажку в корзину, Скорик спросил: - Ну,
как живешь, Джума?
- Как кукурузные зерна в ступе, а пестик в руках у хозяина. На
коллегии генерал огласил цифры: на одного опера в среднем приходится
семьдесят семь нераскрытых, а у одного следователя - до восьмидесяти дел в
производстве.
- У нас ненамного веселей... Дома как? Прибавления семейства не
ожидаешь?
- Дома нормально. Ожидаю, - Агрба весело сощурился.
- Сколько же у тебя? Трое?
- Да. Ждем с Надькой четвертого... Ну а ты как? Женился?
- На ком, Джума?
- Ну на этой кадре... ты с нею уже года два. Катерина, кажется?
- Есть такая. Боюсь детей заводить, потому и не женился, - подмигнул
Скорик. - Сопли, вопли, шоколадные конфеты, размазанные по всем вещам.
Начну бить - лишат отцовства.
- С шоколадом сейчас не разгонишься, дорогой, так что не бойся.
- На, читай, - Скорик достал из сейфа папку с делом.
Пока Агрба читал и что-то себе выписывал, Скорик куда-то
названивал...
- Понятно, - Агрба закрыл папку. - Правда, не очень. Приехала с
Назаркевичем. С кем уехала, куда? С Назаркевичем ты встречался?
- Он в больнице, ногу разбил, вроде в аварию попал.
- А где уверенность, что он вернулся в тот же день?
- Это со слов секретарши, вернее с его слов, он ей так сказал,
"Кубракову отвез и вернулся к вечеру домой".
- А может он переночевал у кого-нибудь в Богдановске. Исключаешь?
- Нет. Вот это и проверь. Надо бы и на машину взглянуть. И придется
тебе сгонять завтра с утреца в Богдановск. Тамошние сыскари ребята
хорошие, но тебя я люблю больше.
- Это я уже понял. Сам-то чем займешься?
- С институтскими людьми надо встретиться.
- А что Войцеховский говорит?
- Пока лишь то, что есть в деле... Но, Джума...
- Ты знаешь, я не резинщик. Только позвони Проценко, чтоб он мне
больше ничего не подвешивал. Он ведь как? Получит от руководства разгон -
сразу меня достает... Давай мне адрес Назаркевича...
Дом, в котором жил Назаркевич - облупленная пятиэтажка - стоял в
глубине двора. Детские качели, загородка для мусорных баков. За домом
полуобвалившийся забор, за ним - пустырь. Впритык к забору два
металлических гаража. Между ними машина, накрытая брезентом. Оглядевшись,
Агрба быстро приподнял брезент, посмотрел на номер. Машина Назаркевича. В
ГАИ Агрба загодя узнал цвет, номер и модель "жигуленка", принадлежащего
Назаркевичу. Джума вошел в подъезд, поднялся, позвонил в дверь. Никто не
отозвался. Он стоял долго, несколько раз нажимал кнопку. Безрезультатно.
Потом позвонил в дверь рядом. Вышел мужчина в майке и полосатых пижамных
брюках.
- Вам кого?
- Я к Сергею Матвеевичу. Что-то не открывает.
- Их дома нет. Наталья Даниловна к нему в больницу поехала.
- А что с ним?
- Колено сильно зашиб, в аварию попал. А вы кто будете?
- Знакомый... Он в какой больнице? Не знаете?
- Чего ж не знаю, я сам отвозил его на своей машине?! В 4-ю
городскую, в травматологию...
Спускаясь по лестнице, Агрба думал, что надо было спросить, где, при
каких обстоятельствах Назаркевич повредил колено и когда вернулся из
Богдановска: в тот же день или после. Сосед Назаркевичей мужик
разговорчивый, видно, отношения между ними хорошие, так что мог знать и
это. Но поразмыслив, майор пришел к выводу, что поступил правильно,
воздержавшись: нельзя слишком "давить на газ", эдакое неумеренное
любопытство настораживает. Люди замыкаются...
Выйдя во двор, Джума посмотрел в сторону гаражей. Велик был соблазн
взглянуть на автомобиль, покрытый до земли выгоревшим брезентом, но
появился народ - люди возвращались с работы, на качелях молодая мамаша
катала девочку лет четырех. Так не солоно хлебавши, Агрба двинулся к
трамвайной остановке.
Джума шел по больничному коридору в сопровождении врача-ординатора,
накинув на плечи халат.
- Здесь, - сказал врач, останавливаясь у двери в палату. - Он в левом
углу у окна. Я вам не нужен?
- Нет...
Джума вошел и сразу скис: в палате шесть коек, на каждой лежал
больной, у одних руки и торс в гипсе, в каких-то металлических
конструкциях, у других - ноги подвешены в блоках. Агрба подошел к постели
Назаркевича. Сесть было некуда - два стула на всю палату, оба заняты
банками, книгами, тарелками, крышками.
- Здравствуйте, Сергей Матвеевич, - склонившись, тихо сказал Джума. -
Я из ГАИ. Вы уж извините, что наведался, я ненадолго.
- Что за срочность? - хмуро спросил Назаркевич.
- Есть пара вопросов... Во вторник, пятнадцатого, вы попали в аварию.
Так? - почти шепотом спросил Джума.
- Не во вторник, а в среду.
- Но в Богдановск-то вы ездили во вторник?
- В тот же день и вернулся. А в среду утром опять поехал. Тогда и
произошло.
- Вы один ездили?
- Когда?
- Ну, во вторник, в среду.
- Во вторник с начальницей, в среду один.
- Она вернулась с вами во вторник?
- Нет. Осталась в Богдановске.
- А в среду?
- Я не доехал до Богдановска. А в чем, собственно, дело? - начал
раздражаться Назаркевич.
В это время открылась дверь, в палату вошли два врача, а с ними
стайка студентов. Джума понял, что дальнейшее пребывание здесь уже
бессмысленно.
- Выздоравливайте, Сергей Матвеевич.
- Постараюсь, - Назаркевич повернул голову к стене...
Спускаясь по ступенькам и идя затем к трамвайной остановке, Джума
пытался разгадать вопрос Назаркевича "А в чем, собственно, дело?" Темнит,
или ничего не знает, или - что?..
Только около восьми вечера Скорик ушел из прокуратуры. Домой добрался
в половине девятого уставший и голодный. Войдя в квартиру, понял, что
здесь Катя: в коридоре стояла ее хозяйственная сумка, а из кухни слышны
были какие-то Катины движения у плиты. Он пошел на кухню.
- Привет. Давно пришла?
- Минут сорок.
Они поцеловались.
- Есть хочу, - сказал он.
- Уже жарю картошку. Купила охотничьих сосисок.
- На чем жаришь? У меня ни кусочка масла не было.
- Я достала бутылку подсолнечного.
- Видишь, как хорошо, что у тебя свой ключ! Иначе я бы сидел сегодня
голодный.
- И злой.
- Конечно. Я плохо переношу голод.
- Знаю. Ставь тарелки, нарезай хлеб. В сумке у меня свежий батон...
После ужина он ушел в комнату, уселся в кресло просматривать газеты,
скопившиеся за два дня. Катя купалась, Скорик слышал, как в ванной
шелестели струи воды, попадая на целлофановую занавеску...
Потряхивая влажными волосами, Катя вышла в синем махровом халате,
перехваченным в талии поясом. Она уселась в кресло напротив, отбросив полы
халата, высоко положив ногу на ногу, и принялась маленькой кисточкой из
пузырька покрывать ногти лаком. Запахло ацетоном. Скорик любил этот запах,
любил наблюдать за Катей во время этой процедуры. И сейчас, глядя поверх
газеты на ее ноги, обнаженные почти до бедер, наблюдая, как очередной раз
проведя осторожно кисточкой, Катя ждет, чтоб высох лак, он вдруг подумал:
"Интересно, будет ли все это меня занимать, если мы поженимся и я привыкну
к ее каждодневному присутствию в этой квартире?"
- Ты чего уставился? - она неожиданно перехватила его взгляд и
инстинктивно затолкала полы халата меж колен.
- Да так, - улыбнулся он.
Они познакомились три года назад. Биохимик по профессии, Катя
работала в научно-исследовательской лаборатории судебных экспертиз,
Скорику иногда приходилось туда обращаться. Там впервые увидели друг
друга...
- Стели, ложись, я подожду пока лак просохнет.
Он поднялся, пошел к постельной тумбе...
12
Ох, как не хотелось ему сегодня идти в институт опрашивать людей,
которые через несколько часов должны отправиться на похороны. Скорик
понимал, что сотрудники института не охвачены вселенской печалью - не все
к Кубраковой одинаково относились, как и она к ним, кто-то ее любил,
кто-то уважал, кто-то был равнодушен, а кто-то, он не сомневался, не
терпел, может даже и ненавидел. Все это естественно. И все же атмосфера
траура в той или иной мере коснулась каждого, что по его мнению, создавало
для него определенное психологическое преимущество, которое может
исчезнуть через два-три дня, начни он вызывать официально этих людей на
допросы в качестве свидетелей. Начать Скорик хотел с директора института -
Яловского, а затем по списку, который он составил со слов секретарши...
Скорик вошел в директорскую приемную в пять минут десятого, в тот
момент, когда Яловский выходил из кабинета. Задержав его, Скорик объяснил
цель своего прихода и увидел, как недовольно скривилось лицо Яловского. Но
Скорик был готов к подобной реакции со стороны каждого, с кем собирался
тут собеседовать.
- Извините, я не могу сейчас, - сказал Яловский. - Срочно еду в
облисполком, там ждут. Да и вообще сегодня... У нас ведь похороны...
- Знаю, - суховато ответил Скорик. - Но я ведь не посудачить пришел.
- Может, начнете с кого-нибудь другого, а через день-два я к вашим
услугам.
- Пусть так.
- Располагайтесь в моем кабинете... Ольга Викторовна, - повернулся он
к секретарше. - Товарищ из прокуратуры... Помогите ему, он устроится в
моем кабинете, - попрощавшись, Яловский торопливо вышел...
По просьбе Скорика секретарша приглашала тех, кого он называл. К двум
часам он закончил, в институтском буфете выпил стакан кофейного цвета
бурды, съел два пирожка с повидлом и вышел на улицу. Стоя на
противоположной стороне, смотрел; когда ближе к трем часам начали выходить
сотрудники, они группировались кучками, курили, беседовали. Потом вынесли
венки, люди стали рассаживаться по автобусам. Народу собралось много.
Заиграл оркестр. Вынесли гроб. В толпе Скорик выделил женщину в черном,
седые волосы выбились из-под тонкой траурной косынки, белое лицо,
покрасневшие отрешенные глаза. Ее вел под руку невысокий худощавый майор.
Скорик понял: мать и брат Кубраковой. Никому незнакомый, Скорик сел в один
из автобусов на заднее сидение...
Похороны проходили по известному советскому ритуалу: выступавшие на
кратком траурном митинге говорили, что Кубракова была сама справедливость,
сама доброта, сама отзывчивость, сама душевность и так далее. И как всегда
в таких случаях добрая половина слов была неискренней, а то и просто
ложью. Скорик стоял на холмике под сосной, глядя издали.
Когда все закончилось, музыканты отошли в сторону, тромбонист,
разобрав инструмент, стряхивая из него на траву слюну; закурили
кладбищенские рабочие, звякая лопатами, счищая с них налипшую землю. И все
это было как сигналом: все потянулись к аллее, а по ней - к выходу; пошел
и Скорик, вслушиваясь в разговоры, ухватывая обрывки фраз: "Баба она была
талантливая", "Крутая, все у нее там ходили на цыпочках", "Она и Яловского
пыталась подмять", "А что говорят: утонула или убийство?", "Неужто кого-то
так допекла?", "Это она умела", "Что ни говори, организатор она сильный,
не то, что наш размазня", "И людей давить умела, прости Господи...".
Стоя у ворот, Скорик дождался майора Кубракова, мать шла чуть сзади,
под руки ее вели Света и еще какая-то женщина.
- Извините, пожалуйста, - Скорик шагнул к майору. - Моя фамилия
Скорик, я из прокуратуры, следователь. Понимаю, что сейчас вам не до меня.
Я веду это дело...
Майор долгим взглядом обмеривал лицо Скорика, затем спросил:
- Что требуется?
- Побывать у вас, поговорить с вашей мамой.
- Но не сегодня же!
- Разумеется. Но тянуть тоже нельзя... Для пользы дела, - добавил
Скорик.
- Приходите завтра. Я уговорю маму, - и не прощаясь, отошел.
Вернувшись в прокуратуру, Скорик устало сел за стол.
- Ну, как у тебя движется? - спросил коллега.
- Вяло, - он достал из кейса бумаги - результат своих разговоров с
сотрудниками института.
Улов был почти нулевым. Трошкин - начальник отдела кадров,
подполковник в отставке. "У нас никто не конфликтует...", "Коллектив
здоровый...", "Профорганизация ведет работу в моральном плане...". И
дальше - в том же духе. Не человек - амеба. Усманов - снабженец. Кубракова
его не приняла, тут же отправила к заму по общим вопросам. Бобошко -
инженер из группы оформления документации - оказалась женщиной, к тому же
предпенсионного возраста. Дзюбан - сотрудник патентного отдела - мужчина
лет сорока, на протезе, ногу потерял в детстве в железнодорожной
катастрофе. Вечтомова - инженер сектора оперативного анализа и
планирования - молодая, тщедушная, в очках с толстенными линзами, зрение,
наверное, минус 10-12, за пределом трех метров, пожалуй, ничего не видит.
Никто из них, заходивших к Кубраковой или интересовавшихся ею накануне ее
отъезда и в дни ее отсутствия не годились в "герои" сюжета. Лишь двое еще
как-то могли "претендовать" на это - Назаркевич и электрик Лагойда. Но
Назаркевич в больнице, с ним должен встретиться Агрба. Что же до
Лагойды...
Скорик перечитал запись своего разговора с ним:
"Когда вы в последний раз видели Кубракову?"
"За день до ее отъезда".
"В связи с чем вы заходили к ней?"
"У них в лаборатории на компрессоре полетел трансформатор. Я нашел в
одном месте. Мне надо было сообщить ей, потому что за него заломили
большие деньги".
"Кто-нибудь присутствовал, когда вы были у нее?"
"Сотрудник лаборатории Назаркевич".
"А о чем они говорили?"
"Он спрашивал разрешения поехать на день в Богдановск".
"Он сказал зачем?"
"Сказал, что на мехстеклозавод".
"Потом, кажется, в четверг, вы справлялись у секретарши, не вернулась
ли Кубракова?"
"Да. Надо было решать с трансформатором, владельцы торопили. Теперь
на такие вещи спрос большой".
"Кубракова разрешила Назаркевичу поездку в Богдановск?"
"Разрешила. Ей тоже надо было туда, и он согласился взять ее".
"Что значит "согласился". Может, предложил, она все же его
начальница?"
"У них отношения не очень..."
"В каком смысле?"
"Ну если уж точно, как кошка с собакой"
"Откуда вы знаете о характере их отношений?"
"Об этом весь институт знает".
"На какой почве они враждуют?"
"Она вроде зажимает его, не дает ходу".
"И все-таки он согласился ее отвезти?"
"Сквозь зубы".
"На чем они поехали?"
"На его машине".
"Какая у него машина?"
"Тройка".
"А цвет?"
"Красная"...
Вот и все. Видел ее за день до отъезда. Интересовался у секретарши,
не вернулась ли еще. Ну и что?..
Он сидел, уставившись в бумаги, пытаясь за пределами ответов на свои
вопросы увидеть иной их смысл или какие-нибудь противоречия. Но ничего не
получалось. В списке невычеркнутым оставался Назаркевич. Скорик позвонил
Агрбе. Однако телефон молчал. Видимо, Агрба еще не вернулся...
Я нервничаю - в пачке осталось четыре сигареты, а идти в магазин
неохота! Скоро Рождество, а за окном серый унылый день, дождь со снегом,
ревет тяжелый каток, заравнивая дымящийся асфальт, насыпанный прямо в
лужи. Два мужика в оранжевых безрукавках, сбрасывая совковыми лопатами с
самосвала асфальт, смеются. Чему? Может быть бессмысленности своей работы?
Через дорогу вижу, как сосед вставляет в окна своей квартиры в бельэтаже
раздвижные решетки. На нашей улице многие жители первых этажей уже
проделали эту операцию: квартирные кражи пошли по городу, словно ветрянка
в детском садике. Выглядят эти зарешетченные окна, как тюремные. "Камерная
жизнь", - пошутил сосед...
А я в свободное от посещений суда, следственного изолятора,
прокуратуры время, пишу. Председатель областного суда, мой бывший
сокурсник по юрфаку, разрешил мне взять из архива дело Кубраковой. Правда,
не домой. Выпискам из него я занимаюсь в полуподвальной комнате, где лежат
кипы чистых бланков, пачки новеньких папок, коробки с копировальной
бумагой, катушки с лентой для пишущих машинок и прочая канцелярская
дребедень. Тут царствует завхоз, высвободивший мне в уголке стол. Здесь
тихо, никто не мешает, не задает вопросов, не заглядывает через плечо.
Плохо только, что курить приходится выходить на улицу...
Итак, вернемся в тот июнь. Однажды вечером раздался междугородный
телефонный звонок. Неля - моя суетливая, настырная троюродная сестрица из
Харькова сразу пошла в атаку:
- Ты меня хорошо слышишь?
- Слышу, слышу.
- Как живешь? У тебя все в порядке?
- В порядке, - ответил я, понимая, что это было пустое предисловие.
- Что у вас там произошло? Что случилось с Кубраковой?
- С какой Кубраковой?
- Ну завлаб НИИ металловедения! Я приезжала к вам на ее симпозиум...
До нас дошли слухи, что она погибла. Это правда?
- Не знаю никакой Кубраковой, ни о том, что с нею случилось, -
раздраженно ответил я. - А в чем, собственно, дело? Это твоя подруга?
- Нет, мы мало знакомы. Но я не люблю слухов. Я хочу знать все точно.
У тебя есть связи в прокуратуре. Выясни! - командовала она. - Это
во-первых. Во-вторых, я оставляла ей свою статью. Она обещала прочитать и
сделать пометки. Мне важно получить ее ради этих заметок. Очень прошу,
займись этим немедленно!
- Ты понимаешь, о чем просишь?! - вскипел я. - Даже если по случаю
гибели твоей Кубраковой возбуждено дело, меня к нему никто и близко не
допустит. И никого об этом просить не стану!
- Но ты же известный адвокат! - давила Неля. - В конце концов у тебя
есть какие-нибудь родственные чувства, элементарные обязанности перед
близкими.
- Есть, есть, - успокоил я ее, хотя она прекрасно знала, что мы друг
к другу никаких особых родственных привязанностей не испытывали. -
Единственное, что могу - это попытаться что-нибудь узнать о твоей статье,
- сказал я, понимая, что она не отвяжется.
- Обещаешь?
- Обещаю попытаться. Никаких гарантий.
- И если можно - подробности о гибели Кубраковой, - уже льстиво
попросила она.
- Я уже тебе все сказал!
- Какой ты все же... Ну ты же меня знаешь... Мне так хочется...
- Все, Неля! До свидания, - опустил я трубку.
"Господи! - подумал я, остывая. - На кой черт в Харькове знать
подробности о гибели какой-то Кубраковой, с которой у нее шапочное
знакомство!" И тут я представил себе торжество Нели, когда она полушепотом
кому-нибудь сообщит: "Только между нами. Информация абсолютно достоверна,
мне по секрету сообщил мой брат. Он известный адвокат"...
Кажется, дней через десять я был в областном суде по каким-то своим
делам. Закончив их, спустился ниже, где была прокуратура и вспомнив
просьбу Нели о статье, решил заглянуть к Щербе - авось что-нибудь выясню,
хотя уверенности не было никакой: во-первых, возбуждено ли вообще дело по
факту гибели Кубраковой, а если и возбуждено, то оно могло быть в любой из
районных прокуратур города или в городской, о чем Щерба мог вообще не
знать...
Я постучал в его дверь, и не дожидаясь ответа, вошел. Напротив Щербы
сидели Скорик и прокурор-криминалист Войцеховский. Они о чем-то спорили.
- Садись, Артем Григорьевич, я скоро освобожусь, - кивнул мне Щерба.
Чтоб не создавать неловкость своим присутствием, я достал из кейса
свежий номер "Аргументов и фактов", принялся читать, и хотя не
прислушивался к их разговору, все же уловить какие-то детали его мог.
Говорил Войцеховский:
- ...Я был на кафедре патологической анатомии и судебной экспертизы.
Эти светила категорически утверждают, что установить его наличие в крови и
тканях невозможно. У нас во всяком случае. Может в Москве и есть
какой-нибудь мудрый гематологический институт, но попробуй туда доберись,
да и там, как говорят наши патологоанатомы, вряд ли определят. Это
во-первых, во-вторых, мое предположение всего лишь плод умопостроений, нет
у нас никаких реальных оснований считать его надежным. Так что эксгумация
бессмысленна, - завершая какой-то предыдущий разговор, произнес
Войцеховский.
- Я еще раз перечитал допрос Яловского, - сказал Щерба. - Все
скользко, вроде что-то и пощупать можно, а прикоснешься - утекает меж
пальцев, как желе...
Потом что-то сказал Скорик, а Щерба спросил:
- Когда он выписывается из больницы?..
В это время зазвонил телефон, Щерба снял трубку, и я понял, что он
увяз в долгом разговоре. Поскольку никакой срочности у меня не было,
дальнейшее сидение в этом кабинете становилось малоприятным. Поднявшись, я
помахал ему рукой, а он прижав трубку щекой к плечу, сделал жест, мол
извини, задергали...
Много позже обрывки слышанного в тот день всплыли из запасников
памяти и я найду им место в своем повествовании...
Майор Агрба легко завязывал знакомства, умел их сохранять,
поддерживать. И если многие его коллеги отправлялись в командировки в
районы области тряскими, провонявшимися бензином и потом рейсовыми
автобусами, то Джума Агрба ездил на "персональных" машинах: накануне
звонил знакомому руководителю предприятия или хозяйства. Поговорив о
жизни, он приступал к главному: "Понимаешь, дорогой, надо срочно
проскочить в район. Что предложишь?" - И "предлагать" приходилось: "Могу
только "уазик". - "Прекрасно!" Агрба не нахальничал, у одного и того же
начальника одалживался не более трех-четырех раз в год. Но поскольку
номерами телефонов таких полуприятелей у него был исписан почти весь
алфавит блокнота, подобные просьбы никогда не отвергались и автобусами
Джума не ездил...
Встав в половине шестого утра, Агрба плотно позавтракал (еда в доме
была культом, и время суток тут не имело значения), с наслаждением закурил
и вышел ждать машину, на этот раз обещанную директором межобластного
комбината "Укрбытреклама". Ровно в шесть подкатила потрепанная и
перекрашенная в серый цвет "Волга". Майор уселся на заднее сидение. Тут
был простой расчет: пока выберутся за город, поболтать с шофером, чтобы
расположить его к себе, а на трассе вольготно раскинуться и заснуть: два
часа сна для сыщика тоже иной раз подарок, иди знай, сколько за сутки
достанется такой благодати!..
Миновали путепровод к аэропорту, за которым начиналась трасса.
Умиротворенный Агрба прикрыл глаза, но прежде чем вырубиться, с ощущением
тревоги вспомнил свой вчерашний неудачный поход на квартиру к Назаркевичу,
покрытую брезентом машину во дворе, которую так и не удалось осмотреть.
"Не опоздать бы с этим Назаркевичем, не упустить бы чего", - подумал он,
но постарался успокоить себя мыслью, что едет на место происшествия, а это
главное...
Начальник угрозыска Богдановска Мотрич ждал Агрбу у себя. Они были
хорошо знакомы.
- Садись, Джума, - предложил Мотрич.
- Как жизнь, Ярослав? - отряхнув брюки, уселся Агрба. - Анекдоты
новые есть?
- Какие тут анекдоты?! - махнул рукой Мотрич.
- Что-нибудь из колхозной жизни.
- Вся наша жизнь анекдот.
Агрба потянулся к графину с водой.
- Подожди, - остановил его Мотрич, достал из тумбочки бутылку
минеральной.
Агрба накрыл ее ладонью, обручальным кольцом сорвал металлическую
крышечку и выпил в два приема.
- Если нет анекдотов, давай про нашу с тобой жизнь, - Агрба поставил
стакан и вытер ладонью рот, а ладонь о брюки.
- Были на мосту. Там ничего. Пошли по тому участку, который высчитал
Войцеховский. - И вот, - Мотрич достал из ящика письменного стола очки -
большие, такой красивой оправы Агрба никогда не видел, а уж он повидал
этого добра! - В траве, на берегу, недалеко от обрыва, - уточнил Мотрич.
Агрба приблизил очки к глазам, взял газету, лежавшую на столе. Буквы
выросли в несколько раз.
- Сильные стекла... Импортная, - сказал он, разглядывая оправу. -
Итальянская, - провел пальцем по рельефной надписи на дужке. - У нас такая
на руках под тысячу теперь тянет. Но и за "бугром" они дорогие, до 120-150
зелененьких... Отметили, где нашли?
- Да.
- Что еще?
- Больше ничего. Ищем свидетелей, но все не то.
- Давай съездим туда, где эти очки лежали...
"Волгу", на которой Джума прибыл, он тут же отправил, как и обещал
владельцу, а сейчас вчетвером - он, Мотрич, лейтенант - следователь района
и сержант-шофер тряслись на милицейском "уазике"; машина, видно, давно
отслужила свое, в ней тарахтело все, что только было возможно, что-то
рявкало в коробке скоростей при переходе со второй на третью. Агрба
вспомнил слова Войцеховского: "Между 15-м и 17-м километрами". На
пятнадцатом они и свернули на грунтовку в месте, где стоял железный
покосившийся столб со знаком "правый поворот запрещен".
- Нарушаем, - Агрба указал на знак.
- Этой дорогой давно не пользуются, - ответил Мотрич. - Раньше по ней
с карьера шли самосвалы со щебенкой и песком. Карьер давно выработан,
закрыт.
- Что же знак не снимаете? - спросил Джума.
- Пусть торчит, меньше будут ездить
...Закладка в соц.сетях
