Жанр: Детектив
Убийство в антракте
...ка. Последнюю фразу тот договаривал уже на
ходу, углом рта:
- Отдыхай, береги силы. Понадобятся. Не будет сил - от уколов вполне
можно "уснуть".
"Спи спокойно, дорогой товарищ..." Эта замогильная фраза, словно бы
прописавшись в палате, неотступно сверлила воспаленный мозг. Здешние
медики славились умением моментально отличить симулянта от законченного
психа. А что там на самом деле за диагноз, мало кого интересовало. При
желании психику обследуемых ничего не стоило изменить. А в отношении
симулянтов методы применялись еще более жесткие.
Кронову ничего не хотелось. Упорно пытался слепить веки, но и при
открытых глазах на него наваливались видения. Сквозь тощий матрац в тело
вдавливались металлические полосы "кровати", не позволяя ни на минуту
забыть о том, где он находится.
Его оцепенение нарушили стоны слева. Стонал вернувшийся с укола Эдик.
Он, скорее всего, был без сознания, и обитатели палаты старались
неосторожным шумом не нарушить его спасительного забытья.
Слишком тонок матрац под исколотой множеством разнокалиберных игл
спиной... Но есть моменты, когда этот матрац, этот блин провонявшей потом
и мочой ваты превращается в орудие пытки. "Скатка"! И хотя в психушке не
совершают марш-бросков с полной выкладкой, на "скатке" можно выложиться
полностью.
Очнувшийся Эдик через силу повернулся к Кронову. Губы на сером,
сморщенном лице прыгали от ненависти и бессильной злобы.
- Жил я, Саша, и не знал, как люди мучаются... Видал наших санитаров?
Половина этих сытых скотов у кавказцев на ставке. Те платят за то, чтобы
меня кончали, но не сразу. Мне еще маяться и маяться... Кладут, гады, на
"скатку" лицом, ноги подтягивают сзади к спине - и киянками по пяткам! Я -
боли не боюсь, но и я орал...
Не стал говорить парню Кронов, что его вопли слышны и через этаж от
подвала, где обычно совершались экзекуции. Хотя, бывало, под настроение
санитары баловались "скаткой" и прямо в палатах.
- Успокойся, Эдик, все пройдет. Отстанут. Не век же мордовать будут.
Где еще быдло властью потешится. При чем тут кавказцы, кругом одни ваньки.
- Ну, конечно, ни при чем. Фантом больного сознания, - губы Эдика
едва шевелились, слова выговаривал негромко, но отчетливо, будто отрезая
одно от другого. - Ты телевизор смотришь? Заметил - все идет как надо,
временны только трудности. Отчего только жрать нечего, если столько вокруг
народных заступников? Вон, Карасева взять - ты его по телику, небось,
видал, а я по жизни знаю. Этакий сладкопевец, оратор. Эх, сигаретку бы!..
- Лучше потерпи, пока утихомирятся, - слышишь, в коридоре топчутся.
Твой Карасев, небось, "Мальборо" курит?
Эдик криво усмехнулся и охнул от боли.
- Насчет "Мальборо" это ты хватил. Если ему и лучше, чем нам, то
ненамного. И "стенка" ему тоже светит. Запросто прислонят. Темный ты,
Саша, тип. За прессой не следишь, Карасева не знаешь. Это же новый Адам
Смит, экономист номер один.
- Зато ты у нас светлая личность - директор универмага!
- Коммерческий директор, Саша. Идиот, но коммерческий. Настоящий - он
у себя в кабинете, в кожаном кресле, а тут того и гляди сам на барабан
угодишь.
- Ну и хрен с ним, Эдик. Ты лучше про Карасева давай.
- Ты, конечно, лопух. Вся страна, чуть не весь мир знает, что Карасев
сидит, а Саша в полном неведении. Ладно, и я не знал до поры до времени.
Думал, самый умный, оказалось - есть и поумнее. А Карасев тоже в тюрьме.
Про "Дело о ста миллиардах" слышал? Так вот, собирались они вывезти четыре
миллиарда долларов - отконвертировать рубли. Оно, конечно, "деревянные"
никому вроде бы и не нужны... Кроме иностранных строительных фирм, которые
ведут у нас работы, покупают здесь материалы, зарплату рублями
выплачивают. Желающие нашлись. В общем, дело сильное. Все зарубили уже на
последнем этапе. Не знаю, кого там забыли подмазать: может Внешэкономбанк,
может выше.
- Тут не подмазывать надо - в дело брать.
- Я этого и знать не хочу. В таких делах с тем, кто лишнее знает,
особый расчет. Однако Карасев сидит. Когда его, такого интеллектуала,
кабинетного ученого, брали - два "ствола" нашли. Про валюту и прочее не
говорю. Ни "стволы", ни высокие связи, ни охрана, а точнее, дольщики в
деле из Закавказья, не помогли. Эти отпетые, в тюрьму как домой идут. Года
три, как в столице появились, а сейчас уже многие сферы контролируют. На
таксистах они обожглись только поначалу. Перегнули палку - чересчур сильно
прижали, начали "валить". Не надо было до "мокрого" доводить.
- Да, таксисты - тоже ребята дай Бог. Свои пятьсот в день вынимают.
- Вот и не стерпели, что какие-то пришлые их грабят. И пошло: везде,
где увидят "черных", - выдают на всю катушку. Не до смерти, но кости
трещали вовсю. Ну, а кого знали - разговор особый. Поутихли орлы, сбили с
них спесь, пощады запросили. Но после таксистов они за других взялись.
- За торгашей, вроде тебя - и безопаснее, и прибыльнее.
- Вот-вот, тем более, что такие бараны, как я, сами стричься бегут.
Тут уж не до шерсти, была бы шкура цела. Послал меня как-то хозяин за
товаром. Езжай, говорит, в белокаменную - весь импорт оттуда идет. Будто я
и без него не знаю. На Карасева меня как-то нацеливал один мужичок -
товарищ отца. Отец шесть из своих пятнадцати только еще отзвонил, но
друзья не забывают. Ну, думаю, хоть Карасев сидит, так кавказцы-то его
гуляют, и двинул в столицу, хвост распустивши: в двадцать пять лет -
замдиректора солидного универмага, то-се да плюс полномочия... Я уже этим
делом занимался, и хозяин ко мне - с полным доверием.
Прибыл, отыскал в центре столицы их малое предприятие, все честь по
чести. Товар оказался, действительно, - экстра. Причем, не стоковый, а из
фирменных магазинов. Договорились, что заберу контейнер - это на сорок
миллионов. Для нашего города - жук начихал. За день разгребут, много - за
два. А когда их главный, Вартан, открыл в офисе сейф, я просто поплыл,
столько денег ни в кино, ни при инкассации видеть не приходилось. Долю мне
назначили - миллион! Наличными! При том, что и от универмага кое-что бы
отстегнулось за хороший товар. Конечно, по сравнению с миллионом -
копейки. А главное - репутация фирмы. Личное состояние директора - четыре
миллиарда, во дворе - "мерседес", "форд" и "БМВ"! А?.. Ну, я тем же
вечером в поезд - и домой. Директор мне: "Отвечаешь за товар? Нам ведь
кредит брать". А я только о своем. "Отвечаю! Все - класс!" Выдают мне
бумаги, доверенность. В столицу я летел. По дороге миллион свой
распределял, что куда. Вартан с машиной помочь обещал. Ну, и помог.
Футболок и брюк в контейнере оказалось ровно двадцать пять тысяч штук. По
тысяче шестьсот рубликов за единицу. Цену мы обсуждали, но как-то
вскользь, и теперь он категорически заявил - ничего подобного. Дескать, и
разговору не было. "Твои проблемы. Или даром хотел миллион отгрести?..
Тюрьма? Может, и тюрьма. Но за миллион. А мы тебя не бросим. Не подохнешь.
А не хочешь - не бери. Только дай нам наши тридцать миллионов разницы.
Нет, пардон, двадцать девять: один - твой... За неполученную прибыль надо
отвечать. Кредит не дадут? Директор не подпишет? Уже подписал, кого ты
"грузишь"! Сам же говорил, что он на неделю в командировку умотал - тебе,
умнику, доверился. Сидеть ему с тобой на соседних нарах! Только ему
бесплатно, а тебе за миллион. Мы слово держим. И "валить" тебя никто не
собирается. Ты нам живой нужен". Как же! Вартан на меня уже и внимания не
обращает: похаживает по офису, комбинацию следующую прорабатывает. Сразу
видно, это дело у них не первое. Дураков-то на его век хватит. Красуется:
то зажигалкой золотой чиркнет, то "вальтер" в руках покрутит. "Именной", -
хвастается. Бежать надо. Директора нет, а без него сработает их
комбинация. Все бумаги подписаны, а они, я слышал, еще подослать кого-то в
универмаг собираются. Если главбух в сомнение впадет - подмазать,
ускорить. Сунут ей что-то, чтоб не суетилась. Меня эта кошелка дряхлая
ненавидела. За то, что молодой, а из ранних. В общем, решился. Выхватил
"вальтер" из кармана у Вартана, когда он меня из офиса провожал. Нагло
вел, не боялся за спину отпустить. Остальные еще только собирались - сейф,
комнаты запирали. Я его и трогать не хотел, знал, что по гроб жизни не
отмажусь. Но он и глазом не моргнул, гад, и прямо на меня катит. Надо было
подождать чуток, пока подальше отойдем, да как ждать - машина рядом,
втолкнут, и не пикнешь. Идет он на меня, лапищей волосатой поигрывает.
Другая за спиной где-то, и - глядь - со вторым стволом выныривает. Я
выстрелил - он сразу и рухнул. Бросил я к чертям "вальтер", перескочил
через Вартана и давай Бог ноги. Пока они вокзалы перекрывали, я - на
переговорный пункт, за угол, чтоб далеко не бегать. Позвонил к себе в
универмаг - контракт и застопорили. Вовремя. По крайней мере, хоть не
мафии досталось...
- Ты думаешь?
- Посмотрел бы я на тебя на моем месте. Так вот, на вокзал я и
соваться не стал, от телеграфа за угол - и в Управу, сдаваться. Чин чином,
под протокол, чтобы втихаря не выдали... за наличные.
- Ты и впрямь решил, что твой Вартан - и царь, и бог. Да кто с ними
из людей в чинах связываться станет?
- Фамилий не знаю, врать не буду. Но держали в тюрьме "на тройниках",
как положено. Однако не успел оглянуться - перевод в психушку, кругом
санитарские морды со "скатками". Контроля никакого! В любую минуту может
случиться...
- Что, Павел Михайлович? Сенсации не получилось?
Лейтенант Родюков возник незаметно и, как всегда, вовремя. Поводов
для этого было предостаточно. Невысокий, начавший лысеть, с мелкими
чертами лица, густо усыпанный веснушками, впечатление он производил
приятное и на первый взгляд казался простецом. Это импонировало, и не
только коллегам. Умение по душам поговорить с кем угодно уже не раз
сослужило лейтенанту неплохую службу. Постоянно накапливался опыт,
вырабатывался профессионализм.
Но, как ядовито заметил однажды Строкач лейтенанту, уж очень
постепенно.
- Да, Игорь, пока что без шумных разоблачений. Но на Гуся я всерьез и
не ставил. При его уме, уравновешенности и полной сосредоточенности на
своем деле, не с руки ему возиться с чужими девицами.
- Даже с женой своего охранника?
- Ну, положим, Игорь, не своего. Владимир Евгеньевич и
собственноручно вполне охраняется, Да и рэкетиры его не трогают, хотя за
концерт, думаю, получает он не меньше исполнителя. И на здоровье. Не мне
судить о вокальных дарованиях Сероусова, но организовать певцу рекламу,
расчистить дорогу и сделать имя - талант не меньший. Но если бы только
Сероусов! Своих овечек товарищ Гусь стрижет исправно.
- Хорош!
- Неплох. А если и плох, то лишь с сугубо пролетарской точки зрения.
Кстати, алиби у него солидное.
- И что за свидетелей он нашел?
- Не то слово, Игорь, - это они его отыскали. Из тех, кто на таких
концертах бывает по долгу службы.
- Никак коллег где-то Гусь выкопал?
- Бери выше. Вот, познакомься: показания капитана спецслужбы Чеховца.
Отсюда: "Гуся я знаю давно, по моей просьбе он..."
- Да, не слабо.
- То-то. Кстати, где и когда они с Гусем познакомились, Чеховцов
отвечать отказался, сославшись на профессиональные секреты, и посоветовал
мне этот вопрос замять. Заверил, что Гусь все второе отделение просидел
рядом, это может подтвердить и супруга капитана.
- Допрашивали?
- Ты и допросишь. Думаю, это уже не принципиально. Повестку на завтра
на девять я Чеховцовой передал с мужем. Эти - точны.
- Считаете, нужно?
- Сейчас все годится.
Разговор с отчимом Кроновой Строкач взял на себя. Асин помаячил на
пороге и, нетвердо ступая, приблизился к столу майора. Сел на стул - и
словно растекся на нем.
- Глубоко сочувствую вам, Илья Ефимович. Признаюсь, навидался я в
своей жизни смертей, но всякий раз особенно тяжело, когда гибнут молодые,
красивые.
- Спрашивайте, ведь за этим вызывали?
- Да, разумеется. Меня интересует последний день вашей падчерицы.
Начнем с вечера, с концерта - непосредственно перед убийством.
- Я Нину дочерью считал, и слова такого - "падчерица" - у нас сроду
не водилось. Любил я ее. С матерью Нины познакомился по объявлению,
специально искал, чтобы с ребенком. Своих детей Бог не дал. Тряслись над
ней, пылинки сдували. Только повзрослела она, все переменилось. А уж когда
с Сашей разошлись... Жила с кем-то там... не знаю, только дома не часто
ночевала. Ну, думаю, солидный мужчина - одеваться Нина стала так, что мы
при всем желании не смогли бы ее так баловать. И деньги легко бросала, не
жалела, так что иной раз у нас на такси сотенную стреляла. А порой она нам
пыталась сунуть, и много, да мы не брали. Кавалер ее, видно, не скупился.
Но и конфликты у них тоже, случалось, бывали. Плакала так, что душу рвала.
Изнервничалась вконец, таблетки пошли, как-то пузырек нашатыря я у нее
заметил. Это в ее годы сознание терять! А на концерте во Дворце она и
вовсе была не в себе. Я как увидел ее, сразу понял: что-то здесь не то.
Она и вообще в такие места не ходок, не говоря уже о том, чтобы за
билетами толкаться. Хотя, может, из любопытства: Веню мы знали мальчиком,
жили на соседних улицах. Они с Ниной учились в параллельных классах.
Только он после восьмого в училище ушел...
- Давайте начнем все-таки с последней встречи.
- С Ниной? Ну да, да, конечно... Да что встреча? Я поразился, когда
Нину увидел. Вернее, это она меня высмотрела, помахала рукой. Я почему-то
сразу встревожился. Оставил своего парнишку на пульте, подошел, она
попросила за кулисы проводить. Я спорить не стал - она всегда сама свой
выбор делала. Там я и Сашу заметил - волком смотрит. А с чего ему
радоваться? Больно мне стало. А знал бы, что к гибели идет...
- Для нас очень важно то, что вы говорите. Тот, кто убил, - опасная,
кровожадная тварь, его необходимо немедленно остановить.
- Да, я знаю, он и Ежика убил. В общем, отделение началось, я
проверил - все на месте, оставил осветителя и спустился к уборной
Сероусова. Почему-то хотелось еще раз взглянуть на Нину.
- Как долго вы устанавливали свет?
- Да минут десять, не больше. После третьего номера я уже и
спустился. Честно говоря, работа шла кое-как. Еще издали, с лестницы,
увидел Ежика, он шел не к сцене, а в глубь служебного коридора. Подумал:
ох, и влетит ему. Сероусов не спустит, что с поста ушел. Ежик тоже это
знал. Ну, значит, спустился я это с лестницы, за угол заглянул - вижу,
Саша здесь, дверь гримуборной подпирает. Ага, думаю, сменялись, а почему
тогда Ежик не на сцену пошел?
- А что, у Кронова был ключ от уборной Сероусова?
- Как будто нет. Хотя - кто его знает? Замки у нас ни к черту, ключи
гуляют, да никто за этим нынче и не смотрит. Гастролеры все с охраной,
начхать им на замки.
- Он там все время находился?
- Бог его ведает. Заметил меня, рукой махнул. Ну, мне не по себе
стало. Виновата Нина была перед Сашей, что поделаешь. Простой парень, не
всем же деньги мешками грести.
- А что, Кронов зарабатывал мало?
- Раньше - немного. Здесь получше, но в пределах.
- То есть?
- Ну, далеко ему было до тех, кто на сцене.
- Так что все-таки делал Кронов у дверей уборной Сероусова?
- Вы это на Сашку грешите? Бросьте. Чего быть не может, того не
может. Он Нину по-настоящему любил...
Тусклого света круглосуточно горевших над дверями камер ламп как раз
хватало, чтобы видеть узоры трещин и натеки грубо заглаженного бетона.
Здесь бессонная мысль и память - единственные доступные развлечения. Они
же и боль, и тоска. Всякие желания подавлялись еще в первые дни, кроме
желания выжить или покинуть гостеприимную лечебницу, что в конечном счете
- одно и то же.
Большинство оказавшихся здесь совершили преступления против личности.
Попадались такие монстры, что ставили в тупик и следствие. Вопрос стоял не
об их нормальности, а скорее, о том, действительно ли принадлежат эти
существа к роду Номо sapiens.
Над нежеланием Кронова "косить" под психопата или "вялого" шизика
многие искренне потешались. Может, он и в самом деле рехнулся с этой своей
нормальностью? Убийство двух человек, заранее спланированное и с
отягчающими обстоятельствами - верная "стенка". Заверения Кронова в своей
невиновности мало кого интересовали и могли вызвать разве что кривую
ухмылку.
- Ты мне лапшу можешь не вешать. Ну, не "мочил", не "мочил", отстань
от меня. Да я бы всех отсюда повыпускал. Валите, мальчики, гуляйте. И
девочки. Эх, какие девчонки здесь чалятся! Умереть и не встать! Я здесь
уже четвертый раз, а все не "обвенчают" никак.
Длинный, тощий, с выпирающими мослами, Гриша Чигирин лежал на спине,
вытянувшись, как покойник, и умудрялся не разжимая тонких бескровных губ
отправлять слова строго по назначению. Сказывалась богатая практика. Число
Гришиных возвращений в лечебницу не шло ни в какое сравнение с количеством
обычных тюрем, где он успел погостить. Раньше Гриша спокойно мотал
отмеренные сроки, не балуя следствие откровенностью и сознаваясь в
содеянном лишь после долгих препирательств, загнанный в тупик. Однако в
последний раз старуха, которую он пытался ограбить, неожиданно подняла
такой крик, что Грише пришлось призвать ее к порядку.
Злополучная бабка умудрилась испустить дух, угодив после Гришиного
толчка виском об угол шкафа. Вот и пришлось опытному Грише искать спасения
у психиатров. Путь он выбрал не самый легкий, это было ясно с самого
начала. Тертый жизнью, он прекрасно знал о тяжелых последствиях
психиатрической лечебницы, действительность же превзошла ожидания. Так что
он уже колебался, раздумывая, не свалить ли обратно, в нормальную тюрьму.
От "стенки", может, и удастся отвертеться, а здесь точно до смерти
заколют. "Я торчу уже от одного слова "пункция", - шелестел Гриша серыми
губами.
- Как слива в заднице, - без всякого выражения резюмировал Кронов.
От здешнего фольклора мутило, и старым хохмам никто даже не улыбался.
Всякое упоминание зада ассоциировалось с беспрестанно ноющими, взбухшими
инфильтратами ягодицами и с тем, что до следующей дозы серы осталось
совсем недолго. С новой болью мысли о свободе туманились, уходили.
Оставалась голая физическая мука.
В эти ночи не спала и восемнадцатилетняя Оля Гудина. Страх, отчаяние,
надежда смешались в ее хорошенькой головке, но дни шли за днями, и ничего
не менялось.
- Что с тобой, маленькая? Не изводи себя, нельзя же так...
- Да оставь ты меня в покое, наконец, мама!
Еще неделю назад и представить было невозможно, чтобы тихоня Оленька
повысила голос на мать. Выходя из спальни, Гудина-старшая недоуменно
пожала плечами. Что-то случилось, и кажется, дело серьезное.
В этот вечер, как ни странно, оказался свободен от всяческих
совещаний и прочих чиновничьих хлопот и Гудин-папа. Крупный партийный
работник, он и в смутное перестроечное время не отошел от дел. Так
сказать, пролагал пути к выходу из кризиса, боролся с хаосом.
Гудин с давних пор руководил людьми. Их число множилось с годами, а
болтовню о том, что ныне идеология утратила свое значение, он просто
пропускал мимо ушей. Дока партия жива, глупо думать о сдаче позиций, разве
что о выходе на новые рубежи. И вместе с тем он с недоумением осознавал,
что не в силах справиться с одним-единственным человеком. Еще больнее
становилось от того, что этот человек - самый близкий и дорогой.
- Что же это с Оленькой творится? Проморгали мы, Маша. Работа,
работа, а глаза поднимешь - и на тебе...
- А отцу бы положено...
- Положено! О чем ты говоришь? Раз тебе положены четырехкомнатная
квартира, дача и спецпаек, то, наверное, и мне следует за это чем-то
жертвовать. Если я работаю по двенадцать-четырнадцать часов без выходных,
то нечему удивляться...
- Конечно, для семьи у тебя никогда нет времени. Вот и жил бы со
своей партией, - Мария Петровна собралась было оскорбиться, но вспомнила о
серьезности ситуации. - У тебя один ребенок.
- Не сомневаюсь.
- Ну, так сделай же что-нибудь! Ты ведь многое можешь.
- В том-то и дело. Я все выяснил об этом Саше.
- Что, бросил ее?
- Четыре года назад он женился. Свадьбу сыграли, и ровно через три
недели родился ребенок.
- Шустрый парень.
- Куда шустрее, чем можно подумать. Его обвиняют в убийстве жены.
- Господи!
- А также и дружка, случайного свидетеля! И этот человек мог войти в
нашу семью!
- Что же с Олей-то теперь? И ты все это знал и молчал?
- Только сегодня позвонили из УВД, утешили. Видела бы ты глаза
Мохнача! Не начальник УВД, а кот шкодливый. Как же ему не посочувствовать
- влетало им от меня по партийной линии...
- Миша, да черт с ними всеми! Нам Оленьку спасать надо! Какое мне
дело до этого парня? Подумать только...
- Я думаю, он пошел на убийство, чтобы развязать руки. Жена,
наверное, его шантажировала. Ладно, разберутся, кому положено. А вот с
Оленькой надобно поговорить. Ты - мать, женщина, тебе и карты в руки.
В этот момент в комнату ворвалась взволнованная, задыхающаяся от
отчаяния Оля.
- Папа, милый, если бы ты знал! Я действительно его люблю! И не
смотрите на меня так! Он настоящий человек, и я не верю, что Саша мог
убить, помоги ему, ведь ты все можешь!
- И ты туда же! Влюбиться в душегуба - это же надо, черт побери! А
теперь - что?
- Да не убийца он! Но его осудят, если ты их не остановишь, утопят!
Папа, ну поговори с Мохначем!
- Как же! Он только того и ждет, чтобы меня достать, укусить. Еще и
посочувствует, когда я под зад коленом получу... Найдут, кто
посговорчивее.
- Ты ведь даже не пробовал!
- Опять - двадцать пять! У тебя свет клином на этом парне сошелся.
Ты, видно, не понимаешь, что есть вещи, которых я сделать не могу. Советую
тебе как можно скорее выбросить все это из головы. Если что не так -
следствие разберется...
Лицо Ольги стремительно побледнело. Мария Петровна едва успела
подхватить падающую без чувств дочь. Вдвоем осторожно опустили девушку в
кресло. Гудина-старшая бросилась к домашней аптечке. Привела дочь в
чувство, сунула мужу таблетку валидола. Принципиальный и жесткий на
службе, дома Михаил Степанович стремился избегать осложнений, и за всю
жизнь перед ним не возникало более мучительной дилеммы.
И снова гром дверей.
- Кронов, на выход!
Длинный узкий коридор. Мертвенное свечение ламп дневного света. Он
ничего не ощущал, кроме тупой покорности.
- Александр? Проходи, присаживайся. - Профессор, как и в первую
встречу, продолжал ворошить бумаги.
Наконец оторвался и прицелился в лицо Кронова сверлящим взглядом.
Саша постарался расслабиться. Идиотская улыбка и предельная внутренняя
собранность - единственный путь к выживанию. Раз ступив на него, Кронов
был готов пройти его до конца.
Он охотно предоставил профессору плести его обволакивающую паутину,
изображая безразличие и усталость. Но, очевидно, переиграл, потому что в
палату пришлось вернуться через манипуляционную. И снова - провал
сознания. После укола добраться до камеры все-таки успел, успел даже
взобраться на нары. Но на матрац рухнул, уже заботливо поддерживаемый
Эдиком.
Крупный, седой, широкоплечий, с отличной выправкой, он напоминал
отставного офицера или бывшего спортсмена. Лицо имел самое простецкое и
даже слегка глуповатое, что движению вверх вовсе не мешало. Миша Гудин
пошел по комсомольской линии еще в те годы, когда кличка "интеллигент"
означала сомнение в идеологической устойчивости человека. Миша же, не
мудрствуя лукаво, шел по прямому и верному пути, указанному партией. Его
твердость в следовании генеральной линии была вознаграждена по
достоинству. Пост секретаря горкома компенсировал многие и многие
маленькие неприятные вещи, которые подчас приходилось проделывать.
Опираясь на верных людей, на своем посту он чувствовал себя уверенно.
Не растрачивая попусту сил на борьбу с соперниками, занимался делом, да
так, что над его "трудовым алкоголизмом" посмеивались знакомые, но и в
открытую завидовали его положению. Этот раз и навсегда заведенный ритм - с
раннего утра до позднего вечера - приносил свои плоды. Изверившиеся за
долгие годы пустословия и бездействия народной власти, люди нетерпеливо
ждали конкретных поступков, помощи, и появление Гудина в президиумах
всяческих съездов, собраний, конференций воспринималось как неотъемлемая
часть его большой хозяйственной работы. И результаты его деятельности были
налицо: ремонтировались дороги и строились дома, выделялись средства и
материалы на ремонт школ и больниц, в темноте окраинных районов появлялись
дополнительные милицейские патрули, в магазины и рабочие столовые шли
товары и продукты... И за всем этим стоял секретарь горкома, народный
депутат Михаил Степанович Гудин.
От себя самого Гудин своих честолюбивых намерений не скрывал, благо в
основе его карьеры лежало Дело, а не кулуарные хитросплетения. Знали о его
планах и близкие. Чем выше взбираешься, тем больше возможностей, чтобы
протянуть людям руку помощи. Да, Гудин и сам любит комфорт и достаток, но
достичь их было проще всего, оставаясь обыкновенным секретарем. Только
теперь он по-настоящему ощутил боль от удара в самое ранимое и
незащищенное место.
Пасмурный день напоминал глухую позднюю осе
...Закладка в соц.сетях
