Жанр: Детектив
Недоразумение (трагедия ошибок)
... У меня? - Она тут же улыбнулась. - Продолжай. Ты говорил о репетициях.
Я не стал настаивать. Я чувствовал, что ее мысли чем-то заняты. На нашем счастье
появилась еще одна еле заметная морщинка. Отныне я веду им счет.
23 августа
Сегодня утром между нами произошла маленькая ссора. Я играл этюд Вьетана, очень
трудный и не слишком изящный, но весьма полезный для развития техники.
- А о соседях ты не думаешь? - бросила мне Жильберта.
Замечание само по себе вполне безобидное, но тон возмутил меня, потому что в нем
слышался упрек, даже нечто большее, чем упрек, какая-то горячность, которую я не могу
объяснить. К тому же я еще не созрел для того, чтобы воспринимать не моргнув глазом эту
супружескую бесцеремонность, граничащую с бестактностью. Я слишком долго был
холостяком.
- А мне наплевать на соседей.
Ответ прозвучал сухо и раздраженно, и я тотчас же пожалел об этом. Я не знал, кем
именно был Поль де Баер, но, если хоть часть того, что рассказал мне Франк, соответствует
действительности, он, должно быть, время от времени говорил этим резким, не допускающим
возражений тоном. Я попытался загладить свою резкость:
- Я слишком громко играю?
- Жак, - ответила она, - не сердись. Я просто не хочу, чтобы ты привлекал к себе
внимание.
- Если дела пойдут так, как я надеюсь, через полгода, ты сама понимаешь, всем уже все
будет известно. Тебе это неприятно?
- Милый мой дурачок!
Ничего больше не произошло. Но я все время возвращаюсь к этой короткой стычке,
потому что у меня от нее остался неприятный осадок. На вилле Жильберта старалась не
аккомпанировать мне на рояле. Я сразу почувствовал, что она боится моих критических
замечаний, страшится показаться заурядной музыкантшей. А сейчас я пытаюсь облечь в кровь и
плоть свои смутные и, возможно, ошибочные ощущения. Однако мне кажется, что Жильберте
не очень нравится, когда я играю. Почему? Она слишком много перестрадала из-за странных
привычек своего мужа и боится вновь оказаться жертвой человека, одержимого навязчивой
идеей? А может быть, не отдавая себе в этом отчета, она ревнует меня? Или же я выдумываю
причины конфликта, которого просто не существует? Я глуп и мерзок, вот и вся правда!
24 августа
Я мог бы написать, что не произошло ничего существенного, если бы не настоятельная
потребность сказать, что день сегодня был чудесный. Мы совершили большую прогулку. Я
радовался, когда вел машину. Я радовался, когда гулял. Я радовался, когда дышал. Каждое
мгновение, проведенное рядом с Жильбертой, переполняло меня радостью. Эта женщина любит
меня так, как не любила ни одна другая, и я стыжусь мыслей, которые иногда приходят мне в
голову. У меня есть только одно извинение: человек не отвечает за призраки, рождающиеся в
его воображении.
25 августа
Столкнулся с Жильбертой, стоявшей перед почтовыми ящиками в вестибюле. То, что я
застал ее врасплох, видимо, ее смутило.
- Меня интересовали визитные карточки наших соседей, - объяснила она мне. - Глупо
не знать людей, с которыми рядом живешь.
- А зачем? - сказал я. - В таком доме, как этот, с меблированными квартирами, они,
вероятно, будут часто меняться.
Эти слова заставили ее призадуматься, так как через какое-то время, взяв меня под руку
(мы шли с ней по аллее парка, который окружает дом), она сказала очень серьезно:
- Я, вероятно, напрасно сняла эту квартиру. Нам было бы куда лучше в настоящем доме,
понимаешь, в маленьком особнячке, где ты был бы совершенно спокоен.
Я тщетно пытаюсь уловить какую-то связь между моими словами и ее. Частенько ее
мысли идут непостижимым для меня путем.
- Но не потому же, что жильцы здесь часто меняются, - заметил я, - нам было бы
лучше в отдельном домике.
Впрочем, я не придал никакого значения этим словам, но Жильберта взволнованно
прижалась ко мне.
- Что с тобой, Жильберта? Ты какая-то странная последние дни. Она сразу же
запротестовала:
- Нет, нет. Абсолютно ничего, уверяю тебя. Пусть так! Однако я убежден, что с ней
что-то происходит.
26 августа
Наконец письмо от Боше. Он не терял времени зря. Дела идут успешно. Я знаю только
одного из партнеров, которых он мне предлагает: виолончелиста Дютуа. Гассан, вторая
скрипка, и Тазиев, альт, иностранцы. Впрочем, все трое в настоящее время находятся на
гастролях. Но Боше уже переговорил с ними. В принципе они согласны. Если мы сыграемся, то
сможем дать первый концерт уже в ноябре. Боше приложил к письму список произведений,
которые можно было бы записать на пластинку, и он просит меня выбрать среди этих вещей те,
которые мне больше всего нравятся. В ближайшее время он пришлет мне проект контракта.
Мне кажется, я закричал от радости. Жильберта тоже прочла письмо.
- Должна ли я быть счастлива? - спросила она.
- Да, да, Жильберта, да. Несомненно.
- Ты будешь часто отсутствовать?
- Довольно часто, конечно.
- А не могла бы я ездить с тобой?
- На репетиции?
- Да.
- Это ужасно, предупреждаю тебя. Тебе будет скучно.
- Значит, ты против.
- Дорогая, послушай... Я не против. Ты будешь ездить на репетиции. Решено.
- А ты знаешь этих людей?
- Виолончелиста знаю, но очень плохо.
- А двух других?
- Совершенно не знаю.
- Так, значит... Это могут быть... какие-то неизвестные люди?
- Как так - неизвестные люди? Боше, несомненно, все хорошо обдумал, прежде чем
сделать свой окончательный выбор.
- Вы будете ездить на гастроли?
- Не знаю еще, но вполне вероятно. Лицо ее теперь выражало безграничную тоску.
- Жак... Ты погиб... Погиб для меня!
Я правильно угадал. Я обнял ее, попытался утешить, я говорил ей слова, которые обычно
говорят детям... Не помню что... Что гастроли будут не слишком долгими, что мы с ней не
будем никогда разлучаться, что она всюду будет ездить со мной, что музыка была
единственным смыслом моего существования... нет... после нее, конечно... Что я должен
зарабатывать деньги, что она будет гордиться тем, что она жена знаменитого скрипача... Но
чем дольше я говорил, тем упорнее отказывалась она меня слушать. Она упрямо, в отчаянии
качала головой. Исчерпав все свои доводы, измученный, я воскликнул:
- Чего же ты хочешь? Скажи прямо!... Чтобы я все бросил?
Она заплакала. Я был огорчен и возмущен одновременно. Мне выпал самый
удивительный шанс в жизни, а она этого упорно не желала понять. Поскольку я больше не в
силах был сдерживаться, то вышел из квартиры. Она догнала меня у лифта. Вид у нее был
совершенно потерянный.
- Куда ты идешь?
- Хочу пройтись.
Мы молча, бок о бок, дошли до автострады, потом, все так же молча, вернулись. Снова
молчание, как и там, на вилле, но еще более гнетущее, если это только вообще возможно. А
затем - последнее прибежище возлюбленных, когда любой разговор становится
невозможным, - мы занялись любовью. Но ссора через некоторое время едва не вспыхнула
снова, так как я имел неосторожность сказать:
- Мне надо будет завтра съездить в Париж, к хорошему портному.
Право, я не чувствую за собой никакой вины. Я бы все отдал, чтобы она не сердилась на
меня. Я искренне, глубоко люблю ее. Но она не вправе ждать от меня, чтобы я пожертвовал
ради нее своей карьерой. Как может она, такая деликатная, подумать, что я соглашусь жить на
ее счет. Будь она из числа тех недалеких, заурядных женщин, с которыми я имел дело прежде, я
бы еще понял. Но она совсем не такая. Она умна, энергична, привыкла преодолевать трудности,
но ее охватывает ужас, как только я заговариваю о поездке в Париж... Невероятно!
Половина первого
Я встал. Я не смогу уснуть. Я слышу ее ровное дыхание в соседней комнате. Я знаю, что
она приняла снотворное. Мне же хочется выпить; будь у меня под рукой спиртное, все равно
что, я бы напился, чтобы забыться. Всего две недели назад она была недоступна. А теперь она
принадлежит мне, и моя любовь уже утратила прелесть новизны. Что же произошло с нами?
Так дальше нельзя! Я вижу лишь один выход, с самого начала не было никакого другого:
сказать всю правду, освободить себя этой правдой и покончить с нашим тягостным прошлым,
которое медленно разлагается и отравляет нас. Я убежден, что все стало бы проще, что она
больше не мешала бы мне жить, как я того хочу, если бы она в точности знала, кто я. Может
быть, она считает, что я авантюрист? Даже наверняка так. Для нее я все еще человек, которого
нанял Франк, чтобы заполучить наследство. Она любит этого человека, но не доверяет ему. Она
видела, как я носил костюмы ее мужа, копировал без всякого стеснения его жесты; из дому я
исчез, захватив с собой скрипку, которая некоторым образом была как бы моей, но, что ни
говори, в ее глазах это воровство; а теперь она ясно видит, что у меня одно только желание:
отправиться на гастроли, уехать подальше от нее. Разве не объясняет это ее поведение?
Я на цыпочках вошел в спальню. Наклонился над ее кроватью. Осторожно коснулся
губами ее лба. Она застонала. Прости меня, Жильберта!
28 августа
Со мной только что приключилась ужасная история. Сегодня днем я чуть было не погиб
на автостраде. Заурядный несчастный случай, каких ежедневно бывают десятки. Я отправился в
Париж один, чтобы обсудить условия контракта. Жильберта поняла, что ей не следует
навязывать мне свое присутствие, и безропотно согласилась подождать меня дома. Однако она
наказала мне быть очень осторожным.
- Я что-то неспокойна, Жак. Не знаю почему, но у меня дурные предчувствия.
Любопытно! Это даже впечатляет. Меня же, наоборот, переполняла радость, и мне было
бесконечно трудно это скрывать. Если обычно моя любовь питалась размышлениями,
восторгалась открывающимися ей контрастами между прошлым и настоящим, то в это утро,
напротив, меня переполняли эмоции, жизнь кипела во мне. Боше в каком-то смысле стал мне
дороже Жильберты. Наша встреча не разочаровала меня. В этом человеке есть увлеченность,
необычайная сила. В нем чувствуется кузнец человеческих судеб. Его короткие широкие
ладони соединили наши четыре жизни, и наш квартет уже существовал, составлял единое
целое. Будущее рисовалось мне в розовом свете, слава готова была принять меня в свои
объятия, а Боше уже говорил: "Вот увидите, Кристен, через два года..." Я вышел от него
восхищенный, с головой, полной чудесных грез, и, садясь за руль, находился в восторженном,
ни с чем не сравнимом состоянии. Вот почему, вероятно, любовь и слава притягивают друг
друга, жаждут друг друга. Не бывает любви без славы и славы без любви. Я мчался на полной
скорости, мечтая как можно скорее увидеть Жильберту и поделиться с ней своей радостью. И
неожиданно, я и глазом не успел моргнуть, я попал в аварию. Белая низкая машина, оглушая
сиреной, обогнала меня, слегка коснувшись корпуса, и круто свернула с дороги. Застигнутый
врасплох, я резко повернул руль в одну сторону, потом в другую, стараясь выровнять машину,
и меня занесло. Машина накренилась, перевернулась, подскочила, и я оказался в траве в
нескольких шагах от кучи покореженного железного лома. Я уцелел, но все мое тело было в
ушибах. На дороге образовалась пробка. Двое полицейских на мотоциклах тут же взялись за
дело. Один восстановил движение. Другой занялся расследованием, проверил мои бумаги,
затем осмотрел разбитый автомобиль...
- Вы ехали слишком быстро, - заметил он. - Успели вы заметить, какой марки была та
машина?.. Нет, естественно. А сколько человек было в машине, один или два?
- Не знаю... Кажется, один.
- Подождите немного... Я отвезу вас домой.
Он обменялся несколькими словами со своим товарищем, в то время как я понемногу
приходил в себя. У меня оказалась небольшая царапина на лбу и огромный кровоподтек на
правом виске. Правая нога тоже болела. Я прихрамывал, голова кружилась. В ушах все еще
стоял грохот от падения, я все еще находился в заторможенном состоянии. Возле нас
остановилась полицейская машина. Какие-то люди о чем-то возбужденно говорили. Я пассивно
наблюдал со стороны, все это меня не касалось; мне хотелось спать.
- Если бы вас не выбросило из машины, - сказал кто-то рядом, - то не было бы
никаких шансов, что вы выберетесь живым!
Мне помогли дойти до полицейской машины. Я послушно повиновался, воля моя была
атрофирована. Единственное, что временами всплывало в моем мозгу, - это страх, что меня
будут упрекать. Я, как мальчишка, боялся гнева Жильберты. Когда она открыла дверь, увидела
полицейского, мою перепачканную, изодранную одежду, кровь на лице, то побледнела, как
полотно, и стиснула руки.
- Боже мой! - воскликнула она. - Я так и знала.
- Его надо уложить, - сказал полицейский. - Он в небольшом шоке.
Они уложили меня на кровать Жильберты. Полицейский рассказал, как все произошло,
добрым ворчливым голосом отца семейства, которому и не такое приходилось видеть, он
весьма подробно описал, сколько при подобных обстоятельствах у меня было шансов
погибнуть, и не оставил никакой надежды отыскать подлеца, который столкнулся со мной.
- Сколько их таких, кто выжимает сто пятьдесят километров в час на автостраде. Что тут
можно поделать? В будние дни скорость не ограничена, и за всеми уследить невозможно.
- Дайте мне что-нибудь выпить, - прошептал я.
- Ну вот, - проговорил полицейский радостно, - он приходит в себя. Это хороший
признак. Некоторые несколько недель еще плохо соображают. Или же теряют память.
- Это ужасно, - пролепетала Жильберта.
- Шампанского, - сказал я.
- Не надо вам беспокоиться, - запротестовал полицейский. - Стаканчика белого вика
вполне достаточно.
- Но не для меня... Жильберта, достань мой бумажник. У меня там проект контракта.
- А мне нет до него дела! - воскликнула она. - Если бы ты не отправился в Париж, они
бы не попытались тебя убить.
- Простите, - вмешался полицейский, - никто не собирался убивать мсье. Я понимаю,
что каждый шофер-лихач в каком-то смысле преступник, но и сам мсье тоже ехал слишком
быстро.
Пока Жильберта ходила за шампанским, он, поразмышляв, великодушно сказал мне
доверительным тоном:
- Я уж постараюсь представить вас как надо в своем рапорте. У вас имеется страховка. С
этой стороны все в порядке. Давайте расскажите мне, как все произошло,
Вернулась Жильберта. Она слушала мой рассказ, и у нее нервно подергивался уголок рта.
Я взял у нее бутылку и бесшумно откупорил ее. Полицейский писал что-то в своей записной
книжке.
- Вы ехали по правой полосе? - спросил он.
- Нет. Я ехал посредине, потому что к тому времени я обогнал уже несколько машин.
- Следовательно, этот автомобиль выскочил с левой стороны и неожиданно обогнал вас?
Вы в этом уверены?
- Да. Тогда-то я и потерял управление.
- Тот это сделал нарочно, - вмешалась Жильберта.
- Да нет, - ответил полицейский, - не будем ничего преувеличивать. Когда едешь
слишком быстро, поверьте мне, не думаешь о том, что можешь столкнуть другого на обочину.
Это слишком опасно.
Я наполнил бокалы, чтобы положить конец этому разговору. Жильберта с ее манерой
вечно все драматизировать немного раздражала меня. Она не стала пить.
- За ваше здоровье, - сказал полицейский. - Сейчас самое время выпить за ваше
здоровье.
Он поставил бокал ил поднос, всем выражением лица свидетельствуя, что это было
стоящее шампанское, поднялся и, как полагается, отдал честь.
- Вы найдете его? - спросила Жильберта.
Полицейский бросил на меня сочувственный взгляд, который ясно говорил: "Не очень-то
весело живется с вашей хозяйкой!", и заверил, что будет сделано все возможное, чтобы
поймать этого типа. Пожал нам руки и удалился. Я позвал Жильберту.
- Послушай, моя дорогая, сперва присядь здесь, рядом со мной... Я не хочу, чтобы ты
так расстраивалась из-за этой дурацкой аварии. Он прав, этот полицейский. Если бы я ехал
медленнее, если бы я так не торопился рассказать тебе обо всем, ничего бы не случилось. Но
сейчас все позади... У меня все в порядке. Может быть, только немного болит голова. Выпью
таблетку - и как рукой снимет. Так что доставь мне удовольствие... Нет, это некрасиво с твоей
стороны. Она плакала у меня на плече. Она вся исходила слезами, как исходят кровью.
- Жильберта, родная моя...
- Я не хочу больше жить...
- Но уверяю тебя, все это пустяки. У меня уже была "своя" авария. Ничего не
поделаешь. Когда ездишь на машине, рано или поздно это должно произойти. Так вот, это уже
произошло. Я счастливо отделался. Поговорим о другом...
Бесполезно. Никакие доводы не действовали на нее. Она хотела целиком погрузиться в
свое безграничное горе. Она находила в этом удовольствие.
- Жильберта, ты поступаешь нечестно. Ты просто хочешь свалить всю вину на меня.
- Как так?
Она подняла ко мне лицо, на которое страдание наложило свой отпечаток, лицо, где не
было и тени притворства, никакой задней мысли. Я продолжал уже не так уверенно:
- Да, ты ухватилась за эту аварию, Жильберта. Сейчас ты пытаешься заставить меня от
всего отказаться... От музыки, от гастролей... Не знаю почему, но тебе это неприятно, тебе не
хочется, чтобы я пробился, достиг успеха. Ты сама не своя всякий раз, как только я заговариваю
о Боше.
- Ты действительно веришь тому, что говоришь? Я опустил голову.
- А что еще мне остается думать?..
Она заставила меня посмотреть ей в глаза, погрузиться в ее светлые глаза, в которых
светилась невыносимая нежность.
- Жак, ты до такой степени сомневаешься во мне? Я высвободился, слегка
пристыженный, но полный решимости бороться до конца.
- Кто в ком сомневается? - ответил я. - Если уж говорить правду, разве ты не
пытаешься всеми средствами помешать мне?
Охваченная внезапной вспышкой гнева, она поджала губы. Потом отстранилась от меня,
словно я представлял для нее опасность, угрозу, и с трудом сдержала слова, которые готовы
были у нее уже сорваться. Я остро чувствовал, что в ней происходит какая-то борьба, что она
никак не может решиться сказать мне что-то очень важное. Была ли то минута истины?
- Ты клянешься мне, - прошептала она, - что это действительно был самый обычный
несчастный случай? Я настолько не был готов к такому вопросу, что не смог удержаться от
смеха.
- Ну а что, по твоему мнению, это еще могло быть? Конечно же, обычный несчастный
случай, и я не попал бы в эту аварию, будь у меня хорошо развиты рефлексы и не крути я руль
сначала направо, потом налево. Вот с тобой, к примеру, ничего бы такого не произошло.
- Вот видишь!
- Что?
- Что я должна быть рядом с тобой, всегда. Как только ты остаешься один, ты делаешь
глупости. Жак, позволь мне сопровождать тебя повсюду. Нет, я не хочу мешать тебе, любимый,
добиться успеха. Но тебе нужно, чтобы кто-нибудь заботился о тебе, чтобы кто-нибудь стоял
между тобой и остальными, занимался всякими мелочами, на решение которых у тебя нет
времени. Разве это не так?.. Разве у всех великих музыкантов, у всех этих Франческатти,
Стернов нет секретарей, которые отвечают вместо них, не подпускают к ним докучливых
поклонников, охраняют их от толпы?
Я понял, к чему она клонит, но теперь это меня забавляло, я хотел, чтобы она сама
договорила все до конца. Я ошибся. Она не ревновала меня; она просто боялась, что не будет
приобщена к моему успеху. Она хотела нечто совершенно естественное - быть не просто моей
спутницей, но и помощницей. Если бы я не прожил всю свою жизнь один, я бы это понял
гораздо раньше.
- Я знаю, чего тебе не хватает, - продолжала она, - я человек практичный, умею
наблюдать. Никто не подступится к тебе без моего разрешения.
- Ох, ох, - пошутил я. - Быть секретарем тебе уже мало. Ты хочешь быть еще и моей
телохранительницей.
- Я не смеюсь.
- Ладно, решено... И начнем мы, конечно, немедленно. Имеет ли право хозяин обнять
своего телохранителя? А затем принять ванну?
Кризис миновал. Я так страшился мучительных объяснений, что сразу же почувствовал
себя совершенно здоровым и пришел в прекрасное расположение духа. Жильберта со своей
стороны тоже казалась успокоенной. Незадолго до ужина она спросила:
- Не могла бы я взглянуть на то, что осталось от машины? Мне нужно знать, можно ли ее
отбуксировать, или надо будет послать за ней грузовик.
Мысль была весьма разумной, но я уловил, как мне показалось, в том слишком ровном
тоне, каким это было сказано, плохо скрытое беспокойство. Я с удивлением обнаружил такую
черту ее характера, о которой никогда не подозревал. Жильберта была человеком
неуравновешенным. Это, конечно, не облегчит нашу совместную жизнь, и, возможно, я
поступил легкомысленно, доверив ей заботу об охране своих интересов. Мы дошли вместе,
причем я прихрамывал, до автострады. Несколько любопытных собралось около разбитой
машины. Рука Жильберты вцепилась в мое плечо. Исковерканный автомобиль весь словно
съежился, не оставляя внутри места для человека. Я должен был бы превратиться в покойника,
которого невозможно было бы узнать, если бы меня не выбросило на траву.
- Действительно чудо! - прошептал я.
- Чудеса бывают только раз, - сказала Жильберта дрожащим голосом.
Мы простояли так довольно долго, на почтительном расстоянии, словно
загипнотизированные этими обломками.
- У него не было никаких причин сворачивать с дороги, - заметила Жильберта, - раз
он ехал по полосе, отведенной для скоростных автомобилей. А не было ли перед ним другой
машины?
- Нет. Дорога была свободна. Это я прекрасно помню. Но я должен был ехать правее.
Может, прижимая меня, он хотел напомнить мне об этом?
- Полно! - Помолчав, она добавила: - Ты больше не сядешь за руль. Не следовало мне
снимать эту квартиру.
- Мы сняли ее вместе.
- Да, но я сделала плохой выбор. Квартира неудачно расположена. Ты вынужден
совершать утомительные переезды.
Она, казалось, была искренне сердита на себя, ее удручала серьезность совершенной
ошибки.
- Ладно, - проговорил я, - еще немного, и ты обвинишь себя, что направила мою
машину прямо на это дерево! Пошли отсюда! Вернемся домой! Не следует все усложнять. Я
увлек ее, но она еще несколько раз оглядывалась, все повторяя:
- Мы купим другую. Дело не в этом... Не в этом! Вечер прошел довольно грустно.
ИЗ ОТЧЕТА № 13
... Фон Клаус чуть было не погиб в машине на восточной автостраде. Обычное дорожное
происшествие. Он ехал быстро, и его прижал какой-то тип, ехавший еще быстрее, чем он, на
машине марки "альфа-ромео". Он потерял управление своей машиной и несколько раз
перевернулся. Все обошлось. Что очень жаль. Это происшествие вынуждает нас изменить свои
планы. Второе "происшествие" такого же порядка может и в самом деле показаться
подозрительным.
30 августа
Жильберта плохо спит. Она внезапно просыпается с криками: "Нет, нет..." Я подхожу к
ней, целую. Она не знает, что ее разбудило. Моя авария глубоко ее потрясла, вот в чем дело. Я
вижу, что она также потеряла аппетит. Стоят мне спуститься в сад выкурить сигарету, как она
тут же бежит следом за мной: "Куда ты?" Меня, естественно, это раздражает. Я не могу
отчитываться в каждом своем шаге. Но заставляю себя быть с ней терпеливым. В конце концов
Жильберта успокоится. По крайней мере я на это надеюсь. Если же нет, нас ждет невеселая
жизнь.
31 августа
Она снова принялась за прежнее. Наша квартира ей уже не нравится... Во-первых, нам
нужен телефон. А потом, это слишком далеко. Целых четверть часа до вокзала. Пригородные
поезда не слишком удобны. Поставщиков не так-то просто сюда заманить. Она всем
недовольна.
- Тебе не хочется перебраться в Париж?
Что касается мена, я согласен на все, лишь бы меня оставили в покое. А вот покоя и нет.
Жильберта чудесная женщина, но, если я долго валяюсь в постели, она начинает открывать
кран в ванной комнате, звенеть чашками, чтобы напомнить мне, что пора вставать. Она
просыпается рано и не выкосит, когда я в пижаме бесцельно слоняюсь по комнатам, как я
привык за многие годы. Моя любовь к беспорядочной жизни действует ей на нервы. Если я
слишком долго сижу в кресле, закрыв глаза и положив ноги на край стола, она наклоняется ко
мне:
- Тебе скучно?
- Да нет, я работаю.
- Странная манера работать!
И тем не менее это так, я работаю, я мысленно проигрываю музыкальные пьесы,
составляю программы, налаживаю понемногу жизнь квартета, моего квартета. Иногда она
бросает как бы мимоходом, что еще хуже:
- Там ты играл куда больше...
- Да.
- Ты это из-за меня меньше играешь?
- Да нет. Только я ничего не могу делать, пока остальные не приедут.
Она не смеет признаться мне, что ее мучит, но я и так знаю. Когда она видит, как я сижу
вроде бы без дела, она не смеет выйти из дому. Она воображает, что я со своей стороны только
и подстерегаю минуту, когда смогу отправиться один на прогулку, и тогда или меня собьет
машина, или мне на голову свалится труба, и меня, окровавленного, принесут домой. Вот такие
картины неотступно преследуют ее. Так что мы почти все время проводим дома. И становимся
оба все более обидчивыми и подозрительными. Теперь ей захотелось снять квартиру в центре
Парижа. Она обставляет ее, украшает, спрашивает мое мнение. Меня же это совершенно не
интересует. Откровенно говоря, мне не терпится оказаться в Бордо, Лионе, Тулузе или же в
Брюсселе, Лозанне, Милане, и меня бы вполне устроила любая комната в гостинице. Мне и
дела нет до атласа и кретона, когда я весь погружен в Гайдна или Моцарта. Но это я держу про
себя, потому что Жильберта не поняла бы меня. И чтобы ее успокоить, я заставляю себя, словно
наказанный школьник, играть этюды. Когда она решает, что я занят работой, что я увлекся, она
уходит по делам. Я и не слышу, как она тихонечко закрывает за собой дверь. Если бы она
посмела, она бы заперла меня на ключ. Вернувшись, она прислушивается. Я просто чувствую,
как она переводит дыхание, успокаивается. "Благодарю тебя, Господи; он здесь! Он не сбежал
от меня!" "Ты принадлежишь мне!" - говорят любовники. Увы!
3 сентября
Меня просто поражает, какую энергию может развить Жильберта, когда ей чего-то очень
захочется. Она вбила себе в голову, что наша маленькая квартирка расположена в неудобном
месте. Так вот, теперь она присмотрела новую меблированную квартиру. Право же, она ставит
передо мной множество проблем! Во-первых, где она берет деньги? Может, заняла деньги под
виллу? Я, понятно, н
...Закладка в соц.сетях
