Жанр: Детектив
Похищение
... сверстников,
сбрасывать бомбы на Германию, предпочел, числясь чиновником какого-то
министерства, отсиживаться в Лондоне и кутить на папенькины деньги. Вообще,
судя по рассказам Кэтрин Вильсон, в Лондоне в ту пору многие юнцы
предавались кутежам; нравы "золотой молодежи" в изображении Кэтрин мне живо
напомнили страницы "Мерзкой плоти" Ивлина Во.
Насколько я мог догадаться, родители Кэтрин были мелкими лавочниками из
Уайтчепела. Смазливая девчонка рано стала обращать на себя пристальное
внимание джентльменов, чьи намерения далеко не всегда отличались чистотой и
невинностью; прибегая к обычному в таких случаях красноречию, эти господа в
конце концов убедили ее в том, что она создана для театра. Семнадцати лет
Кэтрин решила вступить на стезю искусства; благодаря своей энергии (и,
разумеется, покровительству некоторых особ) она вскоре получила место
статистки в Ковент-Гарден, а потом и несколько маленьких ролей в разных
театрах Хаймаркета. Там и открыл ее сын лейбористского члена парламента, и
она стала душой вечеринок, которые проходили в доме почтенного политического
деятеля на Керзон-стрит между полуночью и четырьмя утра, о чем законный
владелец квартиры, разумеется, не подозревал. Эти вечеринки (мне больно об
этом писать, поскольку в них участвовала Пат, но рассказ миссис Крейн не
оставлял на сей счет никаких сомнений) чаще всего перерастали в настоящие
оргии: много пили, много смеялись, а когда начинали завывать сирены
воздушной тревоги, в убежище никто не спускался; гасили свет, и наступала
тишина, - "тишина, прерываемая вздохами", как безжалостно уточнила Кэтрин.
Публика на этих сборищах была самая разношерстная - сынки из богатых
семей, по болезни, действительной или мнимой, освобожденные от воинской
службы; спекулянты с черного рынка (об этих вещах Кэтрин говорила намеками),
актеры, писатели, а также субъекты, чье социальное положение миссис Крейн
затруднялась определить. Шла война; у всех этих людей было чувство, что жить
осталось недолго и моральными нормами можно пренебречь.
Каким образом Пат проникла в эту среду? Кэтрин не смогла мне этого
объяснить. Роз всегда мне говорила, что Пат всю войну работала сестрой
милосердия в военных госпиталях и если она неохотно рассказывает об этом
периоде своей жизни, то делает это только из скромности, потому что она вела
себя как настоящая героиня.
- Может быть, Патриция и была раньше медсестрой, - сказала мне Кэтрин
Вильсон, - но, когда Тед впервые привел ее на Керзон-стрит, она уже в
госпитале не работала.
Кто такой был Тед? Его фамилии Кэтрин не знала, все звали его просто Тед;
кажется, он был сын лорда или что-то в этом роде. Тед был безумно влюблен в
Пат и не скрывал этого.
- А она? - спросил я с фальшивой непринужденностью. - Отвечала ли она ему
взаимностью?
- Плевать она на него хотела! - незамедлительно откликнулась Кэтрин. -
Она мне прямо сказала. Она знала, что Тед на ней никогда не женится.
Значит, Пат была способна на мелкий корыстный расчет? Этому я поверить не
мог. Миссис Крейн что-то напутала.
- Впрочем, - продолжала она, - это тянулось недолго: Тед был в отпуске
после ранения; в начале сорок четвертого он вернулся в свою часть, и,
кажется, вскоре его убили. Но за это время Пат успела с нами сдружиться. "С
нами" - это значит с Бобом (сыном лейбористского члена парламента), с его
друзьями Фредом и Рут, с актером Гарри Монтегю... В общем, славная была
компания... Кто еще в нее входил?.. Ах, да, конечно, еще Гарольд Рихтер.
Кэтрин впервые упомянула это имя. Я притворился, что меня оно тоже не
очень интересует.
- Гарольд Рихтер? Кто же он такой?
- Очень странный тип, - отвечала Кэтрин. - Понятия не имею, как он попал
на Керзон-стрит. Кажется, Боб был с ним знаком еще до встречи со мной.
Рихтер был старше нас, ему было уже под сорок. Лысеющий блондин, высокий и
стройный.., очень импозантный и с большим обаянием. Патриция была от него
без ума. Ах, извините! - спохватилась Кэтрин. - Я не это хотела сказать.
Просто Рихтер за ней ухаживал.., и ей это нравилось... Словом, вы меня
понимаете...
Конечно, я понимал.., я слишком хорошо ее понимал. Как я уже говорил,
Том, в то утро я встал в боевом настроении и бодро пошел на войну; но сейчас
я почувствовал, что почва уходит у меня из-под ног. Под каким бы соусом
Кэтрин ни пыталась мне все это подать, ясно было одно: Пат не только утаила
от меня важный эпизод своей жизни, не только водила в то время компанию с
сомнительными людьми - у нее еще был флирт с весьма подозрительным типом, и
флирт этот, очевидно, зашел довольно далеко.
Мне было мучительно больно слушать об этих вещах. Но я решил испить свою
чашу до дна и попросил Кэтрин продолжать.
Понемногу теплая компания стала распадаться - сказались бомбежки,
лишения, нехватка продуктов. К тому же отец Боба узнал наконец, какую жизнь
ведет его сын; по этому поводу был даже весьма ядовитый запрос в палате
общин; папаша перестал давать Бобу деньги и выгнал его с Керзон-стрит.
- Я снова вернулась в театр, - сказала Кэтрин, - мы сняли небольшую
квартирку на Эджвер-Роуд.., ту самую, где до сих пор живет моя мать. Но
Рихтер по-прежнему приглашал нас, и раза три в неделю мы обедали вчетвером -
Патриция, Рихтер, Боб и я. Платил всегда Рихтер; не знаю, где он брал
деньги. Собирались в одном маленьком и очень симпатичном баре, но только уж
слишком это было далеко, сами посудите: в Ричмонде! Чудное местечко, и люди
там попадались чудные. Этот Рихтер там жил.
- Как назывался бар? - спросил я.
- "Фазан". Общий зал был там самый заурядный, обыкновенная забегаловка,
но в задней комнате, в маленькой гостиной, было очень симпатично - мягкий
свет, музыка; мы долго танцевали, и, даже когда заведение закрывалось, нам
разрешали еще посидеть. У Рихтера на втором этаже была комната. Говорили,
что в "Фазане" был еще зал, где играли в карты, но сама я этого не видела...
Да, странный был тип этот Рихтер. Одевался всегда с иголочки, потрясающие
галстуки, туфли крокодиловой кожи - и это в то время, когда простую-то кожу
нельзя было достать. Болтали, что он немец и занимается шпионажем, но я
уверена, что все это не правда. Может, он и в самом деле был по
происхождению немец, но подданство имел британское, и насчет шпионажа тоже
все вранье. Иначе бы он так легко не отделался. После той аварии он всего
шесть месяцев получил...
- После какой аварии? - спросил я, изображая удивление.
- Как, вы не знаете? Весной сорок пятого года - точнее я уже не помню,
наверно, где-то в конце мая или в начале июня, потому что война уже
кончилась, - Рихтер объявил, что он раздобыл машину и теперь нам будет проще
добираться до Ричмонда. Нам это показалось чудом; в то время машина была
роскошью, о которой и мечтать было нельзя. В самом деле, через несколько
дней Рихтер прикатил к нам вместе с Пат в стареньком "бентли". И мы
несколько дней шиковали... Вы, наверно, помните, какое тогда всюду царило
веселье, сразу после конца войны. Уж и не знаю, откуда бралось шампанское,
но оно лилось рекой. Короче говоря, возвращались мы как-то вечером из
Ричмонда, все четверо здорово под мухой; Рихтер чего-то недоглядел на
повороте, машина опрокинулась... Я потеряла сознание. Очнулась в больнице,
долго понять не могла, что со мной. Немного погодя в палату ко мне пришел
полицейский, он очень был вежлив и помог мне все вспомнить. Он сказал, что
"бентли" был украден возле какого-то министерства. Бедный Гарольд лежал в
той же больнице, у него нога была в гипсе, и из больницы он сразу попал в
тюрьму. Вот как оно все получилось... Мне пришлось давать показания как
свидетельнице, Патриции тоже, а Боба его папаша сумел выгородить, его даже
не допрашивали. Словом, Рихтер схлопотал шесть месяцев тюрьмы; с тех пор я
его больше ни разу не видела; говорили, что нога у него плохо срослась и он
остался хромым на всю жизнь. Я и Патрицию, можно сказать, уже больше не
видела. Она не была ранена, даже ушибов не получила, не то что я... Вся эта
история на нее вроде сильно подействовала; наверно, она связана была с
Рихтером теснее, чем хотела в этом признаться, и очень чего-то боялась...
Слова Кэтрин Вильсон поразили меня в самое сердце.
- Что вы хотите этим сказать? - резко спросил я ее. - Объясните! Она
посмотрела на меня с удивлением.
- Чего вы вдруг так обозлились? - испуганно спросила она, и голос у нее
задрожал. - Я ничего такого не сказала.
- Нет, сказали! Вы сказали, что Патриция была связана с Рихтером теснее,
чем хотела в этом признаться. Говоря так, вы что-то имели в виду. Я требую
объяснений. Не забывайте, что речь идет о моей жене!
Мы сидели в холле "Камберленда", и я не осмеливался кричать, но, если б я
мог, думаю, я схватил бы Кэтрин за руки и начал их выворачивать.
Немного помолчав, она пробормотала:
- Если вы поклянетесь, что не будете использовать то, что я вам скажу, я
попробую вам объяснить. Разумеется, я поклялся.
- Ну так вот. Рихтера судили через две недели после аварии. В зале суда я
встретила Патрицию, мы обменялись несколькими словами, и на этом все
кончилось. Потом я пыталась несколько раз до нее дозвониться, но к телефону
всегда подходила ее мать; она отвечала, что Пат нет дома, и наконец я
поняла, что она не желает меня видеть. Я очень огорчилась, потому что
по-настоящему любила Патрицию, но потом примирилась. У меня своих забот
хватало. После истории с автомашиной Боб меня бросил, в театре дела пошли
плохо, мне пришлось уйти. Стала работать продавщицей у Вулворта. Так что,
сами понимаете, у меня больше не было случая опять попасть в "Фазан". А
потом, в начале сорок шестого, я прочитала в газете, что полиция, наверно на
основании какого-то доноса, произвела в Ричмонде облаву. Выяснилось, что в
"Фазане" был не только игорный дом и не только штаб-квартира спекулянтов с
черного рынка, но, главное, - тут Кэтрин стыдливо потупилась, - там был дом
терпимости. А еще в газете говорилось, что там нашли целый склад опиума и
кокаина... Как в шанхайских притонах... Не знаю, конечно, насколько все это
было правдой, но разразился страшный скандал, потому что в "Фазане" бывали
люди из высшего общества; прошел даже слух, что в день облавы там оказался
герцог Эдинбургский (которого тогда звали еще Филиппом Маунтбэттеном).
Правда, лично я его никогда не видела, хотя ужинала там не меньше пятидесяти
раз... "Фазан", конечно, закрыли, владельцев арестовали, и много народу
оказалось скомпрометированным. Я, разумеется, сразу подумала о Рихтере и
Пат, но не знала, у кого о них справиться. Лишь через несколько недель Гарри
Монтегю рассказал мне, что Патриция вышла замуж и уехала в Соединенные
Штаты. А Рихтеру повезло: за две недели до облавы он вышел из тюрьмы и сразу
же смылся из Англии, так что полиции не удалось его схватить. Впрочем,
историю с "Фазаном" поспешили замять: огласка задела бы рикошетом слишком
многих людей... Владельцев отпустили, взяли с них большой штраф, на чем дело
и кончилось. Я слышала, они снова открыли бар, но теперь-то уж поумнели,
голыми руками их не возьмешь...
Наступило молчание, у меня не хватало духу нарушить его. Каждое слово
Кэтрин Вильсон причиняло мне боль, мучительную боль, но ее рассказ мог
навести меня на след. Никогда в жизни не мог бы я предположить, что моя жена
замешана в такой грязной истории; но все же лучше было знать правду, даже
столь неприглядную, чем сражаться с ветряными мельницами, а я только этим и
занимался все последние дни. Кэтрин опять заговорила, но, казалось, теперь
она не замечает моего присутствия и перебирает воспоминания ради
собственного удовольствия.
- Монтегю сказал мне еще одну вещь, в которую мне как-то не хочется
верить. Он встретил Фреда, бывшего приятеля Рихтера. Фред тогда только
вернулся из Парижа, где виделся с Гарольдом, и Гарольд во всем винил
Патрицию, он говорил, что она обвела его вокруг пальца, что она виновница
всех его бед... Он даже утверждал, - Кэтрин понизила голос, - что именно Пат
известила полицию обо всех делах, которые творились в "Фазане"... Но я
всегда отказывалась этому верить. Я очень любила Пат; она сразу же
понравилась мне, и не только потому, что была красивая и воспитанная, но еще
и потому, что она очень умная была, а это такая редкость, чтобы женщина была
умная. И характер у нее был приятный: за полтора года мы ни разу с ней не
поссорились. Вот с мужчинами она была слишком жестока, это правда; Тед,
бедняга, здорово от нее натерпелся. Ну а Рихтер мне никогда не нравился...
Но доносить на него за это в полицию... И не на него одного, а на десятки
людей... Нет, Пат на это была неспособна. А Рихтер твердил, что это именно
она. И он вроде поклялся ей рано или поздно отомстить.
Глава 9
Может, я был не прав, что так и не рассказал тебе обо всем этом? Ты
наверняка дал бы мне умный совет, возможно, и просветил бы меня насчет
Кэтрин Вильсон, помог бы мне избежать многих ошибок и многих оплошностей. Но
пойми меня. Том. Рассказ этой женщины выставлял Пат в таком неприглядном
свете; мне самому стоило большого труда все это переварить, мое существо
восставало против этого нового, навязанного мне облика Пат. Мог ли я, Том,
вынести мысль, что и ты увидишь ее такою?..
Но все же, когда я распрощался с Кэтрин Крейн, первым моим побуждением
было позвонить тебе. Ты был мне необходим, мне нужно было, чтобы кто-то
ободрил меня, мне надо было с кем-то все обсудить, чтобы установить, что в
этом ужасном рассказе правда и что ложь. Я позвонил тебе, Том, но мне
сказали, что ты еще не вернулся. И я поневоле остался один и опять
погрузился в свои невеселые мысли.
Я понимал, что рассказ Кэтрин нельзя считать сплошным нагромождением
вымысла. Слишком уж многое в нем выглядело вполне достоверно. Да и зачем
было ей придумывать такую кучу событий, которые отнюдь не служили к ее
чести. Конечно, в ее повествование могли вкрасться и какие-нибудь
неточности, кое-что она могла не правильно истолковать, а кое о чем просто
забыть... Но в целом все казалось достаточно убедительным. И мне предстояло
свыкнуться с этой мыслью...
Как же я должен был теперь поступать? До сих пор я смотрел на жену как на
свою собственность, как на существо, которое принадлежит мне безраздельно и
о котором я все, абсолютно все знаю. Даже ее исчезновение, даже те странные
обстоятельства, которыми оно сопровождалось, не заставили меня изменить
своего мнения. А теперь я все должен был переоценить, переосмыслить,
пересмотреть. Патриция оказалась совсем не такой женщиной, какой она мне
представлялась прежде. Но означало ли это, что я перестану ее любить? Какая
чушь! Да, я считал ее непогрешимой, возвышенной, чистой. Приходилось
признать, что я ошибался; до встречи со мной она изведала сомнения,
соблазны, быть может, любовь... Но благодаря всем этим открытиям, пока еще
довольно туманным, я начинал понимать и другое: та, которую я всегда считал
такой сильной, на самом деле была растеряна и слаба.., она была беззащитной,
ее могли больно обидеть, и вот она в самом деле попала в руки бесчестных,
бессовестных, готовых на всякую подлость людей. И что же, неужели я брошу ее
в такую минуту? Нет и нет, тысячу раз нет! Именно сейчас, больше чем когда
бы то ни было, я должен, обязан ее защитить, я должен ринуться ей на помощь.
И я понял внезапно, что моя любовь к Пат не только не пострадала от всего
того, что я про нее узнал, но, напротив, стала еще сильнее; моя любовь вышла
из испытания окрепшей и возмужавшей; не благоговейное восхищение, не
эгоистическую страсть - теперь я испытывал к жене великую, полную
сострадания нежность. О, если бы только удалось мне ее спасти! Я не сказал
бы ей ни слова упрека, я вообще не стал бы ей говорить, что мне известно ее
прошлое; я сделал бы все, что в моих силах, чтобы лучше понять ее, чтобы
стереть все следы этого мрачного прошлого, если они остались в ее душе...
И тогда я решил не говорить тебе, Том, да и вообще никому не говорить про
то, что узнал от миссис Крейн. Если Пат сама мне обо всем не рассказала,
значит, ей были мучительны эти воспоминания и она не хотела их больше
касаться... Правда, расследование, которым занялся Мэрфи, может кое-что из
этих фактов обнаружить, но будет лучше, если я по-прежнему стану их
скрывать. Пат было бы неприятно, если бы она узнала, что я о чем-то
проведал, да еще поделился с тобой...
Однако не стоило бросаться в другую крайность. В том, что наговорила
миссис Крейн, имелись некоторые сведения, которые могли оказаться полезными
в наших розысках. Не следовало ли сообщить их сэру Джону Мэрфи?
Так сидел я наедине со своими мыслями в холле "Камберленда", потягивая
очередную рюмку виски и не обращая внимания на снующих вокруг людей. В углу
стоял включенный телевизор, но никто на него не смотрел; передавали
спортивные новости, и я время от времени рассеянно поглядывал на экран, где
мелькали кадры игравшегося накануне матча. Меня самого удивляло то
спокойствие, та, я бы сказал, эйфория, в которой я пребывал и которой,
признаюсь, во многом был обязан выпитому спиртному. Подумать только, всего
лишь сутки назад я находился на грани самоубийства, мне было невыносимо
присутствие всех этих окружающих меня мужчин и женщин! А сегодня, когда я
узнал удручающие факты про женщину, которую любил больше всего на свете, -
сегодня я безмятежно сижу в своем кресле и спокойно раздумываю, сообщать ли
чиновнику Скотланд-Ярда новые данные, касающиеся моей жены!
И тут я испытал настоящий шок. Я вдруг увидел ее. Увидел Пат, свою жену.
Казалось, она была рядом, со своей улыбкой, с развевающимися на ветру
волосами, с гордо поднятой головой... Она была прямо передо мной на экране
телевизора, и диктор говорил:
- На портрете, что вы сейчас видите, изображена Патриция Тэйлор, которая
пропала в пятницу шестнадцатого сентября, сразу после того, как приземлилась
в лондонском аэропорту. Постоянное местожительство - Милуоки, штат
Висконсин, Соединенные Штаты. Всех, кто видел миссис Тэйлор в этот день или
позже, просим обратиться в Скотланд-Ярд, в отдел пропавших без вести.
Я едва не закричал. Но ведь появление Пат на экране было вполне
естественно. Разве Мэрфи не предупредил меня, что собирается прибегнуть к
помощи телевидения? И разве не ту самую фотографию, которую я передал вчера
Мэрфи, видел я сейчас на экране? Да, все так и было, но произошло
волшебство, и с экрана смотрела на меня другая, новая Пат. Не моя жена, а
женщина, пропавшая без вести. Патриция становилась достоянием публики.
Когда первое потрясение прошло, я отметил, что этот глас Скотланд-Ярда
бесследно растворился в смутном гостиничном гуле. Кроме меня, никто из этой
сотни стоявших, болтавших, ходивших взад и вперед по холлу людей не внял
призыву, который являл собой мою собственную многократно усиленную
динамиками тоску... Неужто так было везде? Неужели все усилия Мэрфи ни к
чему не приведут?
Я опять подумал о тех сведениях, которые только что получил от миссис
Крейн. Правда, сведения касались давних времен; Кэтрин Крейн давно потеряла
следы этих людей. И все-таки можно было попробовать их разыскать и, если они
причастны к исчезновению моей жены, заставить заговорить...
Из довольно сбивчивого рассказа бывшей мисс Вильсон я все же кое-что
извлек, и в первую очередь - адрес подпольного бара "Фазан". К этому бару
как будто сходились многие важные нити, с ним была связана пресловутая
история с автомобилем "бентли"... Во мне все больше крепло убеждение, что
Пат стала жертвой Гарольда Рихтера, а единственной для меня возможностью
найти этого человека было справиться о нем в "Фазане"...
Решение созрело мгновенно. Я ничего не скажу Мэрфи об этом смутном
эпизоде биографии Пат, не скажу, во всяком случае, до тех пор, пока меня не
принудят к этому чрезвычайные обстоятельства. Завтра я сам отправлюсь в
"Фазан" и расспрошу там людей. Если им что-нибудь известно, я найду способ
заставить их заговорить, какой бы опасностью это мне ни грозило. А если они
ничего не знают, то и риска никакого не будет.
Поэтому я мечтал теперь об одном - о смертельной опасности. Ибо это
непреложно свидетельствовало бы о том, что я на верном пути.
Во вторник под вечер я поехал в "Фазан".
Помнишь, Том, мы в тот день пообедали с тобою вдвоем. С присущим тебе
остроумием ты рассказывал за обедом, как провел уик-энд, и я, слушая тебя,
мысленно переносился в этот особый, замкнутый мир снобов, который всегда
внушал мне и ужас и в то же время смутное желание проникнуть туда... Я так
заслушался твоих рассказов, что на какие-то полчаса даже забыл обо всех
своих горестях. Это ли не лучшая служба, какую ты мог мне тогда сослужить...
Как я и решил накануне, я ни слова тебе не сказал ни про свою встречу с
Кэтрин Крейн, ни про все то, что мне удалось от нее узнать.
Мы расстались с тобой в пять часов; пивные и бары открывают в шесть, у
меня был впереди еще целый час. Я сел в метро и отправился в Ричмонд.
Расстояние неблизкое, но я не скучал. Мной овладело какое-то странное
возбуждение; как ни тонка была ниточка, связывающая Пат с этим баром, мне
казалось, что я приближаюсь к моей жене...
Станция метро "Ричмонд" расположена на полпути между ричмонд ским парком
и садами Кью. Довольно странный уголок: застроенный в начале девятнадцатого
века, а потом заброшенный и запущенный, он сохранял еще некоторые следы
былой элегантности, но был при этом поразительно мрачен; казалось, ты не в
Лондоне, а в одном из тех провинциальных городишек, которые столь методично
обследовал в свое время мистер Пиквик.
В надвигающихся сумерках я различал серые пятна деревьев Кью. Зачем я
сюда приехал? Где, в каком кривом переулке затаился этот проклятый бар? А
если Кэтрин солгала, если "Фазана" давно уже не существует? А быть может,
его и вообще никогда не было?
Я обратился к продавщице газет, сидевшей в киоске. Она сердито
проворчала, что сроду не слышала такого названия.
Я вышел из метро и побрел наугад. Не пройдя и ста метров, я понял, что
заблудился. На мое счастье, навстречу попался прохожий; он любезно сообщил
мне, что если я пойду прямо, то выйду на Кью-Роуд, то есть в сторону
Лондона; а если пойти в обратном направлении, то минут через пять можно
выйти к Темзе, пройти через Ричмондский мост, а там уже рукой подать до
Твикнгема. Заведение под названием "Фазан"? Нет, он никогда про такое не
слышал, а вообще-то, если идти в сторону Темзы, тут на каждом шагу
попадаются бары.
Я поблагодарил его и, повернув назад, направился к мосту. Через десять
минут я дошел до реки. В воде отражались последние лучи осеннего солнца. Я
не увидел ничего, что было бы можно принять за ресторан или бар. Спросил еще
одного прохожего и получил все тот же ответ: ни про какой "Фазан" он и
слыхом не слыхивал.
Но он показал мне на какое-то заведение, расположенное невдалеке от
моста, нечто вроде постоялого двора, которое я сперва не заметил, и я решил
зайти туда и выпить пива. Где, как не в баре, проще всего разузнать про
другой бар? Мой расчет оправдался. Женщина, которая нацедила мне кружку
пива, ничего про "Фазан" не знала, но один из клиентов, дремавший в углу
таксист, встрепенулся и уверенно сообщил, что если пойти отсюда направо,
потом еще раз свернуть направо, а потом разочек налево, то я прямо упрусь в
свое счастье.
Напутствуемый этими наставлениями, я вышел наружу и незамедлительно
заблудился в глухом лабиринте улочек; совсем стемнело, и я уже отчаялся не
только найти заветный бар, но вообще когда-нибудь вернуться в Лондон, как
вдруг едва не расшиб себе лоб о какую-то железную штуковину; при ближайшем
рассмотрении она оказалась кованой вывеской, на которой было изображено
некое подобие птицы.
Это было именно то, что я искал. Небольшой кокетливый домик, в нижних
окнах разноцветные витражи... Я поднялся по двум ступенькам крыльца и
толкнул дверь.
Кэтрин была права, обстановка скорее напоминала "обыкновенную
забегаловку", чем излюбленное пристанище герцога Эдинбургского. Простая
некрашенная стойка, грубо сколоченные деревенские столы без скатертей, голые
стены.
Но, приглянувшись внимательнее, я понял, что простота эта была не так уж
проста. Мягкий спокойный свет, на деревянных столах старинные бутылки,
служащие подсвечниками, в нескольких - зажженные свечи. Расположенная над
баром галерея, куда вела маленькая винтовая лестница, еще больше усиливала
впечатление старины. Позади стойки из небольшого радиоприемника, а может
быть, из проигрывателя доносились приглушенные звуки старых шотландских
мелодий.
В зале никого не было, и я сначала подумал, что и за стойкой никого нет,
но потом разглядел силуэт молодой женщины; в ожидании клиентов она
перелистывала иллюстрированный журнал. Я взобрался на бочку, служившую
табуретом, и спросил порцию виски. Барменша подняла ко мне хорошенькое, но
довольно сердитое личико, осведомилась, какой марки виски я желаю, налила
мне порцию и опять
...Закладка в соц.сетях
