Жанр: Детектив
Альфонс
...родавали в инпортах на вес. И
вот для того, чтобы обойти таможню по кривой, Фома Фомич научился вязать.
И вязал из гаруса и мохера (в свободное от вахт и политзанятий
время) нижнее теплое белье, то есть кальсоны, трусы, плавки и фуфайки.
В порту прибытия он спокойно, с совершенно чистой душой, надевал три
пары собственноручно связанных кальсон и всего другого, затем без всякой
нервотрепки проходил досмотр и покидал территорию порта.
Дома, на твердой суше, Галина Петровна распускала кальсоны на их составляющие,
сматывала обратно в клубки и реализовывала среди знакомых
дам.
И вот так - совсем незаметно для самого себя - Фома Фомич втянулся
уже и в постоянное ношение кальсон.
Любуясь с веранды видом осеннего цветника, буйствующего после недавнего
доброго дождя, Фома Фомич машинально и уже в который раз отметил
про себя, что лупинусы растут здесь даром, а у метро в городе их продают
по двадцать копеек штука. Эта мысль тоже была приятна. И приятно было
привычное легкое щекотание гарусных, собственноручно связанных кальсон,
когда Фома Фомич их натягивал на крепкие белые ноги.
В ближайшем будущем ноги должны были покрыться стойким загаром - Фома
Фомич загорал на курортных пляжах густо.
И только змей-горыныч на правой ляжке неприятно кольнул хозяина напоминанием,
что нынче он едет в Институт красоты, где ему придется навеки
расстаться:
1. С когтистым орлом (правый бицепс).
2. Со спасательным кругом, на котором в весьма неприличной позе висела
головой вниз и задом вперед то ли нимфа, то ли русалка (грудная клетка
- от соска до соска и от сосков до пупка).
3. Со змеем-горынычем, который уже сорок один год пытался дотянуться
раздвоенным жалом до коленной чашечки правой ноги.
4. И с разной чепуховой мелочью - якорьки там и сердца, пронзенные
кинжалами.
Все это были глупости тяжелого и далекого отроче-ства. К картинкам
Фома Фомич давно привык, не обращал на них внимания, так же как и его
жена, дочь и медперсонал бассейновой поликлиники, где Фома Фомич ежегодно
проходил медкомиссию.
И вот...
...Господи, до чего одинаковые словечки говорят молодые хорошенькие
дочки состоятельных отцов, когда начинают капризничать!
- Гутен морген, папуля! Какой ты сегодня красивый! Прямо Эдуард
Хиль!.. Папульчик, я тебя люблю безмерно, но... Ты меня прости, но...
Папуль, я буду говорить прямо... Там, в Сочи... возможно... ну, будет
один молодой человек, и, прости, папуль, я не хочу, чтобы он видел твою
эту, ну, на груди, которая в круге... Мы будем на пляже, и... ты меня
понял, папульчик ты мой чудесный...
Фома Фомич вышел в капитаны из семейства железнодорожного рабочего со
станции Бологое Октябрьской, а в прошлом Николаевской железной дороги.
Он был фезеушником в сорок втором, солдатом в сорок третьем, ефрейтором
в сорок четвертом, сержантом на крайнем северном фланге в сорок пятом и
сорок шестом. Затем он преодолел среднюю мореходку, вечерний университет
марксизма-ленинизма, курсы повышения квалификации командного состава
торгового флота, еще один университет и еще одни курсы.
Кто из молодого, длинноволосого поколения думает, что преодолеть все
это - раз плюнуть, пусть сам попробует!
Отпустить дочь в первый ее бархатный сезон на курорт одну или с подругой
(Галина Петровна жару не переносила по причине гипертонии) Фома
Фомич и помыслить не мог.
- Поедет, значить, на курорт, а привезет усложнение ситуации во всей
нашей династии, - сказал Фома Фомич в минуту откровенности супруге.
На просьбу дочери о сведении на нет татуировок Фома Фомич ответил не
сразу. Он никогда не торопился с ответами и решениями.
- А где это, ну, значить, русалочку мою ликвидировать? - спросил он
дочь через недельку.
- Что "ну", папуля? - рассеянно переспросила дочь, примеряя перед
зеркалом мини-юбочку, которую Фома Фомич своими руками вынужден был привезти
ей из вольного города Гамбурга.
- Тебя ясно спрашивают! - рявкнул Фома Фомич, раздраженный зрелищем
мини-юбки на своей Катеньке (на других молодых особах они его раздражали
меньше). - Где теперь с этой пошлой пакостью борются?! - заорал Фома Фомич,
употребив и несколько крепких слов.
Катенька - интеллигентка, так сказать, уже во втором поколении, сдающая
на пятерки экзамены за первый курс Текстильного института (за что ей
и был обещан бархатный курорт), - заткнула пальчиками ушки и закрыла
глазки. Папулина стрельба тяжелыми снарядами ее не пугала, но шокировала.
- Перестань, папка, права качать! - сказала интеллигентка второго поколения.
- Поедешь в Институт красоты. Это на бульваре Профсоюзов, возле
площади Труда, - и с пленительной улыбкой открыла глазки и вынула из
ушек пальчики.
И от этой пленительной дочерней улыбки по лицу Фомы Фомича скользнула
этакая двусмысленная ухмылка. Дочь напомнила ему супругу в юном виде в
первый послесвадебный год.
Да, было в такой ухмылке Фомы Фомича что-то от сатира.
Тем более что и некоторыми постоянными чертами лица он смахивал на
Сократа. Кроме, конечно, лба.
Известно, что Сократ был из простых людей, имел лицо крестьянское,
нос картошкой, а по свидетельству вечно пьяного Алкивиада, похож был то
на Силена, то на сатира Марсия. Так вот, если обрить с Сократа бороду и
усы да приплюснуть ему лоб до среднечеловеческого уровня, оставив нечто
от Силена и сатира, то очень близко получится к Фоме Фомичу Фомичеву:
был в нем сатир, был!
Вы, конечно, понимаете, что никакой Сократ даже в ранней юности не
стал бы выкалывать себе от сосков до пупка нимфу, а тем более не стал бы
ее, на старость глядя, уничтожать; но на какие только сравнения и параллели
современный писатель не отважится, чтобы точнее и зримее донести до
читателя образ и облик любимого своего героя!
2
Одевшись в темный костюм (сразу после завтрака он решил ехать в город
в Институт красоты), Фома Фомич навестил интимный уголок дачного участка.
И там, под росным кустом уже отцветающей калины, минут пять обдумывал
все детали предстоящего дела. Например: стоит или не стоит сунуть
докторше пачку жевательной резинки "Нейви татто"? Жвачка, вообще-то, была
бы в жилу. Она американского производства, и ежели наслюнить ее обложку
и прижать к телу, то отпечатается вроде как татуировка - пошлый,
ненастоящий орел или фрегат под всеми парусами. А ежели потом плюнуть на
тело и потереть платком, то вся пошлость легко исчезает.
На завтрак супруга подала отварной картошки со сметаной. И Фома Фомич
покушал завтрак с удовольствием и аппетитом.
Катька, конечно, к завтраку опоздала; вышла, зевая и потягиваясь,
сказала: "Гутен морген, предки!"
По радио передавали что-то о спорте и Гренобле.
Дочка уселась в качалку, взяла яблоко и спросила:
- Папуль, а Гренобль красивый город?
Фома Фомич сказал, что Гренобль город небольшой, даже просто маленький.
- А у тебя окна в отеле куда были? На Альпы? - спросила дочка.
- А я и не помню, - признался Фома Фомич, подумав при этом, что самый
замечательный гальюн в ихних отелях хуже его будки под калиной.
Поблагодарив супругу за завтрак, Фома Фомич от-правился по росной
траве в гараж.
Автомобиль он приобрел давно, но в силу мокрой профессии ездил мало.
С одной стороны, это было хорошо, потому что "Жигули" выглядели новенькими.
С другой стороны, это было плохо, потому что Фома Фомич ездил
неуверенно и даже иногда с большими страхами. Но все коллеги вокруг,
имеющие дачки и дочек в Лахте, автомобилями обзавелись и сами на них ездили.
И Катюша доталдычила его - благомысленного отца семейства - до таких
чертиков, что...
Первым препятствием был выезд из гаража - очень узкий, по причине окружающих
гараж труб большого диаметра. Затем ворота, которые в этот раз
Фома Фомич миновал удачно и даже в сравнительно короткий срок - минуты
за три-четыре.
Створку ворот придерживала дочка, вся такая свеженькая - прямо бутон
розовый, и Фоме Фомичу захотелось ее поцеловать, хотя обычно он к таким
нежностям расположения не имел.
- Запомнил, папуль? - сказала дочка. - Бульвар Профсоюзов. Рядом ограда
такая высокая, а на ней бюсты-скульптуры негров. По ним и ориентируйся.
- Все будет гутен-морген! - сказал Фома Фомич и покатил в город.
Вопросы эстетики Фому Фомича никогда в жизни не волновали. И потому
само название заведения, куда он ехал - "Институт красоты", - маячило
ему всю дорогу как-то странновато, отчужденно и несколько тревожно. И он
старался затушевать его радиоприемником, введя на полную мощность "Кармен-сюиту"
Родиона Щедрина.
Под "Тореадор! Тореадор, смелее в бой!" Фома Фомич миновал дом с бюстами
негров на бульваре Профсоюзов и с облегчением убедился в том, что
"Института красоты" рядом нет. Есть обыкновенная "84-я косметическая поликлиника".
А когда в подвальном гардеробе он увидел привычные кумачовые лозунги
и соцобязательства: "Выполнить производственно-финансовый план 1974 года
к 25 декабря! И на отдельных участках отделений план двух лет к 17 ноября!"
- то и вовсе успокоился (на морском языке "вошел в меридиан").
Выяснилось, что в этом учреждении положено платить наличными и закон
о бесплатной медицинской помощи в мире социализма - в мире эстетики уже
не действует. "Сколько сдерут?" - полюбопытствовал в уме Фома Фомич,
приглядываясь к обстановке, вникая в нее неторопливо, тщательно и осторожно.
В гардеробе-подвале сновало взад-вперед порядочно народу. И не только
женщины, чего Фома Фомич тоже по дороге опасался, но и мужчины, и даже
военные.
Гардеробщик сидел в пустом гардеробе, скучая и томясь: погода была
еще теплая.
Фома Фомич просмотрел указатель помещений, одновременно краем глаза
наблюдая гардеробщика.
В первом этаже поликлиники располагались: "Подводный массаж" - нечто
профессионально близкое Фоме Фомичу, затем "Кишечные промывания" и "Грязехранилище"
- довольно далекие от его опыта заведения. И, чтобы зря не
путаться, Фома Фомич пошел к гардеробщику. Он всегда начинал со швейцара,
ибо гордыней отнюдь не страдал.
- Значить, в медицине работаем? - так начал Фома Фомич. - Из фельдшеров
небось? К старости-то фельдшерская работа и не под силу стала, угадал
небось?
Гардеробщик, который выше медбрата в психиатрической клинике не поднимался
даже в свои звездные часы, сразу оживился. А Фома Фомич еще подмазал
его сигаретой "Пелл-мелл". Сам-то не курил, но иногда баловался. И
на всякий - такой вот - случай пачечку иностранных сигарет при себе
имел.
- Оченно роскошное помещение у вас тута, - намеренно коверкая и те
слова, которые он мог бы произнести правильно, продолжал Фома Фомич,
восхищенно оглядывая старинную лепку на стенах.
- Особняк купца Родоканаки, турок из Одессы, - объяснил гардеробщик.
- Богато жил. На широкую ногу. В процедурных кабинетах у нас на потолках
всевозможные старинные украшения - и с голыми бабами и ангелами.
- А вот люблю людей расспрашивать, - сказал Фома Фомич. И не солгал.
Он действительно любил с людьми пообщаться. Даже уголовников всегда старался
разговорить, когда сводила его с ними судьба на восточных окраинах
страны.
Через пять минут Фома Фомич уже знал: 1) Косметологи происходят из
венерологов. 2) Все они женщины, но если профессора, то уже мужчины. 3)
Татуировки выжигают электротоком, кусками десять на десять сантиметров,
и все это без бюллетня. 4) Когда в операционный день много выжигают пациентов,
то даже здесь, в подвале, ужасно воняет жареным человечьим мясом.
5) И даже человечьим жареным жиром воняет, ежели рисунок углубился
в кожу глубоко, а пациент толстомясый.
Все эти детали гардеробщик сообщил Фоме Фомичу с бодринкой в голосе,
чтобы поддержать дух, помочь новичку решиться на мероприятие. Но результат
пока получался противоположный.
- Дома после сеанса голый будешь ходить, - про-должал информацию гардеробщик.
- Так зарастает скорее. И смазываться будешь по живому пятипроцентным
раствором марганцовки - самодезинфекция называется. В ей, в
марганцовке, кислород заключается, но болеть будет сильно. Сперва-то они
тебя заморозят, да и электричество боль убивает, а дома уже прихватит.
Температура подскочит - не боле как до тридцати восьми. Пирамидону купи.
Четвертинку засади. Но не боле. А через десять дней следующий кусок жахнут.
Теперя так. Если у тебя украшения эти очень замечательные, то иди
прямо сейчас в шестой кабинет. Там такая Валентина Адамовна. Она для
диссертации самые уникумы в альбом собирает. Ежели твои заинтригуют, так
и без очереди пропихнет, а сама наблюдать будет и все такое, но сперва
зафотографирует на цветную пленку. У тя цветные картинки или монотонные?
- Монотонные, - слегка крякнув, сказал Фома Фомич.
- Монотонные-то подлые - потому как старинные. А раньше-то, сам знаешь,
добротнее делали, на всю глубь. Теперешние цветные вовсе просто выводить.
А с монотонными в пятницу летчик-испытатель, герой настоящий,
так он не только в обморок брякнулся, но, прости, друг, по секрету скажу:
описался! - восклицательным шепотом закончил информацию гардеробщик.
- Полчаса отмачивали!
Фома Фомич обдумал информацию, слегка шевеля при этом губами и почесывая
за ухом. Он, вообще-то, предполагал, что в век космоса и НТР процедура
унич-тожения змея-горыныча и русалочки будет проще. То есть настроен
он был, как немцы перед блицкригом и "дранг нах остен". И некоторое
неприятное неожиданное переживал приблизительно так же, как немцы после
разгрома под Москвой. Но духом не упал. И сказал гардеробщику:
- Я очень, значить, извиняюсь, но, кореш мой драгоценный, не описаюсь!
Не на того напали. И ты, значить, тут пациентов не запугивай, ты их
вдохновлять должон, а ты...
Гардеробщик обиделся и даже растоптал недокуренную "Пелл-мелл".
- Я очень, значить, извиняюсь, - еще раз повторил Фома Фомич, а про
себя подумал: "Ну и черт с тобой, ну и обижайся, а за эту... как ее?..
Валентину Адамовну (он имена и отчества всегда хорошо запоминал, если
для дела надо)... за эту ценную информацию - спасибо. Теперь курс прямо
на шестой кабинет держать надо".
Валентина Адамовна - толстомясая, лет сорока, вся в золотых украшениях
и в тапочках на босу ногу, - как только Фома Фомич закатал рубашку на
животе, так сразу засуетилась, помолодела лет на десять, зарумянилась
даже от возбуждения и восхищения. А когда Фома Фомич совсем обнажился,
то... то все организационные вопросы оказались решенными моментально:
вне всякой очереди, сегодня же начнут; все, что товарищ где-то и от кого-то
слышал про ужасы (Фома Фомич, конечно, на гардеробщика не ссылался:
еще тот, значить, и пригодиться может, незачем его закладывать), безобразно
преувеличено; конечно, запах неприятный, но она-то сама его всю
жизнь нюхает, а ей молоко за вредность не выдают; от жира, действительно,
другой запах, но это как раз и хорошо - это как бы сигнал для
врача, что пора остановиться (по-морскому "давать полный стоп"); в обморок,
действительно, мужчины падают, но это для них типично: а) потому
что к боли непривычны, ибо никогда не рожают, а женщины - рожают; б) в
обморок падают мужчины не от боли, а те, кто плохо новокаин переносят
или вообще уколов боятся (Фому Фомича за морскую жизнь столько кололи от
тропических лихорадок, холер, разных чум и тифов, что он хотя и терпеть
уколы не мог, но к ним привык); в) кое-где его изображения можно будет и
не сплошь выжигать, а только по рисунку, что вовсе не больно; г) через
полчаса его покажут невропатологу для консультации и одновременно невропатолог,
друг Валентины Адамовны, его сфотографирует, но без головы: все
врачи дают клятву Гиппократа и тайны хранят свято.
Медкарту Валентина Адамовна заполнила на Фому Фомича собственноручно.
А затем попросила посидеть четверть часика. Но сидеть не у процедурного
кабинета, а где-нибудь поблизости: его потом проведут без очереди, но
надо так это сделать, чтобы очередь не развопилась.
"Вот вам, значить, голубчики, и гутен-морген, - подумал Фома Фомич,
проходя мимо обыкновенных записанных в очередь, имеющих рядовые, пошлые
татуировки или не догадавшихся покурить с гардеробщиком в подвале пациентов.
- С черного хода, значить, всегда тактичнее заходить, а вы тут и
кукуйте до петухов..."
Беззлобно и благожелательно подумав так, он нашел свободное местечко
в уголке под стендом с заголовком "О вреде самолечения" и засел, отирая
пот с лысины, - в стрессовые моменты он иногда потел обильно. Ничего в
этом хорошего, конечно, не было, ибо приходилось тратить валюту в инпортах
на противопотные жидкости. Кроме того, из массы специальных инструкций,
в том числе и "О поведении в спасательной шлюпке", Фома Фомич знал
вред потоотделения (с потом уходит из организма соль, и вот именно из-за
обессоливания люди и отдают концы, а вовсе даже и не от жажды).
Когда Фома Фомич обильно потел, то невольно вспоминал эту инструкцию
и испытывал сожаление по той соли, с которой расставался.
- По вопросу потливости, папаша, в пятый каби-нет, - хрипловато сказала
Фоме Фомичу девица, которая сидела рядом. Ее бесстыдные коленки он,
ясное дело, видел отлично, но глаз на девицу не поднимал - еще не до
конца оклемался в мире эстетики. А тут уж пришлось поднять. Рожа у девицы
оказалась такой же бесстыжей, как и коленки. По роже тянулся от уголка
левого глаза до середины щеки шрам. Шрам, ясное дело, был заштукатурен
всякими пудрами. "Из приблатненных", - сразу засек Фома Фомич.
- Где ж это тебя, пригожая, значить, подпортили? - ласково поинтересовался
он. - И каким это, значить, перышком?
- А вот, папаша, и не перышкам, - так же хрипло и высокомерно сказала
девица, - обыкновенный коготь.
- Ишь ты, - сказал Фома Фомич, - чуть без глаза, значить, не осталась.
Коготь-то чистый был аль наманикюренный?
- Разбираешься, папаша, - одобрила знания Фомы Фомича девица и в виде
награды поддернула двадцатисантиметровую набедренную повязку к самой,
простите, талии. И у Фомы Фомича даже в голове зашумело, как шумит от
первой рюмки после длительного сухого периода.
- Не фулигань, - хрипло, но по-отцовски тепло попросил Фома Фомич. -
Расскажи лучше, как дело было, - и подмигнул по-приятельски.
Девица хохотнула и приспустила пояс стыдливости на пару дюймов.
- Седина в бороду - бес в ребро, - неодобрительно заметила дама, которая
сидела напротив в шляпке с вуалью. Вуаль была такая непроницаемая,
что напоминала паранджу.
- Лысина в голову - бес в ребро! - строго поправила девица завуалированную
даму, самим тоном давая понять, что их разговор с Фомой Фомичом
их личное дело и она не допустит непосвященных в круг их интима.
"Ну, лысина у меня еще не стопроцентная, - подумал Фома Фомич, - а
корни еще такие ядреные, что мне бы вас двух и на один вечер нв хватило,
кабы я себя из рук выпустил..."
И это не были пустые мыслительные похвальбы, а абсолютная истина -
корни у Фомича еще ядрились на полный ход. Но в данный момент он почему-то
чувствовал необходимость и пользу держать себя с ободранной когтем
девицей этаким папашей. Какой-то инстинкт подсказывал ему такую форму
поведения. Этот "какой-то инстинкт" в Фоме Фомиче был звериной силы и
спасал его всю жизнь от лишних неприятностей.
Иногда спросит сосед по самолету или по купе: "Вы кто по профессии?"
А Фомич вдруг: "Счетоводом я, мил человек, в совхозе". И сам не знает,
почему он в данном разе не похвастался и не сказал: "Капитан я, мил человек,
дальнего плавания!" И вот потом оказывается, что сосед-то собирался
его на какую-нибудь роскошную провокацию дернуть - на очко или
преферанс, - а как услышал "счетовод из совхоза", так сразу и пересел к
другому пассажиру, который с двумя институтскими значками на пиджаке в
талию.
Этот звериной силы инстинкт или внутренний голос опять же роднил Фомича
с Сократом. С той загадочной особенностью великого философа, которая
в сократической литературе обозначается термином "демонион" (то есть
демон). К демониону Сократ, как и Фомич, имел обыкновение прислушиваться
еще с детства, и демонион даже в маловажных случаях удерживал его от
неправильных поступков, никогда (что в случае Фомы Фомича Фомичева особенно
важно), однако, не склоняя философа к чему-либо совсем уж определенному.
В частности, как всем известно, внутренний голос воспрещал Сократу
заниматься политической деятельностью. В последнем случае мы опять
видим схожесть Фомы Фомича с Сократом, ибо капитану Фомичеву тоже хватало
ума не залезать далеко даже в пароходскую политику.
Фома Фомич пошел делать этакого "папашу" именно потому, что сидел в
нем сатир, но сидел в глубоком подполье, загнанный в погреб социальными
установками и служебным положением. Девица же сильно действовала прелестями
- произошло какое-то прямое попадание ее коленок в сатирический
центр Фомича - вот инстинкт-то, демонион, и сработал, уберегая от неприятностей.
Ведь за сатирическую приятность мужчине обязательно надо платить неприятностью.
Ободранная когтем подружки девица бесила в Фоме Фомиче беса, но в силу
вышеизложенного (и свеженькой гардеробной информации о происхождении
косметологов от венерологов) он пошлого беса намертво придавил. Однако
коленки и прочие прелести соседки вызвали такое возбуждение, что он
вдруг понес ей, как возил через моря-океаны абсолютно все. Даже жирафов.
И вот уж кто плюется всегда не ко времени, так это не верблюды, а как
раз жирафы. Но еще хуже возить подсолнечные семечки. Вот везли три трюма
семечек из Архангельска в Одессу, так экипаж заплевал пароход до такой
нетактичной степени, что и не сказать. Не было, нет и не будет больше
такого заплеванного парохода нигде и никогда...
- А что самое страшное в плаваниях видели? - заинтригованная рассказами
Фомы Фомича, спросила дама с паранджой.
- Негра он видел, - ответила за него приблатненная девица. - Негра, с
которого шкура слезала, потому что ои в Архангельске на солнце обгорел,
ясно? Вот и вам бородавки надо солнцем выводить! Только не в Архангельске,
а в тропиках!
- Не груби, дочка, - по-отцовски заметил Фома Фомич. - Чего на
культурных людей бросаешься?
- Привычка, - пожала плечами девица и поправила бретельку на плече
под прозрачным маркизетиком. - И на тебя брошусь, папаша, если себя к
культурным относишь. Культурный! На когти погляди! Да они у тебя пленкой,
как глаза у дохлой курицы, заросли!
- Что ж, вы от старого морского волка еще и педикюр потребуете? -
спросила дама из-под вуалетки.
- С такими обгрызенными ногтями человек обязательно кого-нибудь в
жизни подсидит! Подсидел кого, морской волк? - спросила девица.
Фома Фомич подумал, что никого в жизни не подсиживал, а если и подсиживал,
то случайно, без черных замыслов. Однако обрывать девицу и
злиться на нее не стал.
На почве врожденной рассудительности и жизненного опыта он каждого
встречного и так и сяк поворачивал и обязательно обнаруживал самые неожиданные
качества: и полезные для него, Фомы Фомича, и неполезные. Потому
портить отношения с девицей по пустякам не стал и на пошлый выпад
промолчал.
- Молодежь! Кошмар теперь, а не молодежь! - вздохнула дама. - Вот товарищ,
- она даже чуть поклонилась Фоме Фомичу, - сразу видно, воспитанный
человек и либерального духа, никогда без причины хамить не станет. У
таких бы сегодняшней молодежи учиться!..
Здесь приходится объяснить, что в словарном богатстве Фомы Фомича обнаруживались
иногда аномалии. На официальном языке, то есть на суконном,
он вполне терпимо говорил. Рассказчик, когда можно было употреблять не
совсем цензурные и жаргонные словечки, был даже неплохой. Отдельные слова,
которые входят в "Словарь иностранных слов", тоже способен был употребить
к месту - достаточно наскакался через языковые барьеры с лоцманами
и в сикспенсах (заграничных универмагах). Но случались и досадные
провалы.
Например, в недавнем рейсе плыл с ним в качестве пассажира на международную
морскую конференцию знаменитый морской юрист и начальник из
Москвы.
Третий штурман на отходе чуть тяпнул сухонького. И московский начальник
говорит: "Вы бы, молодой человек, поменьше языком в рубке болтали,
а то товарищ Фомичев уже вот-вот с цели сорвется!"
Фома Фомич задумался минут на двадцать, решая вопрос: реагировать на
оскорбление со стороны начальника или нет? И на двадцать первой минуте
решился тактично все-таки выяснить: почему тот обозвал его собакой на
глазах всего экипажа и при исполнении им, капитаном Фомичевым, служебных
обязанностей?
Несчастный начальник даже смутился и битый час объяснял Фоме Фомичу,
что существует выражение "держать себя в руках", оно аналогично выражению
"держать себя на цепи", и так далее, и тому подобное...
В косметической поликлинике 1 84 Фома Фомич очередной раз завалился в
языковую пропасть.
- Что это вы, значить, имеете в виду под "либеральным духом"? - спросил
он не без мореного дуба в голосе.
- А то, что ты, папаша, оппортунист, - дерзко объяснила (вместо дамы
с вуалью) вульгарная девица.
Фома Фомич насторожился и так глубоко задумался, что лик его уже перестал
смахивать на Сократа. И чем-то напоминал царя Додона.
Про оппортунистов Фома Фомич был наслышан достаточно и в таком политическом
заявлении дамы усмотрел прямую провокацию.
- А вы, мадам, - наконец сказал Фома Фомич, - в таком случае, гм...
обыкновенный недобитый петлюровец!..
И бог знает, чем бы все это кончилось, если бы в коридоре не запахло
жареным человеческим мясом, а из процедурной не донесся бы нечеловеческий
вопль.
Дама с вуалеткой заткнула уши пальчиками (точь-в-точь, как Катюша давеча),
вскочила со стула и бросилась на выход.
- Слабонервная, - прокомментировала ей вслед приблатненная девица. -
Такие и в гроб все в бородав-ках ложатся. За красоту, либерал, и муки
принимать надо. Я вот третий раз штопаться буду. Уже в
...Закладка в соц.сетях
