Жанр: Детектив
Чудо
...енты и бинты и вернулся к тем, кем занимался вчера, пытался
облегчить их положение. Ведь теперь у меня был морфий. Антибиотики. И я мог хоть
немного облегчить страдания тем, кому все равно предстояло умереть.
- И кто-то из них умер?
- Никто. Они побывали на грани смерти, заглянули ей прямо в глаза, но ни один из
них не умер. В ту ночь. И всю эту ночь напролет между ними расхаживала молодая
монахиня, молчала, не произносила ни слова, лишь улыбалась, смачивала им лица
свежей колодезной водой, бережно прикасалась к ранам. Они благодарили ее,
некоторые тянули руки и пытались прикоснуться хотя бы к краю ее платья. Но она
лишь улыбалась, уворачивалась и двигалась дальше.
На протяжении целых суток я жевал таблетки бензедрина, чтоб не заснуть. Но к
утру, когда увидел, что сделал все, что мог, а запасы медикаментов снова
иссякли, увидел, как санитары спят вповалку, привалившись к стене, а халат, руки
и лицо у меня забрызганы кровью, я уселся за операционный стол. Тот самый стол,
за которым некогда ела итальянская семья; уселся, обхватил голову руками и
отключился. Разбудил меня один из санитаров - тряс за плечо. Солнце уже взошло.
Он где-то раздобыл походный котелок, полный настоящего итальянского кофе, и
подогрел его на костре. То была самая потрясающая чашка кофе, которую мне
довелось выпить в жизни.
- А девушка? Монахиня?
- Ушла.
- Ну а раненые?
- Я обошел двор. Проверил каждого. Все были живы.
- Вы, наверное, были довольны?
- Слабо сказано. Я был просто счастлив. Чувствовал себя едва ли не богом. Ведь
мне удалось невозможное. Такие жуткие условия, такие невероятно тяжелые ранения,
так мало подручных средств, да и опыта у меня не было практически никакого.
- И было это второго июля, верно? День освобождения?
- Да, правильно.
- И союзники пошли в последнюю и решающую атаку?
- А вот тут вы ошиблись. Никакого штурма Сиены не было. Вы вообще когда-нибудь
слышали о фельдмаршале Кессельринге?
- По-моему, он был одним из самых выдающихся и недооцененных военачальников
времен Второй мировой войны. Получил маршальские нашивки в 1940-м, но в те
первые годы войны многие немецкие генералы одерживали на западном фронте
впечатляющие победы. Но терпеть поражение куда как неприятнее и труднее,
особенно когда тебе противостоят превосходящие силы противника.
Генералов можно условно подразделить на два основных типа. Одни превосходно
показывают себя в наступлении и купаются при этом в лучах славы; другие умеют
планировать и осуществлять отступление с большими потерями для противника.
Роммель принадлежал к первому разряду, Кессельринг - ко второму. Ему пришлось
отступать от Сицилии до Австрии. К 1944 году союзники имели над немцами огромное
преимущество. У них было все: лыжи, лучшие танки, прекрасно налаженные поставки
провианта и горючего, поддержка местного населения. И к лету их наступление на
Италию развернулось во всю мощь. Но Кессельринг заставил их сражаться за каждый
дюйм.
К тому же, в отличие от многих гитлеровцев, он вовсе не был варваром. Он был
образованным и культурным человеком и страстно любил Италию. Гитлер приказал ему
взорвать все мосты Рима через Тибр. Но они бесценны, эти мосты, они являют собой
уникальные архитектурные сооружения древности. И Кессельринг отказался, что
способствовало продвижению союзников к своей цели.
И вот, пока я сидел здесь во дворе и пил кофе, Кессельринг приказал генералу
Шлемму вывести Первый парашютный полк из Сиены без единого выстрела. И чтоб
никаких разрушений, ничего не ломать и не грабить. Не знал я и того, что папа
Пий XII связался с Шарлем де Голлем, отряды Сопротивления которого тоже должны
были участвовать в операции, и попросил не разрушать город. Было ли тогда
заключено некое секретное соглашение между Лемельсеном и французами, мы так
никогда не узнаем. Ни один из них ни разу не упомянул об этом и словом, а теперь
оба они уже мертвы. Но каждый получил один и тот же приказ: спасти Сиену.
- Так ни единого выстрела? Ни снаряда? Ни бомбы?
- Ничего. Наши начали покидать город с утра. Вывод войск продолжался весь день.
В середине дня мы слышали лишь громкий топот сапог по булыжной мостовой, а потом
к нам во двор пожаловал главврач Четырнадцатой армии. Генерал-майор фон Стеглиц,
до войны он был знаменитым ортопедом. Здесь он тоже оперировал дни и ночи
напролет, только в главном госпитале. Он едва держался на ногах от усталости. Он
так и застыл в арке и изумленно озирался по сторонам. Со мной было шестеро
санитаров, двое отправились за водой. Он смотрел на мой залитый кровью халат, на
кухонный стол, выдвинутый на середину двора. В углу высилась смердящая куча
ампутированных конечностей; ладони, руки, ноги, некоторые даже в сапогах.
"Что за склеп, - морщась, пробормотал он. - Вы здесь одни, капитан?"
"Так точно, сэр".
"Сколько раненых?"
"Около двухсот двадцати, mein General".
"Национальности?"
"Примерно сто двадцать наших ребят, а остальные самые разные. Из союзников".
"Сколько умерло?"
"Пока что ни один, сэр".
Он долго глядел на меня, потом рявкнул: "Unmoglich!"
- Что значит это слово? - спросил американец.
- "Невозможно, невероятно". Затем он начал обходить ряды раненых. Вопросов он не
задавал, с первого взгляда мог определить серьезность ранения, шансы на
выживание. С ним был падре, прямо посреди двора он опустился на колени и начал
молиться за упокой душ тех, кому предстояло умереть еще до захода солнца. Фон
Стеглиц закончил обход и вернулся ко мне. Пристально и долго всматривался в мое
лицо. Я стеснялся его взгляда, понимал, что выгляжу просто чудовищно:
полумертвый от усталости, весь забрызган кровью, воняет от меня, как от уличного
кота, двое суток во рту не было ни крошки.
"Вы замечательный молодой человек, - сказал он наконец. - Вы совершили
невозможное. Кстати, вам известно, что мы отступаем?" Я сказал, что уже понял
это. Такие слухи в армии, терпящей поражение, распространяются быстро.
Затем он отдал приказ своим людям. Двор заполнили санитары с носилками.
Забирайте только немцев, сказал им он. А союзники пусть сами позаботятся о
своих. Он ходил вдоль рядов раненых немцев и лично отбирал тех, кто мог бы
перенести долгий тяжкий путь по горным дорогам до Милана, где все они наконец
смогли бы получить надлежащий уход в стационарном госпитале. Тех же немцев,
которые, по его мнению, были обречены и совершенно безнадежны, он велел
санитарам не трогать. И вот он провел этот отбор, и со двора увезли человек
семьдесят. Пятьдесят оставили, и еще остались раненые союзники. Затем он снова
подошел ко мне. Солнце зашло за дома, освещало теперь лишь вершины гор. В
воздухе запахло долгожданной прохладой. Фон Стеглиц утратил присущие ему
деловитость и живость. Теперь он выглядел усталым и постаревшим.
"Кто- то должен остаться с ними. Может быть, вы?"
"Я останусь".
"Но это означает, что вас могут взять в плен".
"Знаю, сэр, - ответил я. - Я это понимаю".
"Что ж, тогда для вас эта война будет недолгой. Надеюсь, когда-нибудь встретимся
снова, уже на родине".
На том и закончился наш разговор. Он прошел в арку, развернулся и отдал мне
честь. Можете себе представить? Генерал отдает честь капитану. Фуражки на мне не
было, а потому я не мог ответить ему тем же. Так и стоял, и смотрел на него, а
потом он ушел. Больше я никогда не видел этого человека. Он погиб полгода
спустя, в бомбардировке. А я остался здесь, и на руках у меня было сто пятьдесят
раненых, обреченных на верную смерть. Солнце зашло, на город спустилась тьма,
керосин в лампах кончился. Но тут взошла луна. И вот в свете луны я начал
обносить раненых водой. Обернулся и увидел: она появилась снова.
С Пьяцца дель Кампо доносился теперь непрерывный рев. Десять жокеев, все
маленькие, жилистые и ловкие, как обезьяны, все профессионалы, вскочили на
лошадей. У каждого в руке был арапник, сделанный из высушенного бычьего хвоста,
и они принялись нахлестывать этими арапниками не только своих лошадей, но всех и
всякого, кто встречался на их пути, а также лошадей и соперников, оказавшихся в
опасной близости. Тоже непременная часть ритуала, и предназначена она была не
для слабонервных. На наездников делали ставки, жажда победы была неутолима, и
здесь, на песчаном круге, все средства были хороши.
Толпы людей бросились туда, где был натянут толстый канат, отмечавший место
старта. Каждый из жокеев был одет в цвета своей контрады, на каждом красовался
круглый стальной шлем, в руке каждого был наготове арапник, а пальцы другой руки
крепко-накрепко впивались в поводья и туго натягивали их. Судья вопросительно
взглянул на градоначальника, ожидая от него кивка, чтоб опустить канат - это
служило сигналом к старту. Рев толпы напоминал львиный рык.
- Так она вернулась? На третью ночь тоже?
- Да, то была третья ночь и последняя. И мы стали работать вместе. Изредка я
заговаривал с ней, по-немецки, разумеется, но она не понимала ни слова. Лишь
улыбалась, но ничего не говорила, даже по-итальянски. Продолжала ухаживать за
ранеными. Я принес еще воды и сменил несколько повязок. Фон Стеглиц оставил мне
немного бинтов и медикаментов. Он был не слишком щедр, полагая, что этим людям
все равно долго не протянуть. К рассвету все умрут.
И вот именно на третью ночь я заметил то, чего не замечал прежде. Она была
довольно хорошенькой девушкой, но в свете луны я разглядел у нее по большому
черному пятну на тыльной стороне каждой ладони, размером примерно с долларовую
монету. Лишь много позже, через несколько лет, я догадался, что это такое. А
незадолго до наступления рассвета она снова незаметно исчезла.
- И вы никогда ее больше не видели?
- Нет. Никогда. Зато сразу после восхода солнца увидел вывешенные в окнах флаги.
И никакого орла рейха на них не было. Сиенцы нарезали ткань на куски, а затем
сшили вместе флаги союзников, особенной популярностью пользовался у них почемуто
французский триколор. И вот весь город оказался увешан пестрыми флагами. А
примерно в семь вечера на улице послышался топот шагов, он приближался. Я
испугался. Впрочем, и понятно. Ведь мне никогда прежде не доводилось видеть ни
одного солдата союзнической армии с ружьем в руках. А гитлеровская пропаганда
уже успела внушить, что все они убийцы и чудовища.
Через несколько минут в арку вошли пятеро солдат. Смуглые, почти черные, лица, а
форма так забрызгана грязью, что мне стоило труда определить, какую страну они
представляют. Но затем я разглядел на нашивках Лорранский крест. Французы.
Только алжирские французы. Они прокричали несколько слов, но я их не понял. То
ли по-французски, то ли по-арабски. Просто улыбнулся и пожал плечами. Поверх
немецкой формы на мне был залитый кровью медицинский халат, но из-под него
торчали сапоги. Они меня выдавали, такие сапоги носят только офицеры армии
вермахта. А эти люди только что выстояли в тяжелейшем сражении под Сиеной,
понесли немало потерь и вот видели теперь перед собой врага. Они вошли во двор,
стали что-то кричать и махать ружьями у меня перед носом. Казалось, что они меня
сейчас расстреляют. Но тут их окликнул один из раненых алжирцев. Солдаты
подбежали к нему, и он тихо зашептал им что-то. И когда солдаты вернулись, я
заметил, что их настроение изменилось. Один извлек из железного портсигара
какую-то совершенно чудовищную вонючую сигарету и заставил меня ее выкурить - в
знак дружбы.
К девяти утра весь город уже был занят французами. Их восторженно и шумно
приветствовали высыпавшие на улицы толпы итальянцев, девушки посылали воздушные
поцелуи. Я же оставался здесь, во дворе, под присмотром моих дружелюбных
тюремщиков.
Затем появился майор французской армии. Он немного говорил по-английски; я -
тоже, так что мы могли объясниться. Я сказал, что являюсь немецким хирургом, что
исполнял здесь свои обязанности, что среди моих пациентов были и союзники, в том
числе французы. Он походил среди лежавших на земле раненых, нашел среди них
человек двадцать своих соотечественников, а также солдат британской и
американской союзнических армий и выбежал со двора, взывая о помощи. Через час
всех раненых забрали и поместили в почти опустевший к тому времени главный
госпиталь. Осталось лишь несколько совсем нетранспортабельных немцев. Я пошел с
ними.
Меня держали в комнате старшей медсестры под прицелом, пока французский военный
хирург в звании полковника осматривал моих раненых, всех, по очереди. К этому
времени все они уже лежали на чистых простынях, а целые отряды медсестеритальянок
обмывали им лица губкой и кормили с ложечек бульоном и другой легкой
пищей.
Днем хирург вошел ко мне в комнату. Его сопровождал французский генерал по
фамилии Де Монсабер, прекрасно говоривший по-английски. "Коллеги сообщили мне,
что половина этих раненых должна была умереть, сказал он. - Что вы с ними
сделали? Как вам это удалось?" Я объяснил, что не делал ничего такого
особенного, просто старался, как мог, вот только бинтов и медикаментов не
хватало. Они заговорили о чем-то по-французски. Затем генерал сказал: "Мы должны
составить списки погибших. Имелись ли у них, солдат всех национальностей,
жетоны, какие-либо другие опознавательные знаки?" Я объяснил, что никаких
жетонов не было и что ни один раненый, поступивший ко мне, не умер.
Они снова переговорили между собой, причем хирург то и дело недоуменно пожимал
плечами. Потом генерал снова обратился ко мне: "Хотите остаться здесь и
продолжать работу с моими коллегами? Работы, как видите, на всех хватит". И я,
разумеется, согласился. Ведь у меня просто не было другого выхода. Бежать, но
куда? Немецкая армия отступала так быстро, что мне ее ни за что не догнать. Если
вернуться в тот двор, могут убить партизаны. К тому же я совершенно обессилел.
Сказывался недостаток сна и еды. Голова закружилась, я потерял сознание и упал
на пол.
Проспал я, наверное, часов двадцать, а потом, приняв ванну и подкрепившись,
почувствовал, что могу вернуться к работе. Всех французов, чьи раны затянулись и
не вызывали беспокойства, постепенно, на протяжении десяти дней, отправляли на
юг - в Перуджиа, Ассизы, даже в Рим. Большинство пациентов сиенского госпиталя
составляли раненые с моего двора.
Им надо было вправлять кости и гипсовать конечности, вскрывать нарывы, повторно
оперировать, в случае серьезных внутренних повреждений. Но вот что удивительно:
обычно в таких случаях раны воспаляются и больные погибают от заражения крови.
Здесь же ничего подобного не наблюдалось. Раны были чистые, разорванные артерии
срастались сами по себе, внутренние кровоизлияния рассасывались. Французский
полковник был родом из Лиона и оказался настоящим мастером своего дела; я
ассистировал ему во время операций. Работа продолжалась сутки напролет, и ни
один из наших пациентов не умер.
Вал войны катился на север. Мне разрешили жить с французскими офицерами. Их
главнокомандующий посетил госпиталь и выразил мне личную благодарность за то,
что я сделал для Франции. Пятьдесят раненых немцев поступили целиком под мою
ответственность. Примерно через месяц всех нас эвакуировали в Рим. Ни один из
этих немцев уже не смог бы принимать участия в боевых действиях, а потому всех
их при содействии Красного Креста отпустили.
- И они поехали домой? - спросил американец.
- Да, все они отправились домой, - сказал хирург.
Медицинские службы американской армии забрали своих ребят и переправили
пароходом в Штаты. Тот паренек из Остина, который в предсмертном бреду звал
мать, отправился к себе, в родной Техас. Внутренности у него были на месте,
желудок зашит и функционировал совершенно нормально.
После освобождения Франции французы тоже забрали своих и вернули их домой.
Британцы явились за своими, а заодно захватили и меня. Генерал Александер
посетил госпиталь в Риме и был наслышан о том дворе в Сиене. И сказал, что если
я желаю продлить контракт, то смогу спокойно долечивать немцев в Британском
военном госпитале. Я согласился. Ведь Германия терпела поражение. К осени сорок
четвертого все это понимали. Потом капитуляция в мае 1945-го, и с ней в Европу
пришел мир. И мне разрешили вернуться в мой родной и изрядно пострадавший от
бомбежек Гамбург.
- Тогда что вы делаете здесь тридцать лет спустя? - спросил американский турист.
С Пьяцца дель Кампо донеслись громкие крики. Одна из лошадей упала, сломала
ногу, жокей потерял сознание и выбыл из соревнований. Но скачки продолжались.
Песок разметало в разные стороны, под копытами лошадей обнажилась булыжная
мостовая, лошадям в таких условиях было трудно удержаться на ногах, и
представление приобретало все более опасный характер.
Рассказчик слегка пожал плечами. И огляделся.
- То, что происходило здесь, в этом дворе, на протяжении трех дней, лично я
склонен считать чудом. Но сам я был тут ни при чем. Я был молодым неопытным
хирургом, старался, как мог, но от меня мало что зависело. Все дело в девушке.
- Не последний Палио в нашей жизни, - заметил турист. - Расскажите об этой
девушке.
- Что ж, хорошо. В Германию я попал осенью 1945-го. Гамбург находился под
британской оккупацией. К 1949-му Германия вновь стала свободной республикой, а я
начал работать в частной клинике. Она процветала, вскоре я стал одним из
партнеров. Женился на местной девушке, у нас было двое детей. Жизнь становилась
все лучше, Германия быстро восстанавливалась и развивалась. Мне удалось открыть
собственную небольшую клинику. Платную, разумеется, и лечил я только богатых, а
потому сам вскоре разбогател. Но я так и не забыл двор в маленьком городке
Сиена, не забыл и девушку в монашеском одеянии.
С женой мы прожили пятнадцать лет, но в 1965-м наш брак распался. Дети были
тогда еще подростками, они страшно переживали, но все понимали. Я был богат и
свободен. И вот в 1968 году решил вернуться сюда и найти ее. Просто для того,
чтобы поблагодарить.
- И вы ее нашли?
- В каком-то смысле да... Прошло двадцать четыре года. По моим подсчетам, ей
должно было быть уже под пятьдесят, как и мне. Она могла остаться монахиней или
же, если по какой-то причине покинула монастырь, превратиться в пожилую замужнюю
женщину с детьми. И вот летом 1968 года я приехал в Сиену, поселился в отеле
"Вилла Патризиа" и принялся за поиски.
Первым делом обошел все монастыри. Их оказалось три, каждый принадлежал
отдельному религиозному ордену. Я нанял переводчика и обошел все три. Говорил с
настоятельницами. Два монастыря были здесь во время войны, третий появился
позже. Но все настоятельницы лишь качали головами, когда я описывал им монахиню,
которую ищу. Вызывали сестер постарше, но и они ничего не знали и не слышали об
этой женщине. Особенно тщательно описывал я одежду, которая тогда была на ней:
бледно-серое одеяние с вышитым на груди более темными нитками символом. Никто не
знал, что означает этот сломанный крест. Ни в одном из монастырей никогда не
носили бледно-серых одеяний. Тогда я решил расширить круг поиска; возможно, она
пришла из монастыря, находившегося вне стен города. Допустим, решила навестить
родственников, оставшихся в оккупированной немцами Сиене в 1944 году. Я
разъезжал по всей Тоскане, заглядывал в каждый монастырь. Безуспешно. Мой
переводчик уже начал терять терпение, а я продолжал выяснять, какие монашеские
ордена существовали здесь прежде. Выяснилось, что в нескольких из них послушницы
носили бледно-серые одеяния, но креста со сломанной перекладиной на них никто не
видел.
Недель через шесть я понял, что дело это безнадежное. Никто никогда не слышал о
моей девушке, и уж тем более - не видел ее. Она приходила в этот двор три ночи
подряд двадцать четыре года тому назад. Она вытирала лица умирающих солдат,
утешала и успокаивала их. Она прикасалась к их ранам, и все они выжили, все до
одного. Возможно, она была наделена редчайшим даром излечивать человека одним
прикосновением. А потом исчезла столь же таинственно, как появилась, и никогда
уже не появится больше. Я от души желал ей добра и счастья, кем бы там она ни
была, но знал, чувствовал, что мне ее никогда не найти.
- Но вы же сказали, что нашли, - заметил американец.
- Я сказал "в каком-то смысле", - поправил его хирург. - Я уже собирался
уезжать, но вдруг решил последний раз попытать счастья. В городе выходили две
газеты: "Курьер ди Сиена" и "Ла Газетта ди Сиена". В каждой из них я напечатал
объявление на четверть странички. Прилагался даже рисунок. Я изобразил крест,
что был на ее одеянии, внизу прилагался текст с описанием девушки. В нем также
предлагалось вознаграждение за любую информацию относительно этого странного
рисунка. Газеты вышли в то утро, когда я уже собирался уезжать.
Я находился в номере и складывал вещи, как вдруг мне позвонили снизу, из холла,
и сообщили, что меня хочет видеть какой-то человек. Я спустился вниз с
чемоданами. Такси должно было приехать через час. Но я так и не воспользовался
этой машиной и опоздал на свой рейс. Внизу меня ждал маленький сухонький
старичок с серебристым пушком волос на голове и в монашеском одеянии. На нем
была темно-серая ряса, перехваченная в талии веревкой, на ногах сандалии. В руке
он держал газету, открытую на странице с моим объявлением. Мы прошли с ним в
кафе при гостинице и сели за столик. Он говорил по-английски.
Он спросил, кто я такой и почему поместил это объявление? Я сказал, что ищу
женщину из Сиены, что первая наша встреча состоялась четверть века тому назад,
что эта женщина мне очень помогла. И тут он сообщил мне, что имя его Фра
Доменико и что пришел он в Сиену из монастыря, где послушники проводят дни в
постах, молитвах и учении. Оказалось, что сам он посвятил всю свою жизнь
изучению истории Сиены и ее разнообразных религиозных орденов.
И еще мне показалось, что он страшно взволнован. Старик попросил меня подробно
рассказать о том, где и как я впервые увидел этот знак на одежде молодой
женщины. О, это очень долгая история, ответил я ему. Ничего, время у нас есть,
заметил старик. Пожалуйста, расскажите мне все, это очень важно. И я рассказал
уже известную вам историю...
Огромная площадь взорвалась дружным криком - первая лошадь пересекла финишную
прямую на полголовы раньше бегущей следом. Члены девяти контраде издали стон
разочарования, в то время как сторонники десятой, контраде под названием
"Истрис", или "Дикобраз", разразились радостными криками. На вечерних собраниях
проигравших вино будет литься рекой, под печальные вздохи, качание головами и
нравоучительные разговоры о том, как надо было действовать. Собрание
"дикобразов" грозило вылиться в буйную праздничную гулянку.
- Продолжайте, - попросил американец. - Что вы ему сказали?
- Я рассказал ему все. Он настаивал на этом. Поведал всю историю с начала до
конца. Все, вплоть до мельчайших подробностей. Приехало такси. Я отпустил
машину. Но я забыл упомянуть в своем рассказе одну важную деталь. И вспомнил о
ней лишь в самом конце. Руки, руки этой девушки. И в самом конце сказал монаху,
что видел в лунном свете темные пятна на тыльных сторонах каждой из ее ладоней.
Монах побелел как полотно, пальцы его судорожно перебирали четки, глаза были
закрыты, губы беззвучно шевелились. Сам я в ту пору был лютеранином, перешел в
католичество позже. И вот я спросил его, что он делает.
"Молюсь, сын мой", - ответил он. "За что, брат?" - спросил я его. "За свою
бессмертную душу и твою тоже. Потому что мне кажется, ты стал свидетелем
исполнения воли божьей", - ответил он и снова умолк. И тогда я стал умолять его,
чтоб он рассказал мне все, что знает. И монах поведал мне следующее.
РАССКАЗ ФРА ДОМЕНИКО
- Что вам известно об истории Сиены? - спросил он меня.
- О, - ответил я, - почти ничего.
- Она очень долгая, эта история, - сказал он. - Насчитывает много веков и еще
продолжается. Знал этот город мир и процветание, но видел и войны,
кровопролитие, диктаторов, феодалов, голод и чуму. Худшие для Сиены времена
длились два столетия, с 1355 по 1559 год.
То были столетия бесконечных, бессмысленных и разорительных войн. Внутренних
междоусобиц и борьбы с иноземными захватчиками. Город подвергался непрестанным
нападениям мародерствующих торговых компаний, так называемых кондотьери, а
правительство было слабое и не могло защитить своих граждан.
Вы, должно быть, знаете, что никакой Италии в нынешнем понимании этого слова
тогда просто не было. Была земля, поделенная на княжества, герцогства, миниреспублики
и отдельные города, присваивавшие себе статус государства. И все эти
образования пребывали в состоянии почти непрерывной войны. Сиена была городомреспубликой
и находилась под тайным покровительством герцога Флоренции, что
впоследствии привело к печальным последствиям. Флорентийцы сдали нас, и мы
попали под власть Косимо Первого из клана Медичи.
Но этому событию предшествовал самый страшный период в истории города, с 1520 по
1550 год. О нем и пойдет речь. Правительство города Сиены находилось в состоянии
растерянности и хаоса, им управляли пять кланов Монти, которые в конце концов
окончательно передрались между собой, это и погубило город. Вплоть до 1512 года
здесь доминировал один представитель этого рода, Рандолфо Петруччи. Он был
настоящим тираном и правил железной рукой, зато сохранялся хоть какой-то порядок
и стабильность. Но после его смерти в городе восторжествовала анархия.
Предполагалось, что управление городом должен осуществлять постоянный совет
магистрата Бальи, умным и безжалостным председателем которого был Петруччи. Но
каждый член Бальи являлся одновременно членом одного из соперничавших кланов
Монти. И вместо того чтобы объединиться и успешно и мудро править городом, они
только и знали, что боролись друг с другом. И в Сиене наступил полный развал.
В 1520 году в семье одного из отпрысков дома Петруччи родилась дочь. Хотя самого
Рандолфо уже не было в живых, представители этого клана входили в магистрат. Но
когда девочке исполнилось четыре годика, дом Петруччи потерял всякую власть в
городе. И борьбу продолжили представители четырех кланов Монти.
Девочка меж тем росла и преврат
...Закладка в соц.сетях
