Жанр: Детектив
Увидеть Лондон и умереть
...рин
Вильсон?
Уже позавчера мне показалось странным, что Пат не сочла нужным сказать
мне о переезде матери из Кенсингтона в Хемпстед; но я малодушно отстранил от
себя этот вопрос, и мне почти удалось убедить себя в том, что Пат мне об
этом все же сказала, а я забыл или просто не придал значения такому пустяку.
Теперь я был уверен, что она ни слова мне не сказала. Роз писала Пат каждую
неделю; она обязательно должна была сообщить дочери, что дом на Глостер-Роуд
переходит к другому владельцу и всех жильцов выселяют; она не могла не
написать ей о том, что подыскивает другую квартиру, и уж, конечно, самым
подробнейшим образом описала свой переезд... \textit{А Пат ничего мне об
этом не сказала}, так же как в свое время не сказала ни о Рихтере, ни об
этой истории с "бентли". Была или нет связь между первой и второй ложью (да,
ложью, ибо это умолчание было для меня хуже лжи), имела или нет та и другая
ложь касательство к исчезновению моей жены — самый факт лжи был очевиден,
жесток, непоправим, и стократ тяжелей было мне оттого, что я не мог с ней по
этому поводу объясниться. Та, которой я дорожил больше всего на свете,
которую я нежно любил, любил, больше себя самого, больше своей работы,
больше даже, чем воспоминания о своих родителях, — именно она оказалась
способной скрывать, обманывать, лгать. Если такое возможно, значит, возможно
все, абсолютно все. Любая катастрофа...
Катастрофа? Но какая же катастрофа могла произойти с Пат? Я вдруг
понял, как глупо себя веду. Недомолвки, ложь, обман — какое они имели
значение сейчас, когда Пат исчезла! Ее лжи я, возможно, со временем найду
какое-то объяснение, но найду ли я Пат? Где она в эту минуту? Мэрфи говорил
о ловушке... Ловушка! Это сухое и жестокое репортерское словечко, пожалуй,
точнее всего выражало суть происшедшего. Жертва неведомого мне шантажиста,
Пат у него в руках, Пат страдает, Пат подвергается пыткам... если она еще
жива...
Может быть, Пат умерла. И я больше никогда ее не увижу, никогда не
услышу ее голоса, не дотронусь до нее, не поговорю с нею... А я сижу тут и,
как последний кретин, размышляю о том, почему она солгала и смогу ли я
по-прежнему ее любить!
Я чуть не завыл.
Единственное, что может меня отвлечь, — это напиться. Не для того чтоб
забыть, а чтоб хоть чуточку приглушить свою боль. Я спустился в бар; он
оказался закрыт. Как лунатик, вышел из гостиницы и стал переходить улицу.
Такси, которое поворачивало возле Марбл-Арч, едва не сбило меня с ног; шофер
прорычал в мой адрес ругательство, но я ничего не слышал. Я свернул на
Оксфорд-стрит; по тротуару неторопливо дефилировали воскресные толпы; я
отчаянно протискивался сквозь них, но ни одна душа не обращала на меня
внимания. В бесстрастности лондонца есть что-то бычье. Я ткнулся в один бар,
в другой — везде закрыто; свернул на поперечную улицу — то же самое. Найти
воскресным вечером в Лондоне спиртное — все равно что найти его на Луне. По
воскресеньям в Лондоне тишина и благолепие, как на кладбище.
Я вернулся на Оксфорд-стрит. Автобусы и такси застывали перед красным
огнем светофора, будто отлитые в бронзе. Я заглядывал в лица людей, я
пытался поймать чей-нибудь взгляд; я был одинок. Я знал, что никто мне не в
силах помочь, но мне так было нужно почувствовать рядом живое человеческое
тепло. А мимо шли и шли сотни и тысячи чужих и равнодушных людей — шли
лондонцы.
Я снова пересек площадь и вошел в Гайд-парк. Взобравшись на лесенки,
воскресные проповедники что-то вещали про мир и братство; я вслушивался в их
слова, я пытался вникнуть в смысл этих речей — лишь для того, чтобы убежать
от своей тоски. Но они говорили на языке, которого я не понимал. И я не
испытывал никаких братских чувств к окружавшим их кучкам людей — к
простоволосым домашним хозяйкам с окурками в зубах, к плешивым старичкам и
круглолицым юнцам. Эти люди были непохожи ни на Пат, ни на меня; они были из
другого теста, они были жители другой планеты.
И у детей, гонявших обручи по газонам, и у женщин, сидевших рядком с
вязаньем в руках, — что могло быть у них общего со мной? Я не знал, на
каком языке с ними заговорить, я не нашел бы слов, которые были бы им
понятны. Можно сказать незнакомому жителю Нью-Йорка, Парижа, Мадрида: "Я
потерял жену, и мне очень худо". Но жителю Лондона такого не скажешь. Меня
бы просто не поняли, это прозвучало бы нелепо и дико, это прозвучало бы
непристойно.
Я был в этом городе, как в тюрьме — двенадцать миллионов людей,
десятки тысяч улиц, более ста квадратных миль долин и холмов, покрытых
домами... И я не мог выйти отсюда на волю, потому что лишь здесь я еще мог
надеяться обрести свою Пат.
Я рухнул на скамью. В тихой воде озера играло солнце, на деревьях
щебетали птицы, изумрудными были лужайки... Меня сковало оцепенение. Боль
понемногу успокаивалась, уступая место смертельной скуке, совершенно особой,
чисто лондонской воскресной скуке. Когда-то я ненавидел воскресенье. В
Нью-Йорке, в Милуоки, в Оксфорде, в Чикаго — везде я скучал в этот день. И
я всегда радовался в понедельник, что начинается новая неделя, — все равно
радовался, даже если предстояла тяжелая работа, и в школе было уныло и
хмуро, и неделя не сулила ничего веселого. Но потом, когда я познакомился с
Пат, все сразу переменилось, и теперь я уже обожал воскресенье, наши с ней
воскресенья; я всю неделю ждал этого дня, потому что в воскресенье она
безраздельно принадлежала мне, а я безраздельно принадлежал ей.
Теперь воскресенье стало опять ненавистным. Означало ли это, что я
примирился с исчезновением Пат?..
Время шло; женщины сворачивали свое рукоделие и уходили; уходили
усталые дети с обручами под мышкой; на деревьях погасли закатные блики.
Медленно опускалась ночь, почернели дорожки, растворились в газонах
тропинки. Я все сидел на скамье. Если бы не ворчливый сторож с тяжелой
связкой ключей, я бы провел в Гайд-парке всю ночь, ко всему безучастный, не
боясь ни привидений, ни вампиров, ни просто убийц.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
— Можно попросить к телефону мисс Кэтрин Вильсон?
— Кто ее спрашивает?
Голос был сух и недружелюбен. Но меня это не обескуражило. От моего
вчерашнего уныния не осталось и следа, я проснулся в отличном настроении и
ощущал себя свежим, бодрым, готовым к бою. Что мне все трудности, все
препятствия, что мне эта невинная ложь, которую когда- то позволила себе
Пат! Главное — я люблю ее, люблю сильнее всего на свете, и я ее отыщу любой
ценой, пойду ради этого на все, вплоть до убийства! Окажется неспособной
полиция — что ж, буду бороться один... Официант принес мне завтрак
(типичный лондонский завтрак, состоящий из чая и рыбных консервов, но даже
вид и запах этой еды не смогли омрачить моей радости), он подал мне
фирменный конверт Скотланд-Ярда; сержант Бейли каллиграфическим почерком
извещал меня, что, выполняя приказ своего начальника, сэра Джона Мэрфи, он
нашел адрес мисс Кэтрин Вильсон; в 1945 году она проживала в доме номер 57
по Эджвер-Роуд, и телефон у нее был 03--27. Паддингтонская линия. Никаких
других сведений он не нашел и надеется, что этот адрес, несмотря на свою
давность, все же мне пригодится.
И вот оказалось, что паддингтонская линия до сих пор существует и дама,
ответившая мне, как будто даже знает, кто такая мисс Кэтрин Вильсон. Это
был, по-моему, первый случай после отъезда Пат, когда что-то работало
нормально. Стоило ли принимать к сердцу такой пустяк, как нелюбезность моей
собеседницы? Все равно фортуна теперь на моей стороне!
— Я муж одной ее подруги, — ответил я и сам удивился своему
уверенному тону, ибо каких-нибудь сорок восемь часов назад я еще и не
подозревал о существовании мисс Кэтрин Вильсон.
— Какой подруги?
Не будет ли неосторожностью отвечать на этот вопрос? А что, если мисс
Вильсон причастна к исчезновению Пат?.. Но я почувствовал, что вообще ничего
не добьюсь, если не пойду на эту уступку.
— Речь идет об одной особе, которая давно покинула Англию. Мисс
Вильсон была с ней в дружбе... Лет двенадцать назад. С кем имею честь?..
— Я ее мать...
Это меня удивило. Голос был хриплый, вульгарный, с сильным ист-эндским
акцентом. Возможно ли, чтобы Пат дружила с девушкой, чья мать говорит таким
голосом?
— Надеюсь, здесь нет никакой ошибки, — сказал я немного невпопад. --
Мне дали ваш номер и сказали, что это телефон мисс Вильсон, которая когда-то
была знакома с моей женой... Моя жена звалась тогда Патрицией Стивенс...
— Патрицией Стивенс? Да, припоминаю, Кэт как будто называла при мне
это имя. Но сейчас я не могу вам ничего сказать. Она здесь не живет.
Ну конечно! А я-то вообразил, что отныне все пойдет гладко!.. Но все
равно нельзя было выпускать добычу из рук.
— Как я могу с ней встретиться?
— Дайте мне ваш номер: когда я увижу ее, я ей скажу, чтобы она вам
позвонила.
— Но я должен поговорить с ней немедленно! Это очень важно!
Я произнес это с такой горячностью, что голос моей собеседницы как
будто немного смягчился.
— Дайте ваш номер, я попробую позвонить ей сейчас же.
— А не было бы проще... — гнул я свое.
Тон, которым мне ответили, показал, что настаивать бесполезно.
— Не хотите — как хотите. Давайте ваш номер.
Отчаявшись, я подчинился, и миссис Вильсон (если это в самом деле было
ее имя) повесила трубку, даже не попрощавшись.
Я был в ярости. Почему эта женщина отказалась дать адрес своей дочери?
В этом мне чудилось что-то подозрительное. Не было ли какой-то связи между
той таинственностью, какой окружила себя мисс Вильсон, и исчезновением моей
жены? Если эта девица не желает, чтобы знали, где она сейчас живет, не
означает ли это, что ей приходится что-то скрывать? Может быть, она тоже
участвует в этом заговоре? (Видишь, Том, я уже начал к этому времени
предполагать, что исчезновение Пат — следствие какого-то "заговора".)
Если дело обстоит именно так, она не только не позвонит мне и я ничего
не смогу узнать, но, хуже того, я совершил самую ужасную ошибку, потому что
она будет теперь особенно осторожна. Если Пат заманили в ловушку, то эти
негодяи удвоят бдительность и даже увезут ее, чего доброго, из Лондона...
Что я наделал!..
Но, с другой стороны, можно было считать, что я все же что-то узнал.
Недомолвки миссис Вильсон и молчание ее дочери — все это могло служить
доказательством их вины. Достаточно мне поставить в известность Мэрфи,
направить его на этот след — уж он-то заставит миссис Вильсон заговорить,
— и мы отыщем Кэтрин...
Том, я не рассказывал тебе про этот эпизод, потому что боялся
показаться смешным. И это была моя ошибка; я и теперь не могу с полной
уверенностью сказать, так ли уж были беспочвенны мои подозрения насчет
миссис Вильсон и ее дочери... Но не буду забегать вперед.
Через пятнадцать минут зазвонил телефон. Я уже совершенно не ждал
звонка и поначалу даже не хотел брать трубку. Я был в ванной, а когда вы
находитесь в ванной, то, даже если у вас пропала жена, вам все равно не
хотелось бы, чтоб вас в это время тревожили.
И все-таки я выскочил мокрый и голый из ванной, схватил трубку и
услышал хрипловатое контральто, совершенно мне незнакомое.
— Мистер Тейлор? С вами говорит миссис Крейн.
— Миссис Крейн? Весьма сожалею, мадам, но вы, очевидно, ошиблись...
— Ах, нет, не ошиблась! Вы недавно звонили моей матери и сказали, что
вам нужно со мной поговорить.
— Вашей матери?.. Значит, вы и есть...
— Кэтрин Вильсон. Да, это я. Вернее, я была когда-то Кэтрин Вильсон.
В том, как она выговаривала слова, в том, как строила фразы, было чтото
нарочитое, претенциозное, плохо скрывавшее вульгарность, ту самую, что я
уловил и в голосе матери. Я невольно подумал о цветочнице из "Пигмалиона" в
исполнении плохой актрисы. И опять возник недоуменный вопрос: возможно ли,
чтобы Пат, которая испытывала почти физическое отвращение ко всякой грубости
и даже к простой банальности, возможно ли, чтобы она водила знакомство с
женщиной такого пошиба?
— Я очень рад... Очень вам признателен, — бормотал я. — Я уже
боялся, что не удастся найти вас. Мне бы хотелось... очень, очень хотелось
как можно скорее с вами встретиться...
— А Патриция тоже приехала?
При всей напыщенности тона вопрос звучал искренне. А может, я просто
был очень плохим сыщиком, что я блистательно доказал через секунду, и
достаточно было моей собеседнице спросить про жену, как все мои подозрения
мгновенно улетучились... Я с поразительным простодушием выпалил:
— Патриция исчезла. Именно поэтому я и хотел вас повидать.
— Исчезла? Не понимаю.
— Я все вам объясню. Могу ли я приехать к вам... скажем, через час?
— Ко мне? — Она замолчала, и хотя я еще ни разу не видел Кэтрин
Вильсон, но мог бы поклясться, что эта маленькая пауза была заполнена целой
серией гримас и ужимок. — Ах нет, это невозможно. Нельзя, чтобы мой муж...
Сами посудите, а вдруг он узнает, что в его отсутствие сюда приходил
мужчина! Соседи такие сплетники!
Час от часу не легче. Я знал многих замужних женщин в Милуоки, в
Чикаго, в Лондоне, в Нью-Йорке; все они, как правило, были подругами Пат, и
всем им доставало ума и воспитанности не позволять себе подобных
рассуждений. Что же собой представляет эта Кэтрин Вильсон... Но я счел
неприличным настаивать.
— В таком случае где мы можем с вами встретиться?
Новая пауза и, наверно, новые ужимки.
— В холле "Риджентс-отеля", в половине двенадцатого.
— А не лучше ли вам прийти сюда, в "Камберленд"? Мне легче было бы вас
узнать...
— В "Камберленд"? О нет, меня могут увидеть. — На сей раз в трубке
раздалось жеманное хихиканье. — Раз вы там живете... люди могут бог знает
что подумать! — Опять хихиканье. — Нет, лучше в "Риджентс".
— Как вам будет угодно. Но нельзя ли попросить вас прийти немного
раньше?
— Нет, я только что проснулась. — Снова хихиканье. — Значит,
договорились, в половине двенадцатого? Сядьте за столик в баре, с красной
гвоздикой в петлице. До скорого, мой милый! — добавила она по-французски с
кошмарным акцентом; я даже не сразу понял, что она хотела сказать.
Я стоял на ковре — с меня стекала вода, под ногами были лужи — и
долго не мог прийти в себя от изумления. "Мой милый"? Красная гвоздика в
петлице — в половине двенадцатого! С кем мне предстоит иметь дело? "Некая
Кэтрин Вильсон, выдававшая себя за драматическую актрису", — сказал сэр
Джон. Как могла Пат выносить ее общество? Нет, решил я, между моей женой и
мисс Вильсон не могло быть никакой дружбы; в одной машине они оказались по
чистой случайности... Но свидание было назначено, и я решил довести дело до
конца. И потом, мне так было необходимо поговорить с кем-нибудь о Пат,
неважно с кем, только бы поговорить...
Прямо напротив меня был зеркальный шкаф. Я не из тех мужчин, которые
получают удовольствие, любуясь собственным отражением. А с того дня, как Пат
уехала, я почти не смотрелся в зеркало, разве лишь когда брился. Но сейчас я
не удержался и стал разглядывать человека, смотревшего на меня из дверцы
шкафа. И испугался — так я за эти десять дней исхудал. Мои друзья всегда
уверяли, что я прекрасно сложен, но сейчас они бы этого не сказали. У меня
можно было все ребра пересчитать, из-под кожи резко выступали ключицы,
нелепо торчали бедренные кости... Я впервые задумался, любила ли бы меня
по-прежнему Пат, предстань я перед ней в таком виде...
Если я уже дошел до подобных вопросов, значит, я был здорово выбит из
колеи.
Являясь географическим центром Лондона, холл "Риджентс-отеля" также и
один из центров мира; там можно встретить кого угодно, там, как на вокзале,
беспрерывно толчется народ; по-моему, эта знаменитая гостиница вообще очень
похожа на вокзал. А кроме того, это одно из самых вульгарных мест, какие мне
когда-либо доводилось видеть. Бизнесмены, назначающие там свидания, больше
похожи на маклеров или на букмекеров; женщины, которые в любое время дня и
ночи сидят там в баре за стаканом мерзкого пойла, поразительно безвкусны; к
тому же они отличаются тем неповторимым уродством, которое пышным цветом
цветет только между Флит-стрит и Кенсингтоном. Матроны в пестрых лентах,
долговязые девицы в очках и со вставными зубами и в довершение всего
какие-то размалеванные старухи, которые уныло сидят над порцией виски в
ожидании клиентуры... Всякий раз, как я переступаю порог "Риджентс- отеля",
меня передергивает и так хочется обратно на улицу, на свежий воздух
Пикадилли... И Дик Лоутон, и ты, Том, вы всегда посмеивались над моим
отвращением; вы говорили, что это чисто американское свойство, а для
истинного британца подобное зрелище отнюдь не отталкивающее, а, напротив, в
высшей мере забавное. Возможно, вы правы, но такова уж моя натура, тут
ничего не попишешь.
И именно здесь миссис Крейн назначила мне свидание! Выбор был довольно
странный; этого я никак не мог ожидать от приятельницы Пат. Но я уже
переставал удивляться... Я явился туда, разумеется, раньше, чем нужно, и у
меня оказалось вполне достаточно времени, чтобы подвергнуться пытке
медленного удушения в пышных и мрачных викторианских стенах. Зато здесь
можно было в эти часы что-нибудь выпить, что я сразу и сделал. Всякий раз,
когда в дверях появлялась новая посетительница, я бросал на нее быстрый
взгляд и начинал молить небеса, чтобы она не оказалась Кэтрин Вильсон.
Я уже приканчивал третью порцию сухого мартини, и часы показывали без
пяти двенадцать, когда из-за столика в центре зала решительно поднялась
одиноко сидевшая дама в сиреневом пальто и причудливой розовой шляпке и
направилась к бару. Я уже давно заметил ее; она чертовски меня раздражала
своим нелепым одеянием, чудовищно наложенной косметикой, морковным цветом
волос и нелепой мимикой — этакими бесконечными подмигиваниями,
многозначительными улыбочками и манерными жестами, какими она подзывала
официанта; но надо признать, что она была гораздо моложе и миловиднее
большинства других посетительниц этого вертепа.
— Бармен, — проговорила она, — вы не видели здесь джентльмена с
красной гвоздикой в петлице?
Прежде чем она закончила фразу, я узнал хрипловатый и протяжный голос
Кэтрин Вильсон.
— Покорнейше прошу меня извинить, мадам, — сказал я, — но я
совершенно забыл про цветок, о котором вы говорили. К счастью, я узнал вас
по голосу, ибо ваш голос, — добавил я, изо всех сил стараясь быть
галантным, — забыть невозможно.
— О, это вы? — воскликнула она, легонько втянув голову в плечи и
скользнув по мне взглядом. — Мистер Ливингстон, я полагаю?
И прыснула, радуясь собственному остроумию,
— Садитесь за мой столик, — предложила она. — Мне не хотелось бы,
чтобы этот бармен нас слышал.
Мелкими танцующими шажками она пошла к своему столику, я последовал за
ней. Немыслимого цвета волосы были собраны в конский хвост, доходивший почти
до пояса; сиреневое пальто, розовое пятно шляпки, оранжевая шевелюра --
мешанина цветов была зверская, и я впервые в жизни пожалел, что я не
дальтоник.
— Я вас, конечно, уже видела раньше, — сказала она, как только мы
сели, — и могу вернуть вам ваш комплимент: женщине трудно забыть такого
красивого мужчину, как вы.
Это заявление было подкреплено неизбежным хихиканьем. Я чувствовал себя
страшно неловко: у меня абсолютно не было опыта общения с такими женщинами,
я опасался, что со стороны может показаться, будто я подобрал свою даму на
панели. Говорить с ней о Пат! И снова задал я себе все тот же вопрос:
возможно ли, чтобы моя жена водила знакомство с Кэтрин Вильсон, чтобы они
дружили? Нет, тысячу раз нет! Здесь явно что-то было не так.
— Да, я вас уже видела. Теперь я припоминаю, это было, когда я
последний раз встретила Патрицию на улице. В сорок пятом, на рождество. Вы
шли с ней под ручку по Пикадилли. Я чуть было не остановила вас, но потом
подумала, что, может быть, Патриции это будет неприятно, и прошла мимо как
ни в чем не бывало. Помню, в ту минуту у меня прямо-таки сжалось сердце, я
вообще очень чувствительная, ну просто до болезненности. Мама мне всегда
говорит: "Кэт, ты слишком чувствительная". Но я ничего не могу с собой
поделать. Если мне кажется, что кто-то начал ко мне плохо относиться, у меня
сразу ком в горле встает, и я не могу заставить себя подойти к человеку и
спросить, что случилось. — Она опять хихикнула. — Вот видите, я уже делюсь
с вами самым сокровенным... (Где она подцепила это выражение? Какого рода
литературой была вскормлена эта женщина?) Я чувствую, что мы станем с вами
большими, очень большими друзьями. Господи, если бы мой муж сейчас нас
увидел, он бы меня убил!
Я предпочел не углубляться в вопрос о ревности мистера Крейна и
попытался перейти к делу.
— Поскольку у вас такая хорошая память, миссис Крейн, вы наверняка
сумеете мне помочь. Пат...
Но тут я запнулся, потому что вдруг почувствовал, как нелегко
признаться в том, что Пат не рассказала мне про случай с автомобилем. Кэтрин
Крейн воспользовалась этой паузой, чтобы задать вопрос, который, видно, все
время вертелся у нее на языке.
— По телефону вы мне сказали, что Патриция исчезла. Я как-то не
поняла, в чем, собственно, дело. Может быть, вы сперва объясните мне это?
Темы мне все равно было не избежать, и я не стал откладывать неприятный
разговор. Не вдаваясь в подробности, я рассказал миссис Крейн о том, что
произошло. Она слушала с огромным интересом и хотя при этом театрально
воздевала руки и гримасничала, но вопреки моим опасениям не позволила себе
ни одной пошлой реплики. Рассказывая, я присматривался к ней. Если бы не
толстый слой пудры и румян, ее лицо можно было назвать приятным:
великолепные зубы, четко очерченный подбородок, бархатные глаза; при всей ее
аффектации и жеманстве в ней чувствовалась непритворная человеческая теплота
и душевная щедрость; будь она иначе одета, иначе причесана и подкрашена, это
была бы милая и красивая женщина. И в девушках она, наверно, была по-своему
очаровательна, хоть и заурядна.
Когда я закончил свой рассказ, она вдруг снова стала на секунду этой
девушкой; посмотрела на меня так ласково, почти с нежностью, и сказала без
всякого жеманства, с милым простонародным выговором:
— Честное слово, я очень за вас огорчена. — И тут же добавила: --
Могу ли я вам чем-то помочь?
Поначалу я превратно истолковал эти слова; я с ужасом подумал, что
миссис Крейн попросту предлагает утешить меня на свой лад. Но, к счастью,
это было не так; во всяком случае, она думала сейчас не о том; к тому же она
так боялась своего грозного мужа!.. И я поспешил сказать ей, чего я от нее
жду — некоторых разъяснений относительно людей, которые знали Пат до ее
замужества.
— Но может быть, — добавил я, — вам будет трудно ответить на этот
вопрос. Ведь Пат была для вас просто случайной знакомой...
Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, мне хотелось,
чтобы Кэтрин Крейн-Вильсон сумела мне помочь, сообщила как можно больше
сведений, навела меня на след, каким бы неожиданным он ни оказался. Но, с
другой стороны, мне было бы очень приятно узнать, что Пат не имела никакого
отношения к тому сомнительному обществу, великолепным образчиком которого
являлась миссис Крейн... И это второе желание, эта потребность верить в
чистую и гордую Пат были настолько глубоки, что я почувствовал чуть ли не
разочарование, когда услышал в ответ:
— Нет, что вы! Я очень хорошо ее знала. Около двух лет она была моей
самой близкой подругой.
Если бы я захотел полностью воспроизвести рассказ Кэтрин Крейн, мне не
хватило бы этой тетради. Я пробыл с ней вместе — спешу уточнить: в самом
благопристойном смысле этого слова — около шести часов. После недолгого и
довольно слабого сопротивления она призналась, что ее муж в данный момент
находится в дальней поездке (из чего я заключил, что никакого мужа у нее
вообще не было, что Крейн — это фамилия, под которой она живет, и что
категорический отказ Кэтрин и ее матери дать домашний адрес объяснялся
причинами куда менее благовидными, чем боязнь семейного скандала) и посему
она свободна и может со мной пообедать. Мы перебрались в кафе "Ройял" ("Ах,
такое изысканное заведение — там можно встретить писателей и актеров!") и
ели тушеную баранину по-ирландски; потом перешли то ли в кафе "Лион", то ли
еще куда и там пили кофе и завершили свой день в холле "Камберленда", то
есть именно там, куда Кэтрин ни за что не желала прийти ко мне утром. Она
уже порядочно выпила, ее чувствительность и ее простонародный выговор
решительно о себе заявили, и я могу без ложной мужской скромности
утверждать: пожелай я посягнуть на ее добродетель, я встретил бы очень
слабый отпор. Но добродетель (или то, что от нее осталось) миссис
Крейн-Вильсон меня совершенно не интересовала; меня интересовали ее
воспоминания, относящиеся к героической поре 1943-- 1945 годов, и эти
воспоминания я попытаюсь сейчас воспроизвести.
Чтобы понять, каким образом Кэтрин и Пат, девушки столь разные, могли
подружиться, наверно, нужно было бы вспомнить
...Закладка в соц.сетях
