Жанр: Детектив
Пан
...голые, только
повязка на бедрах из тряпицы или листьев, а у женщин еще и короткие
юбочки. Дети все бегают нагишом день и ночь, животы большущие и лоснятся.
- Женщины чересчур жирны, - сказал Глан.
Не спорю, женщины были чересчур жирны, и, возможно, вовсе даже я, а не
Глан первым это заметил, словом, не важно; оставляю ему честь такого
открытия. И потом не все же они без исключения безобразны, при том что
лица в самом деле толсты и вздуты; я, кстати говоря, познакомился с одной
полутамилкой, длинноволосой и белозубой, так она была премиленькая и лучше
всех. Я наткнулся на нее раз вечером, она лежала на краю рисового поля, в
высокой траве, лежала на животе и болтала ногами. Мы с ней столковались,
мы расстались уже под утро, и она не пошла домой, а решила сказать
родителям, будто ночевала в соседнем селенье. Глан тот вечер провел с
двумя какими-то девушками, совсем молоденькими, возможно, не старше десяти
лет. И с такими-то он мог дурачиться, пить рисовую водку, - вот вам его
вкус!
Дня через два мы отправились на охоту. Мы прошли чайными плантациями,
рисовыми полями, лугами, миновали селенье и пошли берегом, мы углубились в
лес из чудных, непонятных деревьев. Бамбук, манго, тамаринд, тик, соляное
дерево, камедное и бог знает что еще, мы во всем в этом оба мало смыслили.
Но вода в реке была очень низкая и так всегда и держится до самых дождей.
Мы стреляли диких голубей и кур, а ближе к вечеру видели двух пантер; над
головами у нас летали попугаи. Глан стрелял чудо как метко, никогда не
промахивался; но у него ведь и ружье было лучше моего, и все равно я тоже
много раз чудо как метко попадал. Я, однако, не имею манеры хвастаться, а
Глан часто говорил: "Этой я целюсь в голову, а этой попаду в хвост". Так
он говорил перед выстрелом, и когда птица падала, оказывалось, что он
попал именно в голову или в хвост. Когда мы наткнулись на тех двух пантер,
Глану взбрело на ум уложить их из дробовика; но я отговорил его, поскольку
уже темнело, а патроны у нас почти все вышли. Вообще же я думаю, ему
просто покрасоваться хотелось, вот, мол, я какой храбрец, из дробовика
пантер стреляю.
- А жаль, что я не выстрелил, - сказал он мне. - Все ваше несносное
благоразумие. И зачем? Хотите долго жить?
- Польщен, если вы считаете, что я благоразумней вас, - ответил я.
- Ну, не будем ссориться из-за пустяков, - сказал он тут.
Это его слова, не мои; захоти он поссориться, за мной бы дело не стало.
Меня уже тогда начало бесить его легкомыслие и эта его неотразимость.
Накануне, например, я совершенно спокойно шел с Магги, своей знакомой
тамилкой, оба мы были в превосходном расположении духа. Глан сидит подле
хижины, он кивает нам и улыбается; Магги увидела его тогда в первый раз и
давай меня о нем расспрашивать. И такое он впечатление на нее произвел,
что мы вскоре и расстались, разошлись в разные стороны.
Когда я рассказал все Глану, он изобразил дело так, что это, мол, все
мои выдумки. Но я ему все запомнил. Ведь улыбался-то он не мне, когда мы
шли мимо хижины, он улыбался Магги.
- Что это она все жует? - спросил он меня.
- Не знаю, - ответил я. - Верно, на то ей и зубы, чтоб жевать.
Эка новость, я и сам знал, что Магги все жует, я сразу обратил на это
внимание. Но она не жевала бетель, зубы у нее были и без того белее
белого, нет, она имела обыкновение жевать что ни попадя - сунет в рот и
жует, будто это вкусно. Что угодно жевала - деньги, клочки бумаги, птичьи
перья. Ну и что тут зазорного? Все равно она оставалась первой местной
красавицей. Просто Глан мне завидовал. Ясное дело.
На другой вечер, правда, мы с Магги помирились и про Глана больше не
говорили.
3
Прошла неделя, мы каждый день ходили на охоту и настреляли уйму дичи.
Раз утром, едва мы вошли в лес, Глан схватил меня за руку и шепнул:
"Стойте!" Тут же он вскидывает ружье и стреляет. Оказывается, он убил
молодого леопарда. Я бы тоже мог его убить, да Глан захватил эту честь
себе и выстрелил раньше. "Ну и хвастаться же будет!" - подумал я. Мы
подошли к зверю, пуля уложила его на месте, разорвала левый бок и засела в
спине.
Я не выношу, когда меня хватают за руку, потому я сказал:
- Я бы тоже мог так выстрелить.
Глан посмотрел на меня.
Я повторяю:
- Вы что, сомневаетесь, что я бы мог так выстрелить?
Глан опять не отвечает. Он лишний раз выказывает ребячество и опять
стреляет в мертвого зверя, уже в голову. Я смотрю на него в совершенном
недоумении.
- Вот, - поясняет он. - Мне неловко, что я попал ему в бок.
Видите ли, его тщеславию мало такого простого выстрела, вечно ему надо
выставиться. Вот глупость! Но мне-то какое дело, я не собирался его
уличать.
Вечером, когда мы вернулись с убитым леопардом, нас окружили туземцы.
Глан, правда, сказал только, что мы подстрелили его утром, и больше не
распространялся. Тут же была и Магги.
- А кто его убил? - спросила она.
- Сама видишь, тут две раны, мы убили его еще утром. - И он перевернул
тушу и показал ей обе раны, на боку и в голове.
- Вот тут прошла моя пуля, - сказал он и показал на дырку в боку; из-за
его глупости получалось, будто я попал в голову. Я не удостоил поправлять
его, к чему? Потом Глан стал потчевать туземцев рисовой водкой и поил
всех, кому не лень.
- Значит, они вместе его убили, - тихонько проговорила Магги, но
смотрела она все время на одного Глана.
Я отвел ее в сторонку и сказал:
- Что ты все на него смотришь? А меня не видишь, что ли?
- Вижу, - ответила она. - Послушай, я сегодня приду.
Как раз на другой день Глан и получил то письмо. Это я о письме,
которое пришло пароходом, а потом сто восемьдесят миль кружило по суше.
Письмо было надписано женской рукой, и я смекнул, что, верно, оно от его
прежней подруги, высокопоставленной дамы. Прочтя письмо, Глан нервически
расхохотался и дал посыльному на чай за то, что тот его доставил. Скоро,
однако, он снова примолк, помрачнел и весь день сидел сложа руки и
уставясь в одну точку. Вечером он напился пьян в компании со старым
туземным карлой и его сынком, он и меня обнимал и все требовал, чтобы я
тоже выпил.
- С чего это вы сегодня так любезны? - спросил я.
Тут он громко засмеялся и сказал:
- Забрались мы с вами в эту самую Индию и охотимся, а? Ну, не
смехотворно ли? Так выпьемте же за все царства мира и за всех хорошеньких
женщин, замужних и незамужних, близких и дальних. Ха-ха! Подумайте! Мужняя
жена - и предлагается мужчине, мужняя жена!
- Графиня! - сказал я едко. Я сказал это очень едко и попал в самую
точку. Он оскалился, как собака, потому я и говорю с уверенностью, что
попал в самую точку. Потом он вдруг нахмурился, у него задергались веки,
видно, спохватился, не слишком ли много выболтал, будто кому нужна его
несчастная тайна. Но тут как раз к нашей хижине подбежало несколько
ребятишек с криками:
- Тигры! Ой, тигры!
У самой околицы, в кустах, как идти к реке, тигр схватил ребенка.
Глану, недаром он раскис и вдобавок напился, этого было достаточно, он
тотчас схватил винтовку и бросился к кустарнику, даже головы не покрыл.
Интересно, однако, узнать, отчего он взял все же винтовку, а не дробовик,
раз уж он такой храбрый? Ему пришлось переходить реку вброд, что
небезопасно, правда, река-то, надо сказать, перед дождями почти совсем
пересохла. Скоро я услыхал два выстрела и следом за ними третий. Три
выстрела по одному зверю! - подумал я; двумя выстрелами можно уложить
льва, а здесь ведь тигр всего-навсего! Но и три выстрела были напрасны,
ребенок был разодран в клочья и почти съеден, когда подоспел Глан; не будь
он так пьян, он бы и не пытался его спасать.
Всю ночь он прокутил в соседней хижине с одной вдовой и двумя ее
дочками; уж не знаю, с кем именно из них.
Два дня потом Глан и часа не был трезв, и собутыльников нашлось
предостаточно. Он зазывал и меня, он уже не соображал, что говорит, и
заявил, будто я к нему ревную.
- Вас ослепляет ревность, - говорит.
Ревность! Это я-то ревную!
- Помилуйте, - говорю, - я ревную! Да с чего бы я стал ревновать!
- Нет, нет, конечно, вы не ревнуете, - ответил он. - Кстати, я сегодня
видел Магги, она жевала, как всегда.
Я прикусил язык и отошел.
Мы снова стали ходить на охоту. Глан чувствовал, что виноват передо
мной, и попросил у меня прощения.
- А вообще-то мне все надоело до смерти, - сказал он. - Хорошо бы вы
как-нибудь промахнулись и всадили мне пулю в затылок.
"Небось снова письмо графини ему покоя не дает", - подумал я и ответил:
- Что посеешь, то и пожнешь.
С каждым днем он делался все мрачней и тише, пить он перестал, но и не
говорил ни слова; щеки у него ввалились.
Однажды я вдруг услыхал смех и болтовню у себя под окном, выглянул, а
там Глан, опять с самой беззаботной миной громко разговаривает с Магги.
Все свои чары в ход пустил. Видно, она шла прямо из дому, а он ее
подстерег. Стоят и любезничают под самым моим окном, и хоть бы что!
Я прямо-таки затрясся, схватил ружье, взвел курок, но тут же опустил
ружье. Я вышел, взял Магги за руку, мы молча пошли по поселку; Глан тотчас
скрылся в хижине.
- Опять ты с ним говорила, зачем? - спросил я у Магги.
Она не отвечала.
Мне стало тошно, сердце колотилось безумно, я едва переводил дух.
Никогда еще не видал я Магги такой красивой, я и белой девушки такой
красивой никогда не видал, и я совершенно забыл, что она тамилка, я вообще
ни о чем, кроме нее, уже не помнил.
- Скажи, - попросил я, - почему ты с ним говорила?
- Он мне нравится, - ответила она.
- Он тебе нравится больше меня?
- Да.
Ну вот, пожалуйста, он ей нравится больше меня, а чем я хуже? Ведь как
я всегда к ней был добр, вечно совал ей деньги и подарки, а он?
- Он над тобой смеется, говорит, что ты жуешь, - сказал я.
Она было не поняла, но я растолковал ей, что вот у нее привычка все
совать в рот и жевать, а Глан из-за" этого над ней насмехается. Наконец
мне удалось произвести на нее некоторое впечатление.
- Послушай, Магги, - сказал я далее, - ты будешь моей навеки, хочешь? Я
все обдумал: ты поедешь со мной, когда я буду уезжать, я возьму тебя в
жены, слышишь, и мы поедем ко мне на родину и там будем жить. Ну как?
Это тоже произвело на нее впечатление. Магги развеселилась и всю
прогулку болтала без умолку. Глана она упомянула только раз, она спросила:
- А Глан тоже с нами поедет?
- Нет, - ответил я, - он не поедет с нами. Ты жалеешь?
- Нет-нет, - быстро ответила она. - Я рада.
Больше она о нем не говорила, и я успокоился. И когда я ее позвал к
себе, она пошла.
Часа через два, когда я остался один, я вскарабкался к Глану и постучал
в тонкую тростниковую дверцу. Он был дома. Я сказал:
- Я пришел предупредить вас, что завтра нам, пожалуй, не стоит идти на
охоту.
- Отчего же? - спросил Глан.
- Оттого, что я за себя не ручаюсь, я могу вдруг промахнуться и всадить
вам пулю в затылок.
Глан не отвечал, и я спустился к себе. Ему бы в самый раз не идти со
мной на охоту после такого предупреждения; и потом, зачем он,
спрашивается, торчал с Магги у меня под окном, да еще громко с ней
любезничал? И вообще, почему бы ему не уехать на родину, если в письме его
и правда звали? Так нет же. Он ходил как потерянный, и все сжимал зубы, и
вскрикивал: "Ни за что! Ни за что! Лучше пусть меня четвертуют!"
И вот утром - это после такого-то предупреждения! - Глан стоит подле
моей постели и кричит:
- Пора, пора, старина! Погодка отличная! Как раз для охоты! А насчет
вчерашнего, так это вы чепуху городили.
Еще не пробило и четырех, но я тотчас вскочил и собрался, вольно же ему
было так небрежничать моим предупреждением. Я заряжал ружье у него на
глазах, а он стоял и смотрел. Вдобавок ко всему никакой такой не было
отличной погодки, напротив, накрапывало, так что он в буквальном смысле
слова надо мной издевался. Но я не стал ничего говорить.
Весь день мы плутали по лесу, каждый со своими мыслями. Мы так ничего и
не подстрелили, то и дело упускали дичь, нас ведь не охота занимала, а
совсем другое. Начиная с полудня Глан пошел несколько впереди меня, чтобы
мне было сподручней, или уж не знаю что. Шел перед самым дулом моего
ружья, но я и эту издевку снес. Мы воротились без происшествий. Я думал:
ничего, может, теперь немного окоротит себя и отстанет от Магги!
- Сегодня был самый длинный день в моей жизни, - сказал Глан вечером,
когда мы подошли к хижине.
Больше мы не сказали друг другу ни слова.
В последующие дни он был в самом мрачном духе, возможно, все из-за
письма.
- Я больше не могу, нет, я больше не могу! - вскрикивал он по ночам; на
весь дом было слышно. В своей угрюмости он дошел до того, что не отвечал
даже на самые любезные расспросы нашей хозяйки, и он стал стонать во сне.
"Да, не чиста у него совесть! - думал я. - И чего же это он домой-то не
едет! Ясно, тут мешала гордыня, как же это он вернется, когда его
прогнали!"
Я виделся с Магги всякий вечер, а Глан с нею больше не заговаривал. Я
заметил, что она перестала жевать, она совсем теперь не жевала, и я этому
радовался и думал: она уже не жует, одним недостатком меньше, и я ее за
это вдвойне люблю! Раз она спросила о Глане. Осторожно так спросила: он не
заболел? Не уехал?
- Если он не сдох и не уехал, - ответил я, - то уж, непременно,
валяется дома. Мне это решительно безразлично. Он мне осточертел.
Но когда мы подошли к дому, мы увидали Глана, он лежал на циновке,
заложив руки под голову и уставясь в небо.
- Да вон он, кстати, и лежит, - сказал я.
Магги тотчас подбежала к нему, я даже не успел ее удержать, и сказала
радостно:
- Я больше не жую, смотри! Ни перьев, ни денег, ни бумажек!
Тот едва глянул на нее и опять уставился в небо, а мы с Магги ушли.
Когда я принялся укорять ее за то, что она нарушила обещание и опять
заговорила с Гланом, она ответила, что, дескать, просто хотела его
осадить.
- А, это пожалуйста, - сказал я. - Но ты разве из-за него перестала
жевать?
Она не отвечала. Это еще что такое - не отвечать?
- Говори же, из-за него или нет?
- Нет, нет, - ответила она, - это я из-за тебя.
Ну, так я и думал. И зачем бы она стала что-то делать ради Глана?
Вечером Магги обещала прийти ко мне, и она пришла.
Она пришла в десять часов, я услыхал ее голос. Она вела за руку ребенка
и громко ему что-то говорила. Зачем она привела ребенка и зачем не входит
в дом? Я слежу за ней, и мне начинает казаться, что этот ее громкий
разговор с ребенком попросту сигнал, а еще я замечаю, что она не отрывает
глаз от чердака, от Гланова оконца. Кивнул он ей, что ли, или рукой
помахал, заслышав снизу ее голос? Одно ясно - когда говоришь с ребенком,
не к чему задирать голову кверху - такое-то уж я могу понять.
У меня появилось желание выскочить и схватить ее за руку, но она уже
отпустила ребенка, тот так и остался стоять, а сама вошла в нашу дверь. Ну
вот наконец-то, сейчас я ее отчитаю.
И вот я слышу, как Магги входит в дверь, ошибки быть не может, она уже
почти у моей комнаты. Но вместо того чтоб войти ко мне, она поднимается по
лесенке наверх, я это слышу, она карабкается на чердак, в каморку Глана,
о, я это очень даже слышу. Я распахиваю свою дверь настежь, но Магги уже
поднялась. За ней захлопывается тростниковая дверца, и больше я не слышу
ничего. Это все было в десять часов.
Я вхожу к себе, беру ружье, сажусь и заряжаю его, хоть дело уже к ночи.
В полночь я поднимаюсь наверх и подслушиваю у Глана под дверью, я слышу,
что там Магги, что они поладили, и я снова спускаюсь. В час я снова
поднимаюсь, но все уже тихо. Я жду под дверью, когда же они проснутся. Три
часа, четыре. В пять они проснулись. "Хорошо же", - подумал я, и больше я
ни о чем не думал, только о том, что вот, мол, они проснулись и как это
хорошо. Но тут донесся шум из комнаты хозяйки, и, опасаясь быть
застигнутым, я поспешил вниз. Глан и Магги проснулись, мне бы еще
послушать, но вот пришлось уйти.
Внизу я подумал: "Тут она прошла, она задела за мою дверь плечом, но
она ее не открыла, она поднялась по лесенке, вон она, эта лесенка, четыре
приступочки, и она по ним ступала". Постель моя была не смята, и я не стал
ложиться, я сел у окна и занялся ружьем. Сердце у меня не билось, оно
дрожало.
Через полчаса я снова слышу шаги Магги по ступенькам. Я приникаю к окну
и вижу, как она выходит из дому. На ней была ситцевая юбочка, которая даже
и до колен-то не доходила, а на плечах шерстяной шарф Глана. Больше на ней
ничего не было, а юбочка вся измялась. Она шла медленно, она всегда так
ходила, и даже не оглянулась на мое окно. Так и ушла.
Скоро вниз сошел Глан, с винтовкой, в полном снаряженье для охоты и
мрачный. Мне он не поклонился. Одет он был как-то особенно тщательно и
нарядно. "Нарядился, как жених", - подумал я.
Я тут же схватился и пошел за ним, и мы оба молчали. Первых двух
курочек мы нещадно разорвали в клочья, потому что стреляли из винтовок, но
все же кое-как зажарили их под деревом и съели, и все это молча. Так
подошло к полудню.
Глан крикнул:
- А вы точно зарядили? Вдруг на что нападем!
- Я зарядил! - крикнул я в ответ.
Тут он на мгновенье исчез за кустами. О, с каким бы счастьем я
пристрелил его сейчас, как собаку! Но куда спешить, пусть его походит с
такими вот мыслями, ведь он отлично же понимал, что у меня на уме, оттого
и спросил, зарядил ли я. И хоть бы сегодня, хоть сегодня не носился со
своей гордыней, ведь как нарядился, и новую рубашку надел; и физиономия в
высшей степени высокомерная.
В час дня, злой, бледный, он смотрит мне в лицо и говорит:
- Нет, это невыносимо! Да проверьте вы наконец, заряжено ли у вас, есть
ли там патроны?
- Лучше потрудитесь проверить собственное ружье, - ответил я. Но я ведь
прекрасно знал, отчего он все спрашивает про мое ружье.
И он снова отошел в сторону. Я достаточно ясно указал ему его место, и
он притих и повесил голову.
Час спустя я подстрелил голубя и снова зарядил ружье. Пока я заряжаю,
Глан стоит за деревом и смотрит, смотрит, действительно ли я зарядил, и
вскоре после этого он громко и отчетливо затягивает псалом и даже,
представьте, свадебный. "Поет свадебный псалом, нарядился, - думал я, -
видно, считает, что сегодня он особенно неотразим". И он пошел прямо
передо мной, свесив голову, тихим шагом, и все пел. Он опять шел прямо
перед самым моим дулом, видно, думал - ну вот сейчас, сейчас это должно
произойти, оттого я и пою свадебный псалом! Но ничего, однако, не
произошло, и, когда он кончил, ему пришлось-таки оглянуться.
- Этак мы сегодня не много настреляем, - сказал он и улыбнулся,
извиняясь передо мной за то, что пел на охоте. И даже тут улыбка его была
прекрасна, словно бы сквозь слезы, а губы у него в самом деле дергались,
хоть, конечно, и здесь была рисовка - вот, мол, улыбаюсь в такой решающий
час.
Я ему не баба, и он отлично понял, что меня такими штучками не
проймешь, он стал нервничать, кружил вокруг меня, то справа зайдет, то
слева, а то остановится и поджидает. В пять часов я вдруг услыхал выстрел,
и над левым моим ухом просвистела пуля. Я поднял глаза, Глан стоял в
нескольких шагах и смотрел на меня не отрываясь, его ружье дымилось. Что
ж, он хочет, что ли, пристрелить меня? Я сказал:
- Вы промахнулись, вы плохо стали стрелять.
Но он стрелял отнюдь не плохо, он не промахивался никогда, просто ему
хотелось взбесить меня.
- О черт, так отомстите же! - крикнул он в ответ.
- Всему свое время, - сказал я и стиснул зубы.
Так мы стоим и смотрим друг на друга, и вдруг Глан пожимает плечами и
кричит мне: "Трус!"
Ах, вот как, он еще будет меня называть трусом! Я вскинул ружье,
прицелился ему прямо в лицо и выстрелил.
Что посеешь, то и пожнешь...
И нечего семейству Глан продолжать розыски этого человека. Меня давно
бесит дурацкое уведомление о таком-то и таком-то вознаграждении за
сведения о покойнике. Томас Глан умер от несчастного случая, от шальной
пули на охоте в Индии. Суд занес его имя и дату кончины в протокол,
протокол подшили в папку, и в этом протоколе значится, что он умер, -
слышите вы! - умер, и умер именно от шальной пули.
Закладка в соц.сетях
