Жанр: Детектив
Грузовой лифт
Фредерик Дар.
Грузовой лифт.
OCR MyShell 30/12/2000
(Пер. Коштиала)
Филиппу Пуаре, моему верному читателю от его верного писателя.
Ф. Д.
1. ВСТРЕЧА
Как долго мужчина, потерявший мать, чувствует себя сиротой?
Вернувшись через шесть лет в квартиру, где умерла моя мать, я ощутил, будто
кто-то безжалостный накинул мне на грудь петлю и со всей силой стянул ее.
Я сел в старое кресло у окна, в котором она так любила штопать и чинить
старые вещи, и стал оглядываться по сторонам - в тишине, среди знакомых
предметов, которые столько лет ждали меня. Тишина и запахи действуют
гораздо сильнее, чем вид старых влажных обоев.
Четыре года назад я узнал о ее смерти и похоронах. Эти годы я много думал о
ней и с лихвой ее оплакал. И вот совершенно неожиданно, когда я перешагнул
порог нашей квартиры, сознание того, что ее нет, обрушилось на меня -с
размаху, словно оплеуха.
А за окном было Рождество.
Лишь оказавшись в Париже - с его оживленными бульварами, с разукрашенными и
ярко освещенными витринами, с елками на перекрестках, в гирляндах из
лампочек - я понял это. Рождество.
Было большой глупостью с моей стороны вернуться домой в такой день.
В ее комнате витал запах смерти. Кровать была разобрана, матрасы завернуты
в старую простыню. Те, кто готовил ее в последний путь, переставили и
стакан со святой водой и самшитовой веточкой. Теперь эти грустные
принадлежности стояли на комоде рядом с распятием из черного дерева. В
стакане уже не было воды, и листья самшита пожелтели. Когда я дотронулся
рукой до ветки, они, словно золотые пластинки, упали на ковер.
На стене висела моя фотография в рамке с вымученный резьбой - отцу
казалось, что это красиво. На снимке я был на десять лет моложе, но
нисколько не выигрывал от этого. Я выглядел отталкивающе - болезненный
молодой человек со впалыми щеками, косым взглядом и складками у рта, какие
бывают только у людей жестоких или очень несчастных.
Только мать могла не замечать всего этого и даже находить меня красивым. Я
предпочитаю себя сегодняшнего. Жизнь изменила меня, черты лица выровнялись,
а взгляд стал смелым.
Ну что ж, осталось только поприветствовать свою комнату. Здесь ничего не
изменилось. Моя кровать была застелена, на камине громоздились мои любимые
книги, а на ключе, что торчал в дверце шкафа, по-прежнему висел человечек,
вырезанный мной из куска орешника.
Я упал навзничь на кровать и сразу узнал шероховатое прикосновение
покрывала, запах окрашенной материи. Я закрыл глаза и позвал, как делал это
когда-то по утрам, требуя завтрак:
- Ну, что скажешь, мам!
Обычно люди просят по-другому, ясно, чего они хотят. Я же ничего не мог
придумать, кроме этого простого призыва, брошенного обыденным тоном. Еще
некоторое время, напрягшись изо всех сил, я надеялся услышать ответ.
Казалось, я не колеблясь отдал бы всю оставшуюся жизнь, лишь бы вернуть ее
хоть на мгновение. Да, все, что угодно, лишь бы услышать ее голос, слегка
озабоченный, когда она обращалась ко мне:
- Ты уже проснулся, малыш?
Я проснулся.
И целая жизнь должна пройти, прежде чем я засну вновь.
Мой призыв вибрировал, затихая в глубине квартиры, и у меня было время
почувствовать, сколько в нем грусти.
Нет, провести здесь вечер просто невозможно. Мне необходимы шум, свет,
алкоголь. Мне нужна жизнь!
В шкафу я обнаружил свое пальто на искусственной, под верблюжью, шерсти,
сильно пронафталиненное матерью. Когда-то оно было мне велико, а теперь
жало в плечах. Надевая его, я рассматривал остальную одежду, аккуратно
висящую в чехлах. Что за нелепо выглядел этот халат, который мне совсем не
шел! Только он показывал, каким я был.
Я вышел, а точнее, выбежал.
Консьержка подметала пол, бурча себе что-то под нос. Это была все та же
старая женщина. Даже в те времена, когда я был мальчишкой, у нее уже был
этот усталый вид, вид человека, достигшего конца своего пути. Тогда я
считал ее ужасно старой, она казалась старше, чем сейчас. Она посмотрела на
меня и не узнала. Она плохо видела, а я изменился.
Нечто маслянистое падало на асфальт, словно дождь, и блестящая мостовая
отражала огни. Узкие улочки Левалуа были заполнены веселыми людьми. Они
выходили с работы, неся в руках что-то к праздничному ужину, толпились у
устричников - закутанные в морские свитера устричники потрошили в корзинах
устриц под гирляндами из разноцветных лампочек. Колбасные магазины и
кондитерские были переполнены. Хромой продавец газет зигзагами бегал с
одного тротуара на другой, выкрикивая новости, на которые всем было глубоко
наплевать.
Я шел без всякой цели, наобум, неся в себе раздирающую тоску. Я остановился
перед маленькой витриной книжно-канцелярского базара. Это был один из тех
магазинчиков, которые есть в каждом квартале и где продают все - требники
для Первого причастия, петарды к празднику Четырнадцатого июля, школьные
принадлежности к началу учебного года и ясельные гарнитуры в декабре .Эти
лавки - моя юность, и я люблю их еще больше оттого, что они постепенно
исчезают из жизни.
Почему я вдруг почувствовал непреодолимое желание войти туда и купить все
равно что, только бы испытать радость от встречи с прошлым? В тесном
помещении толпились люди - четверо или пятеро. Продавщица была похожа на
старую вдову. В вечном трауре. Из глубины лавки пахло какао. Я был рад, что
в магазинчике кто-то есть. Я мог задержаться, оглядеться, рассмотреть это
дешевое великолепие и найти в нем несколько картинок детства, которые были
мне сегодня необходимы.
Помещение напоминало грот, в котором собрали сверкающие сокровища. На
полках теснились новогодние елочные игрушки - стеклянные птицы, Деды Морозы
из картона, корзины с тряпичными раскрашенными фруктами, хрупкие
разноцветные шары, превращающие обыкновенную елку в сказку.
Подошла моя очередь, за спиной ждали люди.
- А для господина?
Я протянул руку и указал на маленькую клетку из картона, окрашенного в
серебристый цвет и посыпанного стеклянной пудрой. Внутри на золотых качелях
раскачивалась птица из голубого и желтого велюра.
- Вот это, - пробормотал я.
- Что-нибудь еще?
- Все.
Продавщица положила клетку в картонную коробку и завязала.
- Три двадцать.
Выйдя из магазина, я почувствовал себя лучше. Я никак не мог понять, почему
покупка новогодней игрушки, которой я не мог найти никакого применения,
вдруг связала меня с прошлым. Это было просто тайной.
Я зашел в табачный магазин, чтобы выпить аперитив. Бар был полон
возбужденными мужчинами, которые говорили о том, что они будут делать этой
ночью. У одних пакеты были зажаты под мышкой, у других свертки торчали из
карманов.
Сначала я собирался проехаться на автобусе по Большому бульвару, затем,
поразмыслив, решил все же остаться в своем квартале.
Народ в Левалуа был беднее, но более шумный и сердечный. На каждом шагу я
натыкался на людей, лица которых мне говорили о чем-то, но меня никто не
узнавал.
На одном из перекрестков кто-то громко крикнул: "Альбер!" Я резко
обернулся, но звали не меня, а огромного прыщеватого парня в клетчатой
куртке кондитера, который валял дурака на трехколесном велосипеде для
перевозки товаров.
Мой старый квартал! Родной запах влажной копоти и жареного мяса, плохо
уложенные каменные мостовые, угрюмые фасады домов. Эти бары и бездомные
псы, на которых даже живодеры рукой махнули после бесплодных попыток
извести их.
Так я и шагал около часа под липким дождем, пополняясь впечатлениями, -
горькими и нежными одновременно ,которые возвращали меня лет на пятнадцать
назад. В то время я еще учился, и рождественские праздники сохраняли для
меня свое волшебство.
Около восьми часов вечера я вошел в самый большой ресторан нашего квартала.
Вообще-то это было нечто вроде традиционной пивной с зеркалами, лепными
стенами и потолками, с катком для салфеток, гигантскими скамейками,
вьющимися растениями, стойкой-буфетом и официантами в черных штанах и белых
куртках.
Огромные окна закрывали решетки, а летом зеленые растения выносили прямо на
мостовую. Ресторан был из числа провинциальных заведений с хорошей
репутацией. Хорошая репутация досталась по наследству. Все мое детство,
когда я воротил нос от обедов, приготовленных матерью, она со вздохом
говорила: "Ну, тогда сходи пообедай у Шикле".
Действительно, я мечтал в один прекрасный день отправиться туда обедать.
Мне казалось, что только очень богатые и уважаемые люди могут позволить
себе эту роскошь. Каждый вечер, возвращаясь с занятий, я останавливался
перед огромными окнами ресторана и смотрел, разглядывая сквозь сигаретный
дым напыщенную публику в зале.
После ужина важные господа играли в бридж. Когда наступало рабочее время,
игральные столы исчезали один за другим, словно потерпевшие крушение
корабли. Оставался лишь маленький островок в глубине зала, где сидели самые
рьяные игроки и вокруг которого с раздражением суетились официанты.
Я впервые вошел сюда.
Перед моим отъездом, хотя средства да и возраст позволяли, я не смел даже
приблизиться к входной двери. А теперь посмел. Больше того, я вошел к Шикле
развязной походкой завсегдатая.
Во время моего длительного отсутствия я твердо решил, что обязательно приду
сюда. Я столько раз представлял себе это, столько раз репетировал свои
движения, что действовал почти автоматически.
На мгновение я замешкался из-за необычных для ресторана запахов, которые я
не мог себе представить, - пахло полынью, устрицами и еще старым деревом.
В глубине зала возвышалась огромная елка, увешанная электрическими
лампочками и ангельскими конями, что придавало ей ярмарочный вид. Официанты
прикрепили к своим белым курткам кусочки остролиста, а в баре господин и
госпожа Шикле угощали старых клиентов аперитивом.
Эта пара явно слишком много воображала о себе и о своей роли хозяев.
По-прежнему одетые с иголочки муж и жена принимали гостей. Она - довольно
крупная женщина, немного похожая на кассиршу из большого кафе, несмотря на
темное платье и массивные украшения.
Муж - бледный мужчина со слипшимися на макушке редкими волосами и в
вышедшем из моды костюме. Ему следовало быть президентом различных обществ
и ассоциаций, с жестами прелата просящего слова или дающего его.
Рождественский вечер только начинался, и клиентов было мало. Официант с
кривыми ногами пришел мне на помощь - повесил пальто на вращающуюся вешалку
и спросил, кивнув в сторону зала:
- Предпочитаете какое-нибудь определенное место?
- Рядом с елкой, если можно.
Мне бы очень хотелось сводить к Шикле свою мать - она даже не переступила
порог этого заведения. Наверное, она тоже всю жизнь мечтала однажды зайти
сюда.
Я сел на скамейку напротив елки и заказал довольно изысканное меню. Как-то
сразу мне стало хорошо. Так хорошо, как бывает, когда голоден и сейчас
будешь есть, когда очень хочешь спать и ложишься. Истинное удовольствие - в
удовлетворении желаний. А в этот день я не только удовлетворял чувство
голода, но осуществлял свою детскую мечту.
Я стал считать лампочки на елке - их было слишком много. Когда я прекратил
эти бесполезные упражнения в математике, где-то совсем рядом тоненький
голос произнес:
- Какая красивая!
Я обернулся и за соседним столиком увидел маленькую, довольно некрасивую
девочку трех-четырех лет, которая тоже рассматривала новогоднюю елку.
Голова у нее была, пожалуй слишком большая, лицо плоское, каштановые волосы
с рыжинкой и нос картошкой. Она была похожа на Чарли Чаплина в то время,
когда он был вундеркиндом. Да, именно так - она была уродливым Чарли
Чаплиным.
Ребенка сопровождала молодая женщина, без всякого сомнения, ее мать. Она
заметила мое движение и посмотрела на меня, улыбаясь, как все матери, когда
на их детей обращают внимание. И тут у меня случился шок.
Женщина была похожа на Анну. Брюнетка, как и Анна, с такими же темными
миндалевидными глазами, с тем же смуглым цветом лица, с тем же чувственным
и волевым ртом, который так пугал меня. Ей было лет двадцать семь - столько
же, сколько было тогда Анне. Женщина была красива и элегантно одета. У
девочки не было ни ее глаз, ни ее волос, ни ее носа, но между тем она была
похожа на свою мать.
- Ешь свою рыбу, Люсьенна.
Ребенок послушно подцепил крошечный кусочек филе соли в своей слишком
большой тарелке. Продолжая рассматривать елку, она неуклюже поднесла вилку
ко рту.
- Она толстая?
- Да, дорогая.
- Она выросла прямо здесь?
Я засмеялся. Женщина посмотрела вновь, довольная моей реакцией. Несколько
секунд она выдерживала мой взгляд, а потом медленно опустила голову, словно
я взволновал ее. Я глянул в зеркало: не так уж плохо - человек, повидавший
жизнь. В тридцать лет морщины имеют свой шарм, у меня же был целый набор в
уголках глаз и одна или две на лбу.
Было странно видеть в Рождественскую ночь в ресторане эту женщину с
маленькой девочкой. От вида этих двух существ у меня сжималось сердце. Мне
казалось, что их одиночество еще более трагично, чем мое, - без всякого
сомнения настоящее, но необременительное.
Умиротворенность, которую я испытал, придя к Шикле, вдруг исчезла. Всю
жизнь я страдал от этих перемен в настроении, во мне жило беспокойство,
заставляющее всегда быть настороже. От меня всегда исходил страх, страх, к
которому за последние шесть лет мне наконец удалось приспособиться.
Я ел устрицы белон и фазана в яблоках, запивая их розовым вином. Время от
времени, как бы наблюдая за девочкой, я смотрел на ее мать, каждый раз
испытывал тот же шок от сходства между ней и Анной. Наши маневры
продолжались в течение всего ужина. Я говорю "наши",потому что женщина
приняла игру, если можно так сказать. Когда я поворачивался в ее сторону,
она поворачивалась в мою, и с обескураживающей откровенностью ее лицо
выражало интерес, грусть, опасение.
Мы закончили ужин почти одновременно: медлительность ребенка компенсировала
мой поздний приход. Женщина заказала кофе и попросила счет. Я сделал то же
самое.
К этому времени ресторан был уже полон - официанты бегали от столика к
столику, было слышно, как они выкрикивают заказы, словно отдают приказ в
машинное отделение корабля. Шум усиливался. Казалось, что находишься не в
ресторане, а в зале ожидания на вокзале. Звон вилок и стаканов, легкие
хлопки откупориваемых бутылок составляли радостную музыку - гимн веселью, -
который теперь, когда я поужинал, почти отталкивала меня.
Клиенты в ожидании свободного столика подчеркнуто смотрели в зал. Счет
подали сразу. Вместе со сдачей официанты принесли нам и одежду, а голодные
посетители, радуясь, что им освободили места, уже занимали наши столики.
Женщина застегнула на девочке драповое пальтишко с велюровым воротником, а
затем стала надевать каракулевое манто, которое держали перед ней
распахнутым, отчего на мгновение она стала похожа на гигантскую летучую
мышь.
Мы оказались у выхода одновременно, и я придерживал дверь, пока они
выходили. Она взглядом поблагодарила меня. Этот взгляд я мог бы наблюдать
часами, не двигаясь, ничего не говоря, и, может быть, ни о чем не думая.
Они вышли. Девочка что-то шепнула матери. Что-то, чего я не мог разобрать,
а она, казалось, не слышала.
Дождь кончился, и снова становилось холодно. Мягкий холод - явление
довольно странное для зимы, и снега-то почти не было. Машин становилось
мало, они проносились мимо, разбрасывая брызги, магазины уже закрывались. Я
стоял столбом у входа в ресторан, не зная, что делать дальше. Во мне еще
жил взгляд этой женщины.
Удаляясь, она два раза оглянулась. В ее движениях не было кокетства, но не
было и страха или опасения. Она оглянулась инстинктивно - я уверен, -
словно хотела удостовериться, пошел ли я следом. Она не боялась, но и ни на
что не надеялась.
Я пошел в том же направлении, что и она. Да, я настаиваю: я вовсе не
собирался преследовать их, и если и пошел по той же улице, то только
потому, что она вела к моему дому.
Сохраняя довольно большую дистанцию, мы прошли несколько сот метров, затем
на одном из перекрестков я потерял их из вида. Это было естественно. Я
почувствовал неприятный укол в груди, но смирился с разлукой, такой же
случайной, как и встреча. Вот только грусть охватила меня, как и шесть лет
назад, когда я впервые увидел Анну мертвой, - грусть вперемешку с неверием.
Что-то во мне отказывалось принять эту разлуку.
Я продолжал идти своей дорогой, направляясь к дому.
Проходя мимо кинотеатра, я заметил их в холле. Они стояли, разглядывая
кадры из кинофильмов. Вообще-то на фотографии смотрела мать, а девочка же
не сводила глаз с рождественской елки посреди зала. Елка была изящная,
выращенная в каком-нибудь пригородном саду, а на ветках вместо украшений
висели портретики кинозвезд.
Я хорошо знал этот кинотеатр, он назывался "Мажестик". Я видел в нем
столько вестернов, что когда-то мог назвать любой фильм, посмотрев лишь
несколько метров пленки.
Я вошел в холл, женщина заметила меня. Казалось, она ждала моего появления.
На этот раз она едва взглянула и внезапно побледнела. Я понял, что если
позволю ей подойти к кассе раньше, то потом просто не посмею следовать за
ней. Тогда я поспешил подойти первым. Наклонившись к окошку, я увидел в
стекле, как она приближается ко мне. Когда я отстранился, она стояла рядом,
держа девочку за руку:
- Два места.
Как и в ресторане, я открыл им дверь, и, как и в ресторане, она посмотрела
вглубь меня, только пробормотала робко: "Спасибо". Сеанс уже начался, шел
документальный фильм об Украине - колосящаяся степь без конца и края. К нам
приблизилась билетерша с электрическим фонариком. Женщина протянула ей два
билета. Билетерша, наверное, не заметила девочку, решила, что мы вместе, и
посадила нас рядом у довольно широкого прохода.
Сердце у меня колотилось, как в тот день, когда мы вместе с Анной впервые
куда-то вышли. Расправив плечи, я сидел неподвижно в кресле, уставившись на
экран, но ничего не видел, а слышал только стук сердца. Я чувствовал рядом
эту женщину и был просто потрясен. Запах, исходивший от ее манто, пьянил
меня.
Девочка громко задавала вопросы, и мать то и дело наклонялась к ней, шепча:
- Помолчи, Люсьенна, здесь нельзя разговаривать.
Наконец ребенок замолчал. Документальный фильм закончился, зажгли свет. Я
узнал свою старую киношку, ее даже не перекрасили. Все было как прежде:
цвет бордо, обивка из темно-красного плюша, зеленые растения из крашеного
картона у экрана.
Мимо прошла билетерша с лотком, полным сладостей, перечисляя их равнодушным
простуженным голосом.
- Конфет! - попросила девочка.
Это была, конечно, совсем не оригинальная, но вполне удачная возможность
завязать беседу. Я мог бы купить кулек конфет и протянуть их ребенку со
словами: "Вы позволите, мадам?" Вместо этого я продолжал сидеть неподвижно,
нахмурившись и внутренне сжавшись. Мало того, я даже не шелохнулся, когда
билетерша протянула через меня пакетик.
Антракт закончился, мне очень хотелось вновь оказаться в полумраке, в
атмосфере многозначительной интимности. Я даже не знал название фильма, это
меньше всего интересовало меня.
По экрану пошли титры, но у меня не было никакого желания их читать. Я
опять обрел пленительное состояние покоя, в котором пребывал только что в
ресторане. Прежде всего это было чувство безопасности и уверенность в том,
что проживешь несколько счастливых мгновений.
Девочка заснула. Она постанывала, ворочаясь в кресле, устраивалась
поудобнее, но у нее это никак не получалось, и мать взяла ее на руки. Меня
задели ноги ребенка.
- Извините, - прошептала соседка.
- Ничего. Я... Мне не мешает.
Но она свободной рукой прижала к себе девочку, чтобы та не дотрагивалась до
меня. Эта рука гипнотизировала меня. Я подождал немного, стараясь подавить
в себе желание осторожно взять в свои ладони ее руку и так держать ее. Этот
контакт был необходим мне, я представлял его, моя кожа чувствовала ее кожу.
Я бы мог попытаться схитрить или, точнее, слегка сыграть: принять такую
позу, которая позволила бы мне приблизиться к ней- и коснуться пальцами ее
рук.
Я вновь не решался.
Я повернулся к ней, она тоже посмотрела на меня. Это было так просто, что я
чуть не умер от сознания силы своего импульса. Я взял ее руку, и она
отпустила ноги ребенка. Наши пальцы раскрылись навстречу друг другу, а
затем сомкнулись, словно в общей молитве. Безумная нега охватила меня.
Я ощутил себя всесильным, и в одно мгновение мне удалось перешагнуть через
последние шесть лет. Я снова был с Анной. Она по-прежнему была жива и
любила меня. Она передавала мне свою теплоту, а я ей свою силу. Мне
захотелось повернуться к незнакомке и сказать ей:
- Я люблю вас.
Может, я действительно любил ее?
Многие считают, что чувству необходимо устояться, что оно является уже
результатом, завершением.
Я же очень хорошо знаю, что это не так. Я, который когда-то полюбил Анну и
эту женщину с первого взгляда, которым мы обменялись.
Так мы и сидели, сплетя руки, и любовь входила в нас сквозь пальцы. Затем
девочка заерзала и принялась плакать во сне, мать вырвала у меня руку, и
движение показалось мне разрывом. Она прошептала спящему ребенку:
- Мы сейчас вернемся домой, Люсьенна. Скоро ты будешь в своей кроватке.
Она говорила это для меня.
- Если вы позволите, - пробормотал я.
Я взял девочку на руки, поудобнее пристроил ее, затем встал. Она была
тяжелой, от нее еще пахло младенцем, во сне ее нескладное личико стало
красивым и трогательным. Мы поднялись по проходу, идя рядом. Мне казалось,
что я знаю ее давно и близко. Ритм ее шагов был мне знаком. В холле в
резком свете больничного неона мы еще раз взглянули друг на друга.
Казалось, ей немного неловко, и я испугался, что это реакция на мою
дерзость.
И все же, разве она не поощрила меня, когда я спросил:
- Вы на машине?
- Нет, я живу недалеко отсюда.
Она протянула руки, чтобы принять ребенка.
- Спасибо... В это время она обычно спит.
- Я провожу вас!
Безусловно, она ожидала такого предложения, и все же что-то, не знаю, что
именно, проскользнуло в ее взгляде. Какое-то время она стояла неподвижно,
затем ее руки упали вдоль тела.
- Спасибо.
Она повернулась и пошла, не заботясь больше о нас. Я еле поспевал за ней,
потому что девочка становилась все тяжелее и тяжелее. Впервые в своей жизни
я нес на руках ребенка, я даже не предполагал, насколько это трогательно. Я
шел осторожно, боясь упасть и уронить свою драгоценную ношу.
Так мы и шли друг за другом до конца улицы, затем она повернула направо в
сторону нового квартала, которого я не знал, потому что перед моим отъездом
его только начали строить. Здесь было меньше света, не было ни магазинов,
ни устричников, ни елок, не считая тех, что горели разноцветными огнями в
окнах квартир. В полумраке возвышались светлые конструкции. К ним и
направлялась женщина. Она молчала всю дорогу, словно забыла о нас - о
дочери и обо мне. Раз или два во сне девочка пыталась вырваться, и мне
пришлось прижать ее к груди, чтобы она успокоилась. Должно быть, это был
очень нервный ребенок. Из квартир доносились звуки радио и телевизоров,
люди уже праздновали Рождество, хотя еще было только десять часов вечера.
Но все эти звуки были подобны фону, а единственной реальностью казались
наши ритмичные шаги.
Мои силы были уже на пределе, когда она наконец остановилась у новых
железных ворот, на которых желтыми буквами, оправленными в черное, было
написано: Ж. Драве - Переплетная.
Она достала из кармана ключ и приоткрыла створку ворот.
Наступила пора сказать правду. Я вглядывался в таинственную черноту за
приоткрытыми воротами. Можно было с трудом разглядеть двор, два грузовика;
в глубине возвышалось широкое трехэтажное здание, в окнах которого
отражался свет фонаря на углу заброшенной улицы. Все было черным,
неведомым, молчаливым.
Мы обменялись таким же взглядом, как в холле кинотеатра.
- Ну вот, - прошептала она, а затем произнесла простые слова, которые позже
обрели совсем иной смысл. Это здесь.
Что это было - прощание?
Или, может быть, - приглашение?
Проще всего было спросить ее об этом.
- Должен ли я уйти?
Она ничего не ответила. Это было приглашение. Мы вошли.
2. ПЕРВЫЙ ВИЗИТ
С двух сторон двора возвышались горы бумаги в стопках, укрытые витражами и
стеклянной крышей. В глубине располагалось ателье. Справа была черная
дверь, на которой по трафарету написано "частный". Женщина открыла эту
дверь. Она протянула внутрь руку, щелкнула выключателем, но свет не зажегся.
- Так и есть, - пробормотала она, ничего не объясняя.
Она взяла меня за локоть и повела в темноту. Шагом слепца я двинулся за
ней, до смерти боясь стукнуть обо что-нибудь головой ребенка. Моя спутница
остановилась. Она пошарила рукой и открыла решетку лифта.
- Поедем на грузовом лифте, - объявила она.
Я вошел в металлическую клетку. Сквозь решетку потолка вверху виднелись еще
два этажа и стеклянное окно, откуда шло легкое свечение.
- Вы, наверное, устали, - прошептала она. - Она тяжелая, правда?
Я чувствовал ее бедро, прижатое ко мне, и мне хотелось, чтобы это
прикосновение длилось всю ночь. Кабина поднималась медленно. Вдруг она
остановилась. Моя спутница отодвинула решетку и продолжала держать дверь
открытой, пока я выходил с ребенком на руках.
- Осторожнее, здесь ступенька.
Я сделал большой шаг. Она держала меня за руку, и я чувствовал, как ее
ногти впиваются мне в кожу. Действительно ли она боялась, что я уроню
ребенка? Было довольно темно. Свет из подъемного окна не мог осветить
площадку.
Это был уже третий ключ и третья дверь, которую она открывала. На сей раз
выключатель сработал. Я очутился в вестибюле, окрашенном в белый цвет.
Прямо напротив входа находилась двустворчатая дверь в салон. Туда она меня
и повела. От чередования дверей казалось, что мы в лабиринте.
Почему мне было так страшно? Что могло быть безопаснее, чем молодая женщина
и ребенок? Какое еще зрелище действует столь успокаивающе?
Комната, окрашенная в белый цвет, была небольшой, и новогодняя елка
занимала в ней много места. Сколько волшебных елок повстречал я на своем
пути в этот день? Це
...Закладка в соц.сетях
