Жанр: Детектив
Поручение, или о наблюдении наблюдателя за наблюдателями
...жник еще жив, кисти, палитры, склянки со скипидаром и керосином, только
мольберта не было, дождь хлестал по окнам на длинной стене; чтобы стало
посветлее, Ф. отодвинула от третьего окна председателя городского общинного
совета и директора банка, вот уж два года ведшего в тюрьме чуть менее разгульную
жизнь, и очутилась перед портретом женщины в рыжей меховой шубе, которую сперва
приняла за Тину фон Ламберт, но потом засомневалась, нет, это не Тина, с таким
же успехом это могла быть другая женщина, похожая на Тину, а в следующую секунду
Ф. вздрогнула, ей показалось, что женщина перед нею, своенравная, с широко
раскрытыми глазами, - это она сама; пронзенная этой мыслью, она услышала за
спиной шаги, обернулась, но слишком поздно - дверь уже захлопнулась, а когда она
под вечер вернулась в мастерскую со своей съемочной группой, портрет исчез, зато
какие-то другие киношники вели съемки помещения; их режиссер до странности
нервозно и даже грубо объявил, что накануне большой выставки в Доме искусств они
восстановили здесь все, как было при жизни художника, а до того мастерская
пустовала; они перелистали каталог, но портрета не нашли, и режиссер добавил:
мол, совершенно исключено, что мастерская была не заперта.
8
Это происшествие, в котором она увидела знак, что ищет совсем не там, где нужно,
выбило ее из колеи, и лететь ей совершенно расхотелось, но она медлила,
подготовка шла своим чередом, и вот они над Испанией, внизу - Гвадалквивир,
потом Атлантика, а когда самолет садился в К., она уже радовалась поездке в
глубь страны, там наверняка еще зелено, и ей вспомнилась такая же поездка,
состоявшаяся много лет назад, и аллея финиковых пальм, по которой ей навстречу с
заснеженных Атласских гор тянулся поток машин с лыжами на крышах; лайнер между
тем приземлился в К., прямо на посадочной полосе киногруппу ждал полицейский
автомобиль, в обход таможни их вместе с аппаратурой погрузили в военный самолет
и переправили в глубь страны, в М.; с тамошнего аэродрома в сопровождении
четырех полицейских на мотоциклах их помчали в город, мимо колонн автотуристов,
которые с любопытством наблюдали за ними, в городе к их свите присоединились еще
две машины - впереди и сзади, - телерепортеры, которые беспрерывно вели съемку
и, вместе с эскортом подкатив к министерству полиции, снимали Ф. и ее
киношников, когда те в свою очередь снимали начальника полиции, а тем временем
он - невероятно толстый, в белом мундире, похожий на Геринга, - прислонясь к
письменному столу, твердил, как он счастлив, что вопреки опасениям
правительства, правда на собственную свою ответственность, может разрешить Ф. и
ее группе осмотреть и заснять место ужасного преступления, но больше всего его
радует вот что: пытаясь реконструировать злодеяние, Ф. наверняка не упустит
возможности отразить на пленке безупречную работу его полиции, ведь, вооруженная
новейшей техникой, она не только соответствует мировому стандарту, но и
превосходит его; это беззастенчиво-наглое требование еще усилило закравшиеся у
Ф. после происшествия в мастерской подозрения, что она идет по ложному следу,
ведь ее предприятие, едва начавшись, потеряло смысл, так как этот жирнюга,
поминутно утиравший шелковым платком потный лоб, видел в ней всего лишь удобное
средство сделать рекламу себе и своей полиции, но, угодив в западню, она пока не
находила способа выбраться на волю, ибо ее и съемочную группу прямо-таки под
конвоем отвели к джипу, водитель которого - в тюрбане, а не в белом шлеме, как
остальные полицейские, - жестом велел Ф. сесть с ним рядом, оператор,
звукооператор, тонмейстер разместились на заднем сиденье, а ассистент с
аппаратурой - во втором джипе, где за рулем был негр; Ф. обнаружила, что едут
они в пустыню - телевизионщики тоже следовали за ними, - и была очень
раздосадована, так как предпочла бы первым делом навести кой-какие справки, но
не сумела ничего добиться, поскольку - то ли умышленно, то ли по недосмотру -
переводчика не было, а полицейские, скорее распоряжавшиеся ими, чем
сопровождавшие их, по-французски не понимали, хотя в этой стране естественней
было бы предположить обратное, а до телевизионщиков не докричишься, не услышат,
вон их машина мчится по камням пустыни, поодаль и сбоку от джипа Ф., кстати
говоря, автоколонна, как таковая, распалась, порядка уже и в помине не было:
остальные машины, включая джип с ассистентом и аппаратурой, расползлисьразъехались
в опаленных солнцем просторах, словно по хотению водителей, по их
капризу, даже четверо мотоциклистов-охранников "отлипли" от джипа, в котором
сидели Ф. и ее коллеги, внезапно, наперегонки друг с другом, они рванули прочь,
с грохотом поворачивая, закладывая широкие виражи, а телевизионщики между тем на
полной скорости ринулись к горизонту и вдруг пропали из виду, ну а водитель их
джипа, что-то нечленораздельно вопя, погнался за шакалом, машина выписывала
немыслимые вензеля, шакал мчался что есть духу, петлял, менял направление - джип
за ним, несколько раз он едва не перевернулся, потом снова протарахтели
мотоциклисты, закричали, замахали руками, делая какие-то знаки, которых они,
судорожно вцепившиеся в сиденья, не понимали, пока не очутились вдруг в песчаной
пустыне, судя по всему - в одиночестве, других автомобилей не видно, даже
четверка мотоциклистов отстала - так летели они в своем джипе по
асфальтированному шоссе, теряясь в догадках, каким образом их шофер, не сумевший
догнать шакала, изловчился отыскать эту дорогу, ведь местами она была занесена
песком и по обе стороны громоздились песчаные барханы, отчего Ф. казалось, будто
они бороздят бурное песчаное море, на котором солнце рисовало все более длинные
тени, и вот прямо впереди возникли Аль-Хакимовы Развалины; джип внезапно
устремился в низину, к монументу, который, омрачая солнце, вырастал перед нею из
толчеи полицейских и телевизионщиков, уже копошившихся вокруг него - вокруг
загадочного свидетеля непостижимой древности, найденного на рубеже веков, -
огромный, до зеркального блеска отполированный песком каменный квадрат,
оказавшийся верхней гранью куба, который с продолжением раскопок приобретал все
более гигантские размеры, но, когда решено было отрыть его полностью, явились
святые мужи какой-то шиитской секты, оборванные, изможденные фигуры в черных
плащах, уселись на корточки у одной из сторон куба и стали ждать безумного
халифа Аль-Хакима (по их поверьям, он прятался внутри куба и каждый месяц,
каждый день, каждую минуту, каждую секунду мог выйти оттуда и взять власть над
миром), словно исполинские черные птицы, сидели они, и никто не решался их
прогнать, археологи расчищали остальные три боковые грани, закапывались все
глубже, а черные суфи - так их называли - сидели, неподвижные, высоко над ними,
даже когда налетал ветер, забрасывая их песком, они не шевелились; раз в неделю
их навещал огромный негр, он приезжал верхом на ишаке, совал каждому ложку каши
и брызгал водой, а говорили про него, что он самый настоящий раб; Ф. подошла к
ним поближе, так как молодой полицейский офицер, внезапно овладев французским,
сообщил ей, что труп Тины был найден среди этих, как он почтительно выразился,
"святых", кто-то, видимо, бросил его среди них, правда, что-нибудь узнать у них
невозможно, ибо они дали обет молчать до возвращения своего "махди"; Ф. долго
смотрела на длинные ряды скорченных неподвижных фигур, как бы вросших в черные
блоки куба, этакий полип с одного его боку, ни дать ни взять мумии - длинные,
седые, клочковатые, заскорузлые от песка бороды, глаза утонули в провалах
глазниц, тела с ног до головы сплошь облеплены копошащимися мухами, руки
сцеплены, длинные ногти впились в ладони, потом она осторожно тронула одного:
вдруг все-таки что-нибудь да скажет? - и он упал, это был мертвец, и сосед его
тоже, за спиной у Ф. жужжали камеры, только третий старик показался ей вроде как
живым, но тронуть его она не решилась и дальше не пошла, лишь ее оператор
прошагал вдоль всего ряда, прижимая к глазам кинокамеру; когда же Ф. сообщила об
этом инциденте полицейскому офицеру, который не отходил от машины, тот сказал,
что об остальном позаботятся шакалы, ведь и труп Тины нашли растерзанным в
клочья, и в этот миг спустились сумерки, солнце, верно, зашло за край низины, и
Ф. почудилось, будто ночь бросится сейчас на нее, как милосердная врагиня,
несущая быструю смерть.
На другой день уехать тоже не удалось: Ф. хотела уже забронировать места в
самолете, но оператор спутал ее планы известием о пропаже отснятых материалов,
кассеты подменили, хотя телевизионщики упорно твердят, что ничего подобного,
материал его; разъяренный оператор потребовал проявить пленки и тем решить спор,
ему обещали сделать это вечером, а значит, отъезд становился невозможным, и вот
уж полиция снова куда-то их потащила, причем самое разумное в этих условиях было
притвориться заинтересованными, так как в подземельях министерства полиции им
показали кой-каких людей - Ф. разрешили говорить с ними и вести съемку; у дверей
этим людям снимали наручники, но стоило им сесть, и в спину тотчас упирался
ствол полицейского автомата; плохо выбритые, почти беззубые, эти люди дрожащими
руками хватали предложенную Ф. сигарету и, бегло глянув на фотографию Тины, в
ответ на вопрос, видели ли они эту женщину, согласно кивали, а на вопрос, где
именно, тихо роняли: в трущобах Старого города; все они, точно в униформе, были
в грязных белых штанах и куртках, без рубах, и все как один повторяли: в Старом
городе, в Старом городе, в Старом городе, а потом каждый сообщал, что ему
показывали фотографию этой женщины и предлагали за деньги убить ее, она-де
супруга человека, который, взяв под защиту арабское Сопротивление, отказался
называть его террористической организацией или что-то в таком роде, он не очень
понял, почему женщина должна из-за этого умереть, и вообще, сам он на сделку не
пошел, вознаграждение-то курам на смех, у них расценки давно определены, дело
чести как-никак, а нанимал его низенький толстяк, кажись, американец, больше он
ничего не знает, женщину видел единственный раз, с тем толстяком, в Старом
городе, да он уже говорил; приблизительно то же самое механически повторяли и
остальные, жадно затягиваясь сигаретой, только один при виде фотографии
ухмыльнулся, выпустив дым в лицо Ф., это был почти карлик, с большим морщинистым
лицом, и по-английски говорил примерно так, как говорят скандинавы, он сказал,
что никогда этой женщины не видел и никто ее не видел, после чего полицейский
рывком поставил его на ноги и двинул автоматом в спину, но тут вмешался офицер,
прикрикнул на охранника, подвал вдруг наполнился множеством полицейских,
коротышку с морщинистой физиономией увели, в дверь впихнули нового арестанта, он
уселся в слепящем свете юпитеров, опять хлопушка, жужжание кинокамеры, он взял
дрожащими руками сигарету, посмотрел на фотографию, рассказал ту же историю, что
и другие, с незначительными отклонениями, говорил порой неразборчиво, как и
другие, ибо, как и другие, был почти беззубый, потом привели следующего, потом
последнего, а потом из голого бетонного бункера, где допрашивали всех этих людей
и где был только колченогий стол, юпитер да несколько стульев, они, пройдя по
тюремным подземельям мимо железных решеток, за которыми в камерах сидели и
лежали скрюченные белесые тени, поднялись на лифте к следователю, в уютный,
обставленный современной мебелью кабинет, где их встретил обаятельный красавчик
юрист в очках без оправы, которые совсем ему не шли, он усадил Ф. и ее группу в
мягкие кресла возле круглого стола со стеклянной крышкой и стал потчевать их
всевозможными деликатесами, даже икра и водка нашлись; исправно отдавая должное
белому эльзасскому вину, присланному коллегой из Франции, и жестом показав
оператору, который держал камеру наготове, что снимать не надо, следователь
многоречиво уверял, что он правоверный мусульманин, во многом прямо-таки
фундаменталист, бесспорно, у Хомейни есть свои положительные и даже сильные
стороны, но процесс, ведущий к сплаву правосознания Корана и европейских
юридических воззрений в этой стране, уже не остановить, здесь как в
средневековье, когда произошла интеграция Аристотеля в исламскую теологию,
разглагольствовал он, однако в конце концов после утомительного экскурса в
историю испанских Омейядов как бы невзначай завел речь о деле Тины фон Ламберт,
выразил сожаление по поводу случившегося, ему, дескать, вполне понятны эмоции,
которые эта история вызвала в Европе, Европа привержена к трагическому, а вот
культура ислама - к фатализму, затем он показал фотографии трупа, сказал: нда,
шакалы, потом заметил, что жертва была уже мертва, когда ее перенесли к черным
суфи у Аль-Хакимовых Развалин, а это, простите, говорит о том, что преступление
совершил христианин или... гм, нда... мусульманин никак бы не посмел бросить труп
среди святых мужей, все просто возмущены, он предъявил заключение судебных
медиков: изнасилование, смерть от удушения, явных следов борьбы нет - и
продолжал: люди, которых видела Ф., - это иностранные агенты, ну а кто конкретно
был заинтересован в убийстве, уточнять незачем, отказ Ламберта на международном
конгрессе против терроризма назвать арабских борцов за свободу террористами - и
некая секретная служба не замедлила дать наглядный урок; подозревается в
преступлении один из агентов, страна кишит шпионами, в том числе, разумеется,
советскими, чешскими и прежде всего восточногерманскими, но главным образом
американскими, французскими, английскими, западногерманскими, итальянцами - всех
не перечислишь, словом, авантюристами со всего света; та секретная служба - Ф.
ведь знает, какую конкретно он имеет в виду, - работает чрезвычайно ловко,
перевербовывает чужих агентов, - вот в чем гнусность-то! - перевербовывает;
убийством Тины фон Ламберт они хотели, с одной стороны, осуществить акт мести, с
другой же - испортить добрые торговые отношения его страны с Европейским
сообществом, а в особенности затруднить вывоз таких товаров, таких продуктов,
экспорт которых в Европу в первую очередь... гм, нда... затем, ответив на телефонный
звонок, следователь молча пристально поглядел на Ф. и ее группу, открыл дверь,
жестом пригласил их следовать за собой и зашагал впереди всех по коридорам,
потом вниз по лестнице и снова по коридорам, отпер железную дверь, снова
коридор, поуже других, и вот они очутились у стены, в которой было проделано
несколько потайных окошек, за ними лежал совершенно голый двор, заключенный
внутри здания министерства полиции, и сперва они увидели только гладкие, без
окон, стены, а потом в этот похожий на колодец двор, мимо строя полицейских с
автоматами, в белых шлемах и белых перчатках, ввели коротышку-скандинава в
наручниках, за ним шагал капитан полиции с саблей наголо, скандинав стал у
бетонной стены напротив полицейских, офицер - обок шеренги, вертикально поднял
саблю к лицу, все это выглядело как фарс, а когда во двор ввалился толстенный
начальник полиции, ощущение фарсовости еще усилилось, натужно пыхтя, он подвалил
к ухмыляющемуся коротышке, сунул ему в рот сигарету, поднес огонь, снова отвалил
из поля зрения наблюдателей, стоявших наверху у потайных окошек, камера жужжала,
оператор каким-то образом ухитрялся снимать происходящее на пленку, коротышка
внизу курил, полицейские ждали, вскинув автоматы, к дулам которых было что-то
приделано, очевидно глушители, и опять ждали, офицер опустил саблю, коротышка
курил и курил, казалось, этому конца не будет, полицейские забеспокоились,
офицер опять рывком поднял саблю вверх, полицейские снова прицелились, глухой
раскат, коротышка скованными руками выдернул изо рта сигарету, бросил под ноги,
затоптал - и рухнул наземь, а полицейские опустили автоматы, он лежал не
шевелясь, а кровь текла, текла к середине двора, к сливной решетке, а
следователь, отойдя от окошка, сказал, что скандинав во всем сознался, увы,
начальник полиции слишком торопится, очень жаль, конечно, но возмущение в
стране... гм, нда... и они двинулись в обратный путь, по узкому коридору, через
железную дверь, опять по коридорам, но на этот раз по другим, вверх-вниз по
лестницам, и вот просмотровый зал, где уже сидел начальник полиции, растекся в
кресле, благостный, возбужденный казнью, распространяющий густой запах пота и
духов, дымящий сигаретами, такими же, как та, какой он угощал коротышку, в чье
признание не верили ни сама Ф., ни ее группа, ни даже следователь, который после
очередного "гм, нда" тактично удалился; на экране - Аль-Хакимовы Развалины,
машины, телевизионщики, полиция, четверо мотоциклистов, Ф. со съемочной группой,
оператор инструктирует идиотски ухмыляющегося ассистента, тонмейстер колдует над
своей аппаратурой, вперемешку с этим пустыня, полицейский на верблюде, джип,
водитель в тюрбане за рулем, сама Ф., куда-то пристально глядящая, куда именно -
не показано, а смотрела она на вереницу скрюченных фигур у подножия Развалин, на
эти облепленные мухами, полуутонувшие в песке человекоподобные существа, по
черным плащам которых сыпался песок, но о них ни единого кадра, опять лишь
полицейские: на учебных занятиях, в классах, на спортивных тренировках, в
казарменных спальнях, с зубными щетками, под коллективным душем, и по поводу
всего этого бурные восторги беломундирного Геринга, дескать, фильм превосходный,
поздравляю, потом изумленное "да что вы?" на возражение Ф., что фильм не их, и
тотчас же ответ, что материал, видно, был испорчен, неудивительно при пустынномто
солнце, но ведь преступление уже раскрыто, убийца казнен, и он желает ей
счастливого возвращения домой после чего он поднялся, благосклонно обронил
"прощай, дитя мое" (что особенно разозлило Ф.) и вышел из зала.
На улице их встретил насмешливый взгляд шофера в тюрбане, он сидел за рулем
своего джипа, а за спиной у него на просторной площади между министерством
полиции и большой мечетью кишели туристы, местные ребятишки сразу взяли их в
осаду, хватая за руки, разжимая ладони в надежде разжиться деньгами, из мечети,
усиленные динамиками, неслись тявкающие звуки проповеди, ревели клаксоны такси и
туристских автобусов, прокладывающих себе дорогу в этом муравейнике, в толчее
снимающих друг друга на фото- и кинопленку отпускников, толчее, которая
составляла какой-то нереальный контраст с событиями, разыгравшимися в белом
здании министерства полиции, словно две реальности вдвинулись одна в другую -
зловеще-жестокая и туристски-банальная, а когда полицейский в тюрбане еще и
обратился к Ф. по-французски, хотя до сих пор французским не владел, она, решив,
что это уже слишком, отстала от своей группы, ей хотелось побыть одной, она
чувствовала себя чем-то виноватой в смерти коротышки-скандинава, ведь казнь
устроили только для того, чтобы помешать ее дальнейшим разысканиям, вновь и
вновь вставало перед нею морщинистое лицо с сигаретой в тонких губах, потом
облепленные мухами головы черных фигур у Аль-Хакимовых Развалин, ей казалось,
что, едва ступив на землю этой страны, она угодила в кошмарный сон, которому не
было конца, и вообще, впервые в жизни она потерпела поражение; продолжая
розыски, она поставит под удар не только собственную жизнь, но и жизнь своих
сотрудников, начальник полиции - человек опасный, он ни перед чем не
остановится, в смерти Тины фон Ламберт есть какая-то загадка, да и следователь
болтать-то болтал, а намеки отпускал чересчур уж прозрачные - неуклюжая попытка
что-то утаить, скрыть от общественности, но что это было - она не знала, а потом
опять корила себя за то, что некто сумел удрать из мастерской, пока она
разглядывала портрет женщины в рыжей шубе, и в воспоминании эта женщина все
больше походила на нее самое; кто ж там прятался, в мастерской, мужчина или
женщина, неужели режиссер о чем-то умолчал, кто спал на кровати за занавеской -
это она тоже не выяснила, упустила, и вот, пока она негодовала на собственную
небрежность, толпа потных туристов принесла ее в Старый город; внезапно дышать
стало трудно - от запаха, в который она окунулась, причем это был не какой-то
определенный запах, а запах всех пряностей сразу, приправленный запахом крови и
экскрементов, кофе, меда и пота; она шла темными, похожими на глубокие щели
переулками, то и дело озарявшимися светом ламп-вспышек, поскольку в толпе все
время кто-нибудь да фотографировал, шла мимо стопок медных котлов и чаш,
горшков, ковров, декоративных вещиц, радиоприемников, телевизоров, чемоданов,
мимо мясных и рыбных рядов, мимо гор овощей и фруктов, окутанная пронзительноедким
облаком ароматов и вони, шла, пока не коснулась вдруг чего-то мохнатого;
Ф. остановилась, люди протискивались мимо, двигались навстречу, только были это,
как она в замешательстве обнаружила, уже не туристы; над нею на проволочных
плечиках висели дешевые кричаще-яркие женские юбки всех цветов радуги - гротеск,
тем более что никто таких юбок не носил, а коснулась она рыжей шубы и сию же
минуту поняла, что это шуба Тины фон Ламберт, которая, наверно, и притянула ее к
себе, как магический талисман, - во всяком случае, ей так показалось, поэтому
она чуть ли не против воли вошла в лавку, у дверей которой висела одежда,
собственно, помещение больше походило на нору, и лишь долгое время спустя она
угадала в темноте древнего старика и заговорила с ним, но он остался безучастен,
тогда она схватила его за руку и силком вывела наружу, под развешенные юбки; не
обращая внимания на сбежавшихся тем временем детей, глазевших на нее, Ф.
сдернула шубу с плечиков и, твердо решив купить ее, за любую цену, только теперь
заметила, что перед нею слепой, одетый всего-навсего в какую-то долгополую,
грязную, некогда белую хламиду с большим пятном засохшей крови на груди,
полуприкрытым жиденькой бороденкой, лицо его с желтоватыми бельмами на месте
глаз было неподвижно, вдобавок он вроде и не слышал, она взяла его руку, провела
ею по меху, он не отозвался, дети всё стояли рядом, толпа росла, подходили
местные жители, любопытствуя, что тут за пробка, старик по-прежнему молчал, Ф.
слазила в сумку, которая, как всегда, висела у нее на плече и в которой она с
присущей ей беспечностью держала паспорт, побрякушки, авторучку, блокноты и
деньги, сунула старику в ладонь несколько купюр, надела шубу и пошла прочь
сквозь толпу, в сопровождении двух-трех ребятишек, которые что-то ей говорили,
но она не понимала ни слова; выбравшись из Старого города - неведомо как и
неведомо где, - она поймала такси и вернулась в гостиницу, где ее встретили
недоуменные взгляды праздно сидевшей в холле съемочной группы, а она, в рыжей
шубе, потребовала у тонмейстера сигарету и сказала, что в этой самой рыжей шубе,
которую она отыскала в Старом городе, Тина фон Ламберт ушла тогда в пустыню, и
пускай это глупо, но домой она поедет, только узнав всю правду о смерти Тины.
Разумно ли это? - спросил тонмейстер, ассистент сконфуженно усмехнулся, а
оператор встал, сказав, что он в этом идиотизме больше не участвует, ведь, как
только Ф. ушла от них, опять явились полицейские и конфисковали отснятый в
министерстве материал, а когда они приехали сюда, выяснилось, что администратор
уже забронировал места в самолете и завтра утром чуть свет за ними придет такси,
он, конечно, рад уехать из этой проклятой страны, люди, которых допрашивали,
прошли через пытки, потому у них и не было зубов, а расстрел коротышки... в номере
его целый час наизнанку выворачивало, нет, дурость это, вот что, - вмешиваться в
политику страны, он был прав в своих опасениях, розыски, настоящие,
заслуживающие такого наименования, здесь не только невозможны, но и опасны для
жизни, впрочем, он бы спокойно наплевал на опасность, если б видел для ее затеи
хоть малейший шанс на успех, тут он снова бросился в кресло и добавил:
откровенно говоря, весь план настолько неясен, даже сумбурен, что он искренне
советует Ф. поставить на нем крест, ну хорошо, она добыла рыжую шубу, но есть ли
у нее уверенность, что шуба принадлежала этой самой Ламберт, на что Ф. сердито
ответила, что еще никогда и ни на чем крест не ставила, а когда тонмейстер,
более всего любивший мир и покой, подлил масла в огонь, заметив, что, наверно,
ей все-таки лучше уехать с ними, ведь иным фактам суждено остаться загадкой
навеки, она, не прощаясь, ушла к себе, но, едва открыв дверь номера, замерла на
пороге: в кресле под торшером сидел обаятельный красавчик в очках без оправы,
следователь, и безмолвно наблюдал за нею, столь же безмолвно наблюдавшей за ним,
потом он жестом указал на второе кресло, и Ф. машинально села, ей показалось,
будто под вкрадчивой мягкостью этого красавчика проглядывает что-то суровое,
решительное, до той поры скрытое, и речь его, прежде туманная и уклончивая,
теперь, когда он заговорил, поздравляя ее с покупкой шубы Тины фон Ламберт, была
сурова, деловита и порою насмешлива - речь мужчины, который обвел кого-то вокруг
пальца и очень этому рад, вот почему Ф. только молча кивнула, когда он сообщил,
что пришел поблагодарить ее за отснятый материал, это великолепно, черные святые
и казнь датчанина ему как нельзя более кстати, а когда она спросила, что же он
намерен делать, он спокойно ответил, что, между прочим, позволил себе поставить
в холодильник рядом с обычными здесь фруктовыми соками, лимонадами и минеральной
водой бутылку шабли, а возле холодильника найдется бутылка виски, и когда она
сказала, что предпочитает виски, он удовлетворенно произнес, что так и думал, а
еще есть орехи; он встал, отошел к холодильнику и, немного погодя вернувшись с
двумя стаканами виски, льдом и орехами, представился, он-де шеф тайной полиции и
потому знаком с ее, Ф., привычками, за свою болтовню в министерстве он приносит
извинения: ничего не попишешь, у начальника полиции всюду "блошки" понатыканы,
да и у него самого, впрочем, тоже, в любую минуту он может подслушать все, что
подслушивает начальник полиции; потом он к
...Закладка в соц.сетях
