Жанр: Детектив
Мистерии
...тает даже жалкий
разум первого попавшегося агронома, не говоря уже о том, что такому
суждению противится элементарное человеческое чувство. Во-первых, Бьернсон
не меньший гений, чем Толстой. Он, Нагель, не очень-то высоко ставит
обычных вульгарных гениев, - да, видит бог, совсем невысоко, - но все же
надо признать, что их уровня Толстой достиг, тогда как Бьернсон поднялся
неизмеримо выше. Впрочем, это, конечно, совершенно не мешает Толстому
писать книги куда лучшие, чем большинство книг Бьернсона, но что из этого?
Ведь хорошие книги пишут датские капитаны, норвежские художники и
английские женщины. А во-вторых, Бьернсон - человек, ошеломляющая
личность, а не отвлеченное понятие. Да, он живой человек, из плоти и
крови, он шумит на нашей грешной земле, и ему нужно в сорок раз больше
жизненного пространства, чем простому смертному. Он вовсе не стремится
предстать перед людьми как некий сфинкс, не пытается окружить себя
величием и таинственностью, как Толстой в своей степи или Ибсен в своем
кафе. Сердце у него словно лес в бурю, он вездесущ и великолепно
развенчивает себя в глазах публики, смешиваясь с толпой в кафе "Гранд". Он
создан, так сказать, en masse, это - могучий дух, один из немногих,
рожденных быть вождем. Стоя на трибуне, он одним движением руки может
прекратить подымающийся свист. В его мозгу непрерывно возникают новые
мысли, им тесно, они рвутся наружу; побеждает он триумфально, ошибается
грубо, но и в том и в другом сказывается его личность, его дух. Бьернсон -
наш единственный поэт с подлинным вдохновением, с искрой божьей. В нем
вдруг начинает что-то звучать, какой-то пагудок, - словно едва уловимый
шелест колосьев летним днем, когда вдруг налетает ветерок, но ржаное поле
гудит себе и гудит, и вскоре уже ничего, ничего не слышишь, кроме этого
гула; так завораживают нас все переливы и движения его души - переливы и
движения гения. Рядом с Бьернсоном творчество, например, Ибсена кажется
чисто механической конторской работой. В стихах Ибсена нет ничего, кроме
рифм, со скрипом подогнанных друг к другу, а пьесы его, - это какая-то
древесная масса, кучи опилок, разделенных на акты. На кой черт это
нужно... Впрочем, довольно об этом, ваше здоровье, господа...
Два часа ночи. Минутка зевает. После трудового дня его клонит ко сну,
он устал от нескончаемой болтовни Нагеля, и он снова встает, чтобы уйти.
Когда он уже со всеми попрощался и доплелся наконец до двери, произошло
одно непредвиденное событие, которое его снова задержало, - событие, надо
сказать, совершенно ничтожное, но получившее вдруг в дальнейшем
огромнейшее значение: доктор проснулся, потянулся спросонья и из-за своей
близорукости ненароком опрокинул несколько стаканов; Нагель, который ближе
всех сидел к доктору, был весь облит шампанским. Он вскочил, стал, смеясь,
отряхивать мокрую грудь и громко прокричал "ура".
Минутка тут же поспешил на помощь, он кинулся со всех ног к Нагелю,
схватил салфетку, вытащил платок и стал вытирать Нагеля. Больше всего
пострадал жилет; если бы он только согласился снять его, снять буквально
на одно мгновенье, и тут же все будет в порядке. Но Нагель не пожелал
снимать жилета. От шума проснулся и адвокат и тоже завопил "ура", хотя и
не знал, что происходит. Минутка снова стал просить Нагеля снять жилет, но
Нагель только покачал головой. Потом он вдруг поглядел на Минутку, и при
этом ему явно что-то пришло в голову. Он мигом снял жилет и порывисто
передал его Минутке.
- Прошу вас, посушите его и оставьте себе, - сказал он. - У вас ведь
нет жилета. Молчите, тут не о чем говорить! Я дарю вам его от всего
сердца, дорогой друг.
Но так как Минутка все отказывался. Нагель сунул ему жилет под мышку,
распахнул дверь и дружески вытолкнул его из комнаты.
И Минутка ушел.
Все это произошло так стремительно, что никто, кроме Эйена, сидевшего
ближе всех к двери, ничего не заметил.
Адвокат в пьяном кураже предложил разбить остальные стаканы. Нагель
этому не воспротивился, и вот четверо взрослых людей стали забавляться
тем, что швыряли об стену один стакан за другим, пока все не перебили.
Затем они снова пили, но уже прямо из бутылок, горланили песни, как пьяные
матросы, и плясали, ставши в круг. Этот хмельной разгул не прекращался до
четырех утра. Доктор был пьян в стельку. Уже стоя в дверях, студент Эйен
обернулся к Нагелю и сказал:
- Но то, что вы говорите о Толстом, с тем же основанием можно сказать и
о Бьернсоне. Вы непоследовательны в своих оценках...
- Ха-ха-ха! - Доктор хохотал как одержимый. - Он требует
последовательности!.. В столь поздний час! Скажите, вы можете произнести
слово "энциклопедисты", мой дорогой? А как насчет "ассоциации идей"? Ну,
пошли, я помогу вам добраться до дома... Ха-ха-ха... В столь поздний
час!..
Дождь прекратился. Но небо по-прежнему было затянуто, и солнце не
показывалось. Однако погода стояла безветренная, и все предвещало мягкий
день.
14
На следующее утри, очень рано, Минутка уже снова был в гостинице. Он
тихо вошел в номер Нагеля, положил на стол его часы, несколько бумажек,
огрызок карандаша и пузырек с ядом и хотел было так же тихо удалиться, но
тут проснулся Нагель, и Минутке пришлось объяснить, зачем он пришел.
- Эти вещи я нашел в карманах вашего жилета, - сказал он.
- В карманах жилета? Ах да, черт возьми, верно, верно! А который теперь
час?
- Восемь. Но ваши часы стоят, я не хотел их заводить.
- Надеюсь, вы не выпили синильную кислоту?
Минутка улыбнулся и покачал головой.
- Нет, - ответил он.
- И даже не попробовали? Тут было пол-пузырька, дайте-ка посмотрю.
Минутка протянул ему пузырек, чтобы он убедился, что осталось столько
же кислоты, сколько было.
- Хорошо. Так вы говорите, сейчас восемь? Время вставать... Да, пока я
не забыл, Грегорд, не могли бы вы раздобыть мне где-нибудь напрокат
скрипку? Я попробую, мне хотелось бы научиться... Ну, все это, конечно,
глупости... Дело вот в чем: я хотел бы купить скрипку, чтобы подарить ее
одному знакомому; мне она нужна не для себя. Вы должны во что бы то ни
стало приискать мне скрипку, хоть из-под земли, но достаньте!
Минутка постарается исполнить эту просьбу, уж он, поверьте, сделает
все, что будет в его силах.
- Весьма вам благодарен. Загляните ко мне, когда будет охота. Дорогу вы
уже знаете. Всего доброго.
Час спустя Нагель уже был в лесу, прилегавшем к дому пастора. Земля еще
не просохла после дождя, который накануне лил весь день, а солнце
пробивалось сквозь тучи и мало грело. Он присел на камень и уставился на
дорогу. Он сразу заметил знакомые следы на мягком песке и был теперь почти
уверен, что это следы Дагни, что она пошла в город. Он довольно долго ждал
понапрасну, решил наконец отправиться ей навстречу и поднялся с камня.
И действительно, он не ошибся, - на опушке леса он ее встретил. В руках
у нее была книга - "Гертруда Кольбьернсен" Скрама.
Они поговорили немного об этой книге, потом она сказала:
- Представляете себе... наша собака погибла.
- Неужели? - переспросил он.
- Несколько дней назад. Мы нашли ее уже окоченевшей. Не могу понять,
отчего это произошло.
- А по-моему, у вас была на редкость противная собака; простите,
пожалуйста, но бульдоги со вздернутыми носами и мордами, похожими на
наглые человеческие лица, меня всегда отталкивали. Когда он глядел на
кого-нибудь, уголки его губ опускались, словно он нес бремя мировой
скорби. Не буду скрывать, я рад, что он околел.
- Как вам не стыдно...
Но он нервно прервал ее, явно желая по той или иной причине перевести
разговор на другую тему. Он вдруг ни с того ни с сего заговорил об одном
человеке, с которым ему когда-то довелось повстречаться и который оказался
удивительно забавным. Человек этот слегка з-заикался, и он этого не
скрывал, напротив, он старался з-заикаться даже нарочно, чтобы подчеркнуть
свой недостаток. При этом у него были самые странные понятия о женщинах.
Первым делом он обычно рассказывал одну историю про Мексику, которая в его
устах звучала особенно комично. Однажды зимой там стояли трескучие морозы,
термометры буквально лопались от холода, а люди сутками не решались
выходить из дому. Но вот в какой-то день этому человеку все же пришлось
отправиться в соседний город, он шел по пустынной местности, только
изредка на пути попадались одинокие строения, а холодный ветер обжигал ему
лицо. И в эту невероятную стужу из хижины, которую он уже миновал, вдруг
выскакивает полуголая женщина и бежит за ним, пытаясь его догнать, и все
время кричит: "У вас белый нос, берегитесь, вы идете, а у вас отморожен
нос!" У женщины в руках был ковшик, рукава у нее были засучены. Она
увидела в окно совершенно чужого человека, у которого побелел нос от
мороза, и она бросила свою работу и побежала за ним, чтобы его
предупредить. Ха-ха, слыхали ли вы что-либо подобное! Она стоит с
засученными рукавами на ледяном ветру, и на ее правой щеке появляется
небольшое белое пятнышко, которое мало-помалу расползается на всю щеку!
Ха-ха-ха, не правда ли, трудно поверить?.. Но несмотря на этот случай и на
многие другие примеры женской самоотверженности, которые знал наш заика,
он по этой части проявлял удивительную твердолобость. "Женщины странные и
ненасытные существа, - говорил он мне, не объясняя, однако, почему он
считает их такими уж странными и ненасытными. - Просто невероятно, что им
иногда взбредет в голову!" - говорил он и рассказывал следующую историю:
"У меня был друг, который влюбился в молодую девушку, звали ее как будто
Кларой. Чего он только не делал, чтобы покорить сердце этой особы, но все
было напрасно - Клара и слышать о нем не желала, хотя он был красивый и
вполне добропорядочный молодой человек. У этой самой Клары была сестра, на
редкость уродливое, кривобокое и горбатое создание; и вот ей-то мой друг
сделал в один прекрасный день предложение. Одному богу известно, почему он
так поступил, быть может, из расчета, а быть может, в самом деле влюбился,
несмотря на все ее уродство. Так что же делает Клара? Да, вот тут и
проявилась женская натура в своем естестве. Клара бьется в истерике, Клара
устраивает форменный скандал: "Он на мне хотел жениться! На мне! - вопит
она. - Но меня ему не видеть как своих ушей, не желаю, ни за что на свете
я не выйду за него!" Ну и что вы думаете, он женился на ее горбатой
сестре, в которую, видимо, сильно влюбился? Нет! В этом-то и вся соль
истории. Клара не пожелала уступить его горбунье! Ха-ха-ха! Да, раз он
поначалу хотел жениться на ней самой, то теперь не получит и кривобокой
уродки, хотя вряд ли кто-нибудь другой отважился бы предложить той руку и
сердце. Таким образом мой друг потерпел двойное фиаско". Подобных историй
было у этого заики превеликое множество, и рассказывал он их чертовски
забавно именно потому, что заикался. Впрочем, он вообще был весьма
загадочный человек... Я вам не наскучил?
- Нет, - ответила Дагни.
- Да, так это был, значит, весьма загадочный человек. Он был такой
жадный, да при этом еще и так нечист на руку, что мог, например, срезать
кожаный ремень с окна вагона в поезде и прихватить его с собой -
пригодится, мол, на что-нибудь. Да, он был вполне способен отмочить такую
шутку; говорят, его даже как-то поймали на мелком воровстве. Но при этом
иногда, под настроение, он швырял деньги не считая. Однажды, например, ему
взбрело в голову устроить большую прогулку в колясках. Но знакомых в этом
городе у него, увы, не было, поэтому он нанял для себя одного двадцать
четыре экипажа. Двадцать три ехали впереди порожняком, а в последнем,
двадцать четвертом, сидел он сам, важно поглядывая на людей,
прогуливающихся пешком, да что там сидел - восседал, гордый как бог; он,
мол, устроил такой великолепный кортеж!..
Нагель говорил без умолку, переходя от одной истории к другой, но
успеха не имел: Дагни едва его слушала. Тогда он вдруг замолчал и собрался
с мыслями. Какого черта он порет всю эту чушь, строит из себя эдакого шута
горохового! Занимать молодую даму, да еще даму сердца бессмысленной
болтовней об отмороженном носе или о двадцати четырех экипажах! И вдруг он
вспомнил, что уже однажды опозорился, отпустив плоскую остроту насчет
эскимоса и портфеля. При этом воспоминании кровь бросилась ему в лицо, он
весь передернулся и замедлил шаг. Что за черт, почему он не может
совладать с собой! Какой стыд! Эти минуты, когда он несет несусветный
вздор и выставляет себя в дурацком виде, унижают его и сводят на нет все,
чего он добился за долгие недели. Бог мой, что она должна думать о нем!
- Так сколько же дней осталось до благотворительного базара? - спросил
он.
Она улыбнулась и сказала:
- Почему вы все говорите, говорите?.. Почему вы так нервничаете?
Этот вопрос явился для него таким неожиданным, что он взглянул на нее в
полной растерянности. Потом он ответил:
- Фрекен Хьеллан, в нашу последнюю встречу я обещал вам, что если нам
еще раз доведется увидеться, я буду говорить о чем угодно, но только не о
том, о чем вы мне запретили говорить. Я пытаюсь сдержать свое обещание, до
сих пор мне это удавалось.
Голос его был глухим, сердце отчаянно колотилось.
- Да, - сказала она. - Обещания надо держать, обещания надо держать.
Эта фраза прозвучала так, словно была обращена скорее к ней самой,
нежели к нему.
- Еще до вашего прихода я решил попытаться сдержать свое слово. Я знал,
что вас здесь встречу.
- Откуда вы могли это знать?
- Я заметил ваши следы на дороге.
Она вскинула на него глаза, но промолчала. А немного погодя сказала:
- У вас забинтована рука. Что случилось?
- Ваш пес укусил меня, - ответил он.
Они стояли и глядели друг на друга.
Он стиснул руки и заговорил, хотя это было ему мучительно трудно:
- Каждую ночь я приходил сюда, в лес, каждую ночь я стоял под вашими
окнами перед тем, как пойти спать. Простите меня, это ведь не
преступление. Вы запретили мне это, но я все же приходил, тут уж ничего не
поделаешь; ваш пес укусил меня, он боролся за свою жизнь, я убил его, я
дал ему яду, потому что он всегда лаял, когда я приходил пожелать доброй
ночи вашим окнам.
- Вот оно что! Так, значит, это вы убили нашу собаку?
- Да, - ответил он.
Пауза. Они по-прежнему стояли неподвижно и глядели друг на друга. Он
тяжело дышал.
- Я готов свершить куда более ужасные вещи, чтобы только увидеть вас.
Вы и понятия не имеете о том, как я страдаю, как я денно и нощно всецело
поглощен вами. Нет, об этом вы не имеете понятия! Я разговариваю с людьми,
смеюсь, я даже устраиваю веселые попойки - этой ночью у меня засиделись
гости до четырех утра, и дело кончилось тем, что мы перебили все стаканы,
- но даже когда я пью вместе с другими или пою с ними песни, я неотвязно
думаю о вас, и это приводит меня в отчаяние. Меня ничто больше не
интересует, и я просто не знаю, что со мной будет дальше. Пожалейте меня и
не уходите еще две минуты, я хочу вам кое-что сказать. Не тревожьтесь,
пожалуйста, я не буду ни пугать вас, ни обольщать, я только должен
говорить с вами, это сильнее меня.
- Я вижу, что вы не образумились, - сказала она жестко. - Ведь вы мне
обещали...
- Да, наверно; точно не знаю, возможно, я и обещал образумиться. Но мне
так трудно, у меня это так плохо получается. Ну ладно, ладно, я буду
благоразумен, можете положиться на меня. Но как мне это осуществить, вы
знаете? Научите меня. Представьте себе, что я однажды чуть было не
ворвался к вам в дом. Я готов был взломать вашу дверь и войти прямо к вам,
даже если вы были не одна. Но поверьте, я изо всех сил боролся с этим
наваждением, я оговаривал вас как мог, всячески пытаясь уменьшить вашу
власть надо мной, развенчивал вас в глазах других людей. Но не подумайте,
что я делал это, чтобы отомстить вам, нет, вы должны понять, что я дошел
до крайности и пытался лишь немного взбодрить себя, научиться стискивать
зубы и хоть немного подняться в своих собственных глазах. Вот почему я
дурно говорил о вас. Но я не знаю, помогло ли мне это. Я даже хотел
уехать, хотел, но не смог. Я принялся было складывать вещи, но бросил и
никуда не уехал. Как я могу уехать! Вот если бы вы уехали, я повсюду бы
следовал за вами. И даже если бы я вас не догнал, я продолжал бы ездить по
вашим следам и искал бы вас неустанно в надежде в конце концов где-нибудь
вас найти, а когда мне стало бы ясно, что все мои усилия тщетны, я
научился бы довольствоваться все меньшим и меньшим и радовался бы тому,
что мне, быть может, удастся встретить кого-нибудь, кто прежде бывал у
вас, скажем, подругу, которая когда-то держала вас за руку или которой вы
улыбались в счастливые дни. Вот как я бы жил. Так могу ли я уехать отсюда?
К тому же сейчас лето. Этот лес - мой храм, и все птицы здесь знают меня,
они встречают меня каждое утро, склоняют набок головки и смотрят. Я
никогда не забуду, как в первый вечер, когда я приехал сюда, город был
украшен флагами в вашу честь, это произвело на меня огромное впечатление,
переполнило душу странным чувством симпатии, но вместо того, чтобы сойти
на берег, я как очарованный ходил взад-вперед по палубе и глядел на флаги.
Да, то был удивительный вечер... Но и потом мне не раз бывало так
необычайно хорошо: каждый день я хожу по той же дороге, что и вы, а иногда
мне даже выпадает счастье увидеть на дороге ваши следы, вот как сегодня, и
тогда я жду вас до тех пор, пока вы не возвратитесь домой, я прячусь
где-нибудь здесь, в лесу, ложусь ничком за валун и жду вас. После нашего
последнего разговора я видел вас два раза, причем один раз прождал шесть
часов. И все эти шесть часов я пролежал за валуном, не вставая из страха,
что вы вдруг появитесь и я попадусь вам на глаза. Бог его знает, где вы
были так долго в тот день...
- Я была у Андерсенов, - вдруг сказала она.
- Да, возможно, и я все-таки дождался вас. Вы были не одна, но я видел
вас очень хорошо и тихо послал вам свой привет из-за камня. Кто знает, что
за мысль промелькнула у вас, но вы повернули в тот момент голову и
поглядели на валун, за которым я лежал...
- Послушайте... Вы вздрогнули, словно я должна сейчас произнести вам
смертный приговор...
- Так оно и есть, я это прекрасно понимаю, ваши глаза стали холодны как
сталь.
- Да, этому в самом деле надо положить конец, господин Нагель! Если бы
вы все обдумали как следует, то сами бы поняли, что ведете себя не очень
благородно по отношению к тому, кто уехал. Ведь верно? Поставьте себя на
его место... Не говоря уже о том, что и мне это очень тяжело. Чего вы,
собственно, от меня добиваетесь? Позвольте мне сказать вам раз и навсегда:
я не нарушу данного слова, я люблю его. Теперь, надеюсь, вам все ясно.
Будьте сдержанней; я действительно не захочу видеть вас, если вы не
проявите ко мне должного уважения. Я говорю вам это совершенно откровенно.
Дагни была взволнована, губы ее дрожали, и она изо всех сил старалась
сдержать слезы. Так как Нагель молчал, она добавила:
- Вы можете проводить меня домой, до самого дома, если хотите, но,
конечно, при условии, что не сделаете ничего такого, что нам обоим будет
неприятно. Расскажите мне что-нибудь, я буду вам благодарна, я люблю
слушать.
- Да, - сказал он вдруг громким, ликующим голосом, словно в нем
проснулся совсем другой человек, - да, только бы мне быть с вами! Конечно,
я сейчас расскажу вам... Когда вы на меня сердитесь, вы меня словно
окатываете холодной водой, я леденею.
Они долго говорили о совершенно безразличных вещах. Шли они так
медленно, что почти не двигались с места.
- Какой запах, какой запах! - сказал он. - Как буйно растут после дождя
трава и цветы! Не знаю, интересуют ли вас деревья? Это может показаться
странным, но я чувствую какое-то таинственное сродство с каждым деревом в
лесу. Словно я сам когда-то принадлежал лесу; я стою здесь и гляжу вокруг,
и во мне шевелятся какие-то смутные воспоминания, они захватывают меня
целиком. Постойте минутку! Прислушайтесь! Слышите, как истошно поют птицы,
радуясь солнцу? Они совсем ошалели, летят прямо на нас, ничего не видят.
И они пошли дальше.
- Передо мной все еще стоит тот образ, который вы вызвали в моем
воображении - лодка с парусом в виде полумесяца из голубого шелка, -
сказала она, - это так красиво! Когда небо такое высокое, как сейчас, и
такое глубокое, мне тоже начинает казаться, что я сама качаюсь там на
волнах и ужу рыбу серебряной удочкой.
- Да, верно, сидеть в такой лодке куда больше подходит вам, чем мне.
Когда они дошли примерно до середины леса, она имела неосторожность
спросить:
- Сколько вы еще здесь пробудете?
Она тут же пожалела о своем вопросе, ей хотелось бы взять его назад; но
она сразу успокоилась, потому что он улыбнулся и уклонился от прямого
ответа. Она была ему благодарна за проявленный им такт; он, наверное,
заметил ее смущение.
- Ведь я живу там, где вы, - ответил он. - Я буду жить здесь, пока у
меня хватит денег, - и добавил: - Одним словом, не очень долго.
Она поглядела на него, тоже улыбнулась и сказала:
- Не очень долго? А я слыхала, вы богаты.
На его лице снова появилось то таинственное выражение, которое бывало у
него и прежде, и он ответил:
- Я богат? Послушайте, в городе ходят слухи, что я богач, что у меня, в
частности, есть именье, стоящее немалую сумму, - но это все неправда.
Прошу вас, не верьте этому, все это сказки. Нет у меня никакого имения, а
просто крошечный клочок земли, и принадлежит он не мне одному, но и моей
сестре тоже, да и то он фактически обесценен закладными и долгами.
Поверьте, это истинная правда.
Она недоверчиво рассмеялась и сказала:
- Да, я уж знаю, когда речь идет о вас, вы всегда говорите только
правду.
- Вы мне не верите? Сомневаетесь в том, что я говорю? Тогда разрешите
рассказать вам, хотя для меня это и будет унизительно, но все же разрешите
рассказать вам по порядку, как было дело. Вы, наверно, знаете, что в
первый же день моего пребывания здесь, в городе, я прошел пять миль
пешком, чтобы добраться до ближайшего городка, и послал оттуда самому себе
три телеграммы, в которых говорилось о крупной сумме денег и об имении в
Финляндии. Получив эти телеграммы, я оставил их распечатанными на столе в
моем номере, они валялись там несколько дней, чтобы все в гостинице об
этом узнали. Теперь вы мне верите? Разве история о моем состоянии - не
грубый розыгрыш?
- Если только вы снова не клевещете на самого себя.
- Снова? Вы ошибаетесь, фрекен. Бог свидетель, я не лгу. Вот так.
Пауза.
- Но зачем вы это сделали, зачем вы посылаете самому себе телеграммы?
- Да, видите ли, если объяснить вам все по порядку, получится, пожалуй,
чересчур длинно... Впрочем, можно и в двух словах: я сделал это, чтобы
пустить пыль в глаза, чтобы привлечь к себе внимание в городе. Ха-ха-ха,
вот вам все начистоту.
- Вы лжете!
- Клянусь, не лгу!
Пауза.
- Странный вы человек. Одному богу известно, чего вы добиваетесь.
Сперва вы идете рядом со мной и... да, и, не стесняясь, делаете мне самые
страстные признания; но стоило мне одной фразой призвать вас к
благоразумию, как вы тут же обернулись другим человеком, выставляете себя
шарлатаном, лжецом, обманщиком, бог знает кем... К чему все эти ухищрения?
Поверьте, ни то, ни другое нимало меня не трогает. Я слишком
уравновешенный человек. Вся эта гениальность мне недоступна.
Она вдруг почувствовала себя оскорбленной.
- Сейчас я вовсе не собирался проявлять особой гениальности. Ведь для
меня все потеряно; стоит ли зря стараться?
- Но зачем же вы мне рассказываете при каждом удобном случае что-то
гадкое о себе? - воскликнула она гневно.
Он ответил медленно, с полным самообладанием:
- Чтобы произвести на вас впечатление, фрекен.
Они снова стояли и смотрели друг на друга. Он продолжал:
- Я уже имел как-то удовольствие сказать вам несколько слов о моем
методе. Вы спрашиваете, почему я всегда выбалтываю свои секреты как бы во
вред себе, хотя легко мог бы сохранить их в тайне. Я вам отвечу: я делаю
это целенаправленно, из расчета. Мне представляется, что моя искренность
все же не может не произвести на вас известного впечатления, хоть вы это и
отрицаете. Во всяком случае, я надеюсь, что вы почувствуете некоторое
уважение ко мне благодаря тому беспощадному равнодушию, с которым я
разоблачаю самого себя. Быть может, мой расчет и неверен, вполне это
допускаю, уж тут ничего не поделаешь. Но даже если я и ошибаюсь, то ведь
вы для меня все равно потеряны, и больше мне терять нечего. Можно дойти до
такого состояния, это отчаяние, игра ва-банк. Я сам помогаю вам
предъявлять мне обвинения и укрепляю вас таким образом по мере своих сил в
вашем решении оттолкнуть меня, совсем оттолкнуть. Почему я это делаю? Да
потому, что меня с души воротит говорить что-либо в свою пользу и таким
жалким способом что-то выгадывать, да у меня в жизни на это язык не
повернется. Но - можете вы сказать - я пытаюсь хитростью, окольными путями
достичь того, чего другие достигают наивной откровенностью. Ах... Впрочем,
нет, я не стану себя защищать. Называйте это надувательством, почему бы и
нет, это вполне подходящее слово; я сам готов добавить, что это пря
...Закладка в соц.сетях
