Жанр: Детектив
Игра с джокером (богомол 3)
...ельной, "кротовьей", работы,
чтобы в нужный момент дернуть все ниточки разом...
И вот в восемьдесят седьмом году - Советская власть ещё на дворе, но крутыми
переменами пахнет все явственней - на заговорщиков обрушивается беда. К Бурашину
является растерянный Ленька - он нашел подслушивающее устройство, явно
разработанное его отцом... Что это такое, дядя Вася, и что это значит?
Бурашин, конечно, забрал у Леньки "жучка" - якобы для исследований и
экспертиз. А Ленька, наверно, догадался, по реакции Бурашина: что-то здесь не так. И не
стал сознаваться, что "жучок" у него не в единственном экземпляре.
Кстати - отметил про себя Андрей - почему дядя Сема принес сверхсекретные
устройства домой? Чуял близкую смерть - и хотел, чтобы остались какие-то следы и
доказательства, предполагая, что из лаборатории может все исчезнуть?
Офицеры, через которых Бурашин продал "жучки" главному пауку, кидаются в
панике к этому главному пауку: что делать?
Наверно, они прикидывали разные варианты действий - и тот, и другой, и
третий...Как бы то ни было, принято решение ликвидировать Леньку. Слишком большие
ставки на кону. И Ленька нарывается на нож...
Они не зря впали в панику. Возникни хоть малейшее подозрение, что они
присвоили могущественное сверхсекретное оружие, которое все-таки было создано -
ведь эти "жучки" были оружием борьбы, и никак иначе - и им каюк. Они совершили
предательство, которому нет прощения. Стань известно о "жучках" хоть через тридцать
лет, когда они давно устареют, и предателям будет один приговор - смерть. КГБ можно
было переименовывать как угодно, но одно в нем оставалось прежним: для вынесения
смертного приговора изменникам не требовалось официального суда.
Поэтому они были правы, когда упоминали, что любые сведения о "магнитофоне"
будут смертоносны и через двадцать лет. Наверно, сейчас эти "жучки" им не особенно
нужны - они достаточно крепко выстроили свою структуру криминальной власти, да и
новые средства слежения появились за минувшие годы - но к ответу за давнюю кражу их
призовут всегда. Перебьют всех, кто был причастен к обману органов - и исполнителей,
и главного паука, и пауков помельче. Никакие бригады "бритоголовых" их не защитят.
И главное - когда станет ясно, на чем зиждилась их власть, станет ясно, как с ней
бороться и как её уничтожить.
А если подозрения генерала, что "жучки"-"невидимки" могли иметь отношения к
скандалу вокруг подслушивания высших лиц в государстве, хоть сколько-то обоснованы
- то можно себе представить, как "организация" кинется заметать следы - на любую
кровь пойдет.
Да, "жучки" продолжали играть свою роль. С их помощью можно было
контролировать мелкие банды - типа банды Шипова-Сизовых. Но никакой контроль не
может сработать там, где начинается психология "отморозков", с их доходящей до
кретинизма жадностью и наплевательским отношением к чужой жизни... С мелочностью
их мутного сознания...
Андрей все яснее начинал понимать, что произошло - и надеялся, что на сей раз
он не ошибается.
"Организация" - так он стал теперь называть структуру, завладевшую "жучками"
- конечно, знала, каким промыслом занимаются братья Сизовы со товарищи. И вот они
обращаются к банде: вы, ребята, будете платить нам такой-то процент от каждой
операции, если не хотите, чтоб в милиции оказалась безымянная посылка с пленками и со
всеми наводками на вас.
Игра стоила свеч. По минимальным оценкам полковника, бандиты заграбастали
четыреста тысяч долларов. В реальности могло быть намного больше - если считать в
среднем по сто тысяч за одного похищенного предпринимателя, то уже шестьсот. Андрей
почти не сомневался, что родственники похищенных вряд ли сообщали следственным
органам настоящую сумму выкупа...
Надо полагать, "организация" со множеством банд проворачивала такую штуку. И
спокойно пополняла свою казну. Но тут нашла коса на камень.
То ли "организация" запросила слишком большой процент, то ли в Сизовых
природная жадность взыграла (не надо забывать про их отца-"живоглота", поставившего
невероятно крепкий по советским временам дом и окружившего этот дом глухим забором
- более, чем вероятно, что сыновьям достались от него и руки загребущие, и глаза
завидущие, при том отсутствии настоящего разума, которое всегда характерно для
"живоглотов"), но они возмутились. Сперва они не хотели ссориться, и решили платить
по маленькой, стоя на том, что за каждого заложника они получают... - ну, скажем, не
более пятидесяти тысяч.
"Организация" заподозрила, что её надувают, и направила в банду "ревизора" -
предупредив, что, если с "ревизором" что-нибудь стрясется, то расплата будет короткой.
Этот "ревизор" проверяет все записи братьев, все хранящиеся у них документы
заложников, и даже, для проверки, на одни сутки отправляется в погреб - чтобы, под
видом другого заложника, разговорить Грибова и попробовать вызнать у него, какую
сумму за него запросили. Но Грибов этого не знает... "Ревизор" уходит - якобы,
выкупленный родственниками - и на всякий случай оставляет спрятанного в пуговице
"жучка".
Наверно, он и в доме братьев оставил одного-двух "жучков".
А потом "ревизор" возвращается - чтобы обвинить братьев в нечестности и
потребовать "погасить недоимки". Дотошный оказался мужик, доскональный. И все, что
возможно, раскопал! Значит, так, - говорит он братьям, - вы платили из расчета по
пятьдесят тысяч ваших за заложника, а оказывается, вы получали в среднем по сто
двадцать пять. То есть, с вас налог от четырехсот пятидесяти тысяч утаенных, плюс
штрафные проценты.
Попробуйте отобрать кусок у безмозглого "отморозка" - и увидите, какое слепое
бешенство им овладеет. Полковник был прав: мелкая шваль опаснее всего. В приступе
такого слепого бешенства, братья - или Шипов? - убивают "ревизора" и клянутся
никогда никому не сознаваться, что они его пришили. Вот вам и "лишний" труп, которого
Антон Сизов не признает и по поводу которого он так "недоумевает". А может, он и
впрямь ничего не знает, потому что это убийство было совершено в его отсутствие? А
убийца - или убийцы - решили даже ближайшим подельщикам не рассказывать о
содеянном? Мол, меньше голов - меньше языков...
А потом открывается настоящая охота на банду. Двое из Сизовых застрелены.
Естественно, оставшиеся в живых бандиты решают - Андрей, ничего не ведавший о
старике Соловьеве и его подвигах, полагал, что решили они правильно - что им
объявили войну из-за смерти "ревизора". Сизов идет сдаваться в милицию, беря на себя
вину за преступление, которого не совершал, а Шипов...
Легко сообразить, что сделал Шипов. Он давно и тесно повязан с "профсоюзом". И
вот он приходит к главарям "профсоюза" и говорит: так и так, ребята, мы не поладили с
самарскими, защитите нас, и любая часть сумм, которые мы получили за заложников -
ваша. "Профсоюзные лидеры" не знают, что за "самарские", но, во-первых, ради сумм на
кону стоит рискнуть, и, во-вторых, местная гордость должна была взыграть: мол, мы не
позволим самарским соваться в наш район, пусть у себя там командуют, а мы им
покажем, что ещё похлеще и покруче будем, и вообще не дадим обижать "своих"!..
Все дела по выкупу заложников переходят в руки "профсоюза". А значит... значит,
заложников должны держать не где-нибудь, а в том самом особняке "профсоюза" почти в
центре Имжей, о котором Андрею рассказывал полковник.
Вот где они сейчас находятся! И вот почему вокруг так много людей. Сизов
сознался, что банда состояла из шести человек. Трое мертвы, один сидит, один -
московский сообщник... Всего один остается, откуда же другие? Да из "членов
профсоюза", вот откуда!
Андрей облегченно перевел дух. Во-первых, "профсоюз" - не такие психованные
выродки, как Сизовы, и вряд ли начнут резать пленников почем зря. Во-вторых, жизнь
пленников - гарантия их собственной безопасности. Не только от правоохранительных
органов, но и от "самарских". Если полковник приблизительно представляет сейчас, где и
кто держит пленников, и какое противостояние намечается - он (с санкции генерала,
разумеется) ни за что не позволит "организации" затеять "акцию истребления", чтобы не
поставить под угрозу жизнь заложников. То есть, живые заложники превращают
полковника и его спецподразделение в невольных союзников "профсоюза". А
"профсоюз" - в невольных союзников органов, заставляя сражаться против общего врага.
Но именно поэтому заложников никто не рискнет освобождать - чтобы не
нарушить неустойчивое равновесие, сложившееся к данному моменту. Пока
"организация" анализирует новый поворот событий и не очень уверена, как действовать
дальше - органы выигрывают время. А время сейчас - все. Чем больше "организация"
будет медлить, тем окажется слабее, тем легче будет её разгромить. А если убрать
"стопор" в виде держащего заложников "профсоюза" - "организация", перестав
опасаться ножа в спину, развяжет настоящую войну за свое выживание.
Так что заложники становятся пешками в большой игре - пешками, которые пока
что никому не выгодно двигать. Даже если их вдруг убьют, когда их жизнь перестанет
представлять ценность - разгром "организации" стоит того.
Полковник понимал это - и поэтому согласился на вмешательство Богомола.
Которая не связана правилами игры, и которая остается поэтому их единственной
надеждой.
И подумать только, что Андрей сам выпустил из бутылки всех этих джиннов, когда
попробовал заново копнуть забытое архивное дело... Но он ведь не мог поступить иначе.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
"Прошлись мы с ней, значит, по магазинам, а потом в ресторан. В магазине она и
мне костюмчик и пальто справила, а себе всякие тряпки набрала, поношенные, но с
пристойным видом. Еще, я понимаю, так подбирала, чтобы оружие было удобно носить. А
мне говорит, когда я насчет моих обновок заспорить вздумал:
- Ты кончай это, дед, а то что это за племянница такая получается, которая своего
дядюшку для похода в ресторан обрядить не может?
Я и смирился. Продавщица, что вокруг меня хлопочет и помогает пиджак
примерять, спрашивает:
- Что, внучка вам решила подарок сделать?
- Не внучка, - говорю, - а племянница, из Москвы приехала.
- А, если из Москвы, тогда понятно, - говорит продавщица.
Ну, пошли мы после всех этих магазинов при полном параде. Старое барахло,
которое она завтра наденет, в большой пластиковый пакет сложено. Она мне по пути
большую пачку денег сует.
- Держи, чтоб не я в ресторане платила.
А денег-то - наверно, как десять моих пенсий.
- Ты, что, - спрашиваю, - за один вечер собираешься прогулять такие
деньжищи, на которые можно почти год прожить?
- Да ну тебя, дед! - говорит. - Тут разные системы отсчета.
Я только головой покачал. По мне, так это тоже безобразие, но, может, она лучше
моего знает, как по правилам игры полагается.
Заходим мы в ресторан хороший. Официанты вокруг неё прыг-скок, ровно
кузнечики. Оно и понятно, девка видная, да и костюмчик на ней дорогой, ясно, что за
чаевыми не постоит. Я, впрочем, тоже теперь не в дерьме каком-нибудь, но куда мне до
нее.
- Давай решать, дядюшка, что мы пить и есть будем, - говорит она открывая
меню. - Как ты насчет салатика фирменного, борща с мясом и свиной отбивной? И на
сладкое что-нибудь...
- Нормально, - говорю. - Пировать, так с музыкой!
А музыка, надо сказать, грохочет из динамиков. Хорошо, мы подальше от неё сели.
- Тогда так и возьмем.
- Только насчет сладкого я не очень, - предупреждаю. - Так что ты себе бери,
что хочешь, а мне и того, что есть, хватит.
- Как знаешь, - пожимает плечами. - А я возьму себе кофе и кусок фруктового
торта... Нет, кусок фруктового и кусок "Стефании".
- Не разнесет тебя, дорогая племянница? - интересуюсь.
- Нет. Я форму держу, и вообще так устроена, что цельный торт съем, а весу не
прибавится... Что пить будешь, дядюшка, водку или коньяк?
- Давай-ка водочку, родимую, - говорю. - Самое надежное дело.
- Тогда заказывай, - усмехается. - А мне закажи вот это итальянское вино.
Надеюсь, оно здесь настоящее.
И я, значит, как барин, даю заказ официанту, тот все записывает, и начинают нас
обслуживать по высшему уровню. Девка отменно держится, кивком головы благодарит,
ложку и вилку держит так, как в высших кругах принято - даже мне это заметно, и при
этом, при своей-то вроде равнодушной рожице, наворачивает так, что треск за ушами
стоит. Все в себя подбирает, до кусочка. Ну, а как до сладкого дошло, так и показное
равнодушие почти пропало, в глазах что-то заблестело. А я приглядываюсь к ней. Так,
ничего вроде, девка, только имеется в ней какая-то порча. По тому, как человек ест, это
всегда заметно. Особенно как она эти торты наворачивает. Жадность в ней проглядывает
нехорошая - жадность девчонки, привыкшей ножкой топать и все получать. Ну, оно
понятно, у красоток всегда капризы и упрямство, привыкли, что вокруг них ухажеры
вьются и в лепешку для них расшибиться готовы.
А я сижу, водочку потягиваю. Свиная отбивная хорошая была, нежная, но все равно
для моего желудка тяжелая, особенно с непривычки. Ничего, думаю, водочка все промоет
и отрегулирует.
А она на меня глазом косит и спрашивает:
- Что так смотришь? Давно не видел?
- Да так, - говорю. - изучаю.
Она усмехнулась и следующую ложку торта в рот отправила.
- Много наизучал? - говорит.
- Вроде, неплохая ты девка, - отвечаю. - Вот только порченая.
- Чем же это я, - спрашивает, - порченая?
- Норов в тебе есть, - объясняю. - Вышибить бы его из тебя - цены бы тебе не
было.
- Я ж красавица! - смеется она. - А красавица без норова - все равно, что мясо
без соли. Разве не так?
- Все так, - говорю. - Но как бы тебе на этом норове не погореть. Чем
скромней к себе относишься - тем правильней себя в жизни ставишь.
- За лишним не надо рваться, хочешь сказать?
- Приблизительно так.
- Неужели тебе, дед, никогда красивой жизни не хотелось? Никогда твое скудное
существование не надоедало?
- А с чего ему надоедать? Все, что надо, у меня есть, - отвечаю. - Хотел бы
большую деньгу за хвост уцепить - так мы бы с тобой ещё поглядели, кто лучше стреляет
и кто умеет хитрее засады ставить. Но одно дело - за друзей расквитаться, другое дело -
смертью торговать, чтобы потом свои телеса баловать. Те, кто баловать себя любит, они в
самый неподходящий момент слабину пускают, потому что жалко им очень себя
становится. А мне себя жалеть ни к чему. Не знаю, может, воспитан я так, но неловко мне
бывает лишний кусок в свой рот тащить, когда вокруг сплошная беда и безобразие.
Она потемнела лицом, ложечку отложила, сигаретку свою раскурила, молчит,
думает. Вижу, пальцы напряжены - значит, здорово я по её самолюбию саданул. Но оно,
опять-таки, полезно. Чай, даже не в разведку идем, а на дело ещё пострашнее. И мозги у
неё должны быть в полном порядке, чтобы она нас обоих под монастырь не подвела.
- А вот тут ты ошибаешься, дед, - говорит она после паузы. - Мне себя
нисколько не жалко. И баловаться мне особо не приходится. Иногда через такое
приходится проходить, что ты бы мне не позавидовал.
Хотел я ей возразить, что по большому-то счету ей все равно такая жизнь нравится,
да ладно, думаю, она девка с заездами, не стоит всю правду, которую я про неё понял,
разом ей на голову вываливать.
Только и спросил:
- Через слабое место мужиков достаешь?
- Самое верное, - говорит она. - Да ты не переживай за меня, дед. Все такие,
только кто-то лучше прикидывается, кто-то хуже, - и кивает на динамики, откуда песня
звучит, что-то про то, что "все бабы стервы". - А я к своей цели иду, и на остальное мне
наплевать.
Ничего я ей не сказал, расплатился с официантом, и вышли мы из ресторана. Она
меня домой проводила, и на пороге квартиры говорит:
- Жди меня, дед. Мне ещё кой-какие дела утрясти надо, так что вернусь попозже.
- Это когда ж попозже? - спрашиваю.
- Может, совсем поздно. Но обязательно появлюсь.
- Хорошо, - киваю. - Только на рожон не лезь.
Она опять улыбнулась - и ушла, только каблуки её сапожек отстучали. И как-то
мне разом грустно стало. Вроде, всего несколько часов знаем друг друга, но от того, что
она в ресторане моей племянницей прикидывалась, острее я свое одиночество
почувствовал, что никого родных.
Я на всякий случай постель ей приготовил, на кровати, а себе на кушетке в кухне
постелил. Телевизор посмотрел, да и задремал. Разбудила она меня в третьем часу ночи.
- Где это ты шлялась, шалава? - спрашиваю у нее, пропуская её в дверь.
- Все нормально, дед, - говорит. - Сейчас мне вздремнуть бы хоть немного. Я
ведь вторые сутки без сна. А завтра нам ведь рано вставать, так?
- Так, - говорю. - Похороны на двенадцать назначены, значит, нам желательно
часов в восемь из дому выйти, чтобы все без нервотрепки успеть.
- Тогда в полседьмого меня разбуди. А сейчас отбой.
Ну, и я улегся, только покурил перед сном, да ещё раз поприкидывал, как нам
завтра лучше всего Букина в оборот взять. Проснулся я рано, и, грешным делом, не стал
девчонку будить. Пусть, думаю, подрыхнет ещё немного, ведь прямо-таки без задних ног
приплелась. Встал, чайничек поставил, ну, и пшенную кашу вариться. Чтоб, значит,
посытнее нам поесть перед большим походом. А она, гляжу, тут как тут, и уже в
купленное вчера шмотье переоделась. И в этом шмотье вполне нормальный вид имеет -
девушки, которая не слишком жирует, но внешность свою блюдет.
- Ты чего, дед? - спрашивает. - Решил поберечь меня?
- Беречь не беречь, а лишние полчасика сна тебе не помешали бы, - говорю.
- Все нормально, - заверяет. - Ты что там стряпаешь?
- Пшенную кашу. Или ты к ресторанным деликатесам привыкла, и от каши
будешь нос воротить?
- Не буду, - отвечает. - Я не из приверед, чтобы ты знал.
- И то хлеб, - говорю. И радио включаю. Раз уж она проснулась, то пусть
приемничек работает, её не разбудит, а мне расскажет, что в мире делается.
Тут чайник закипает, а она свою сумочку приносит, достает эти пакетики кофе, со
сливками и сахаром, чашки с полки снимает.
- Тебе сколько, дед, на большую чашку? Один пакетик или два?
- Один, - говорю. - Они ж дорогие, нельзя на одну чашку по два расходовать.
- Ну, если дело только в этом, - усмехается, - то я тебе два высыплю.
Высыпает, и чайник с плиты снимает, а по радио в это время местные новости
передают.
И вот я слышу:
"Сегодня ночью, - сообщают, - был убит известный адвокат Задавако.
Наибольшую известность ему принесли несколько дел по защите криминальных
"авторитетов", в которых он выступил очень удачно, в нескольких случаях добившись
минимальных или условных сроков, а в двух даже оправдательного приговора. Задавако
был зарезан в своей квартире, при этом он был привязан к стулу, что наводит на мысль,
что перед смертью его пытали, добиваясь от него каких-то сведений. Незадолго до смерти
его видели с красивой блондинкой, похожей по описанию на его постоянную любовницу
Монахову. Как стало известно нашим корреспондентам, в момент смерти Задавако в его
квартире определенно находилась какая-то женщина. Монахова, исчезнувшая со
вчерашнего вечера и нигде не объявлявшаяся, объявлена в розыск."
Мамочки! - думаю. Тот самый Задавако, про которого я должен был Сизову
передать, что он этим Сизовым заниматься будет! Гляжу на мою племянницу, а та
спокойненько кипяток в чашки наливает, вода ровной струйкой течет, рука у неё даже не
дрогнет, все внимание на чашках с кофе. И по её спокойствию, по тому, что новость её не
взбаламутила, хотя я ей про Задавако рассказывал, и она знала, кто он такой, я понимаю,
что не Монаховой эта блондинка была...
- Эй! - говорю. - Так вот что за "дельце" тебе утрясти требовалось?
- Порядок, дед, - говорит она. - Если хочешь знать, этот Задавако уже всех
сдал, и больше никакой пользы полковнику принести не мог. За одно это от него
избавиться стоило. Ну, и вытрясла я из него достаточно. Теперь я знаю, кто за всем этим
стоит... А не убрать его никак нельзя было.
- Потому что опознать тебя мог?
- Не только поэтому. Старый должок за ним имелся - из тех, которым прощения
нету. А теперь он попробовал ещё раз всех предать...
- Значит, обольстила ты его, и...
- За что боролся, на то и напоролся, паршивый кобель, - и глянула не меня, этак
остро. - Не переживай, дед. У нас с ним до серьезного не дошло. Он не из тех, кого надо
через постель сперва пообламывать, чтобы лишних проблем потом не было. Я его
уложила сразу, как мы в квартиру вошли.
- С чего, - говорю, мне переживать?
- Не прячься, дед. Я ведь вижу, что как ты представил, что у нас с ним быть
могло, как тебе на душе тошно стало. Не понимаешь ты, что все это так... мелкая
неприятность, порой в работе необходимая.
- Дура ты, девка! - говорю в сердцах.
Она только плечами пожала.
- А что с этой Монаховой? - спрашиваю. - Ее удастся когда-нибудь отыскать?
- Конечно, удастся, - говорит. - И все улики будут, что именно она убила. И
опознают в ней ту женщину, которая вчера вечером с Задавако была.
- И не жалко её тебе?
- А чего её жалеть? Она ведь с этим боровом только из-за денег якшалась, вот
пусть теперь и отдувается.
Да, думаю, женская жестокость любую мужскую переплюнет, когда ей волю дают.
- Так что ты узнала? - спрашиваю.
- Знаю, из-за чего весь сыр-бор. Знаю, кто моего племянника похитил. Ты был
прав, дед, их в "профсоюзе" держат.
- Ты всегда столько дров наломать готова, чтобы проверить, правду ли тебе
сказали? - интересуюсь я.
- Иногда лучше дров наломать, но выяснить все наверняка, - отвечает она.
Ну, мы, значит, пшенной каши с кофеем навернули - и в Имжи. Как раз вовремя
на автобус успели, и в самый срок добрались. К Васильичу в квартиру входим, когда
похоронный автобус подали, чтобы в морг за ним ехать, и оттуда на кладбище. Народу,
естественно, чуть не битком. Бабы на кухне хлопочут, поминальный стол готовят,
Настасья в черной шали в кресле в комнате сидит, Максимка рядом с ней, Валентина в
углу сидит, глазами затравленного зверька на всех зыркает. Как я понял, Настасья с
Валентиной только сегодня утром вышли из больницы, прямо к похоронам.
- Здравствуйте всем! - говорю. - Здравствуй, Настасья! Вот, прошу
знакомиться, моя племянница ко мне приехала, о которой не помню, рассказывал я когданибудь
или нет.
- Не упомню, вроде, - говорит Настасья. - А впрочем, припоминаю смутно, что
ты говорил что-то о двоюродной сестре и её дочери...
Странная штука - человеческая память. Если подсказать кому-нибудь: мол, ты не
помнишь, случаем? - обязательно человеку мерещиться начнет, будто он что-то
припоминает. Так что явление племянницы удивления не вызвало, и как должное прошло.
Разве что, Максимка стал на неё глаза таращить. Я про себя усмехаюсь: таращься не
таращься, а эта птица не про тебя!
И едем мы в морг, а оттуда на кладбище. Ничего, что я так, в двух словах, это
проговариваю? Мочи нет рассказывать подробно, как вспомню - на душе тяжело
становится. И как Васильич в гробу лежал, лицо его, синевато-белое, и еловые венки,
красными лентами переплетенные... Так что проскочим, ведь и к сути это отношения не
имеет.
На кладбище - мороз лютый. Не спадают морозы, и все тут, давно природа так не
гуляла. Траурный марш звучит, все потянулись друг за другом по комку земли на гроб
бросить. Тут мы с Букиным и пересеклись.
- Еле вырвался, - говорит, - но не мог последний долг почтения не отдать... А
это что за чудо такое?
- А это, - представляю, - Людмила, моя племянница. А вот, Людочка, прошу
любить и жаловать, мой благодетель, Букин Владимир Егорович, который мне ни за что
ни про что зарплату огромную платит...
- Ну, не говорите так, Михаил Григорьевич! - возражает он, но видно, что ему
мои слова очень даже приятны. - Мы все-таки с вами партнеры, не кто-нибудь, и вы
свою законную долю имеете от нашего предприятия.
- Да какой я партнер! - возражаю. - Только славным прошлым и могу вам
помочь, а вы там за нас двоих крутитесь.
- Славное прошлое - это тоже очень много! - говорит Букин. А сам все на мою
"племянницу" глазами зырит. - Вы, наверно, на поминки отправитесь? А то могли бы
посидеть, как партнер с партнером... Чтобы ваша милая племянница поняла, какой вы
большой человек, и ещё больше вас уважать стала бы...
- Что до меня, - говорю, - то я бы только для приличия на поминках отметился.
Вот эти застолья после кладбища... всю жизнь они меня угнетали. Понимаю, что надо с
родными покойного товарища посидеть, но лучше уж, как мы в армии делали - по
стакану водки у товарища над могилой и боевой салют из всего стрелкового оружия. А то,
как на гражданке обставляется, это не по мне... Но, может, Люда хочет на поминках
побыть. Ты как?
Она берет меня под руку, и похлопывает по руке.
- Поступай как тебе лучше, дядя Миша. Если тебе слишком тяжело будет на
поминках сидеть, то прими приглашение... А куда ты, туда и я.
- Вот и отлично! - говорит Букин. - Так я через часок за вами заеду, буду у
подъезда ждать. Заранее велю стол приготовить, у меня дома...
- А может, - говорю я с сомнением, - не у вас дома, а в более официальной
обстановке. День такой, что меня поймут, если я по делам к вам поеду, но если к вам
домой, на личную гулянку, то это может обиду вызвать.
Он поколебался немного, потом решился, когда ещё раз на мою "племянницу"
взглянул.
- Ладно, - говорит, - в профсоюзном доме посидим. Это вас устроит?
- Вполне, - говорю, - если только вам это удобно...
- Удобно, удобно! - заверяет он. - Нам там никто не помешает, а все приличия
будут соблюдены.
На том мы и порешили. Букин укатил стол для нас готовить, заранее облизываясь, а
мы к похоронному автобусу пошли, который должен был нас вместе с другими назад на
квартиру отвезти.
- Вполне тебя понимаю, дед, - шепчет мне она, помогая идти к автобусу. -
Честное слово, этому типу я сама с удовольствием шею сверну, за один его масляный
взгляд. Ну и мерзость ты себе в партнеры выбрал!
- Ты этого типа не трожь! - отвечаю ей, тоже шепотом. - Он - мой, и я с ним
сам разберусь.
Она поглядела на меня, вот так, снисходительно, что ли, и отвечает:
- А говоришь, я дура.
Я хоть и понял, что она имеет в виду, но спорить с ней н
...Закладка в соц.сетях
