Жанр: Детектив
Николас Фандорин 1. Алтын- толобас
...але - смертная казнь, без
снисхождения. Всем, стало быть, нельзя, а капитану фон Дорну можно и даже
должно. Вот какое ему (а верней Артамону Сергеевичу) доверие.
За первые два месяца новой службы насмотрелся Корнелиус и на город-Кремль,
и на придворные обычаи, и на самого Государя Царя Великого Князя Всея Руси
Самодержца.
Кремль замок большой, с тройной стеной и глубоким рвом, а случись осада -
взять его будет нетрудно. Крепость вся старинного строения, кирпичная, земляных
валов нет совсем. Если учинить правильную канонаду из современных орудий, от
стен во все стороны полетят осколки, калеча и убивая защитников. И башни с
колокольнями слишком высоки: сбить такую дуру прицельным пушечным залпом -
полцитадели завалит.
Внутри Кремль напоминал не монаршью резиденцию, а какой-то муравейник.
Бессмысленное и беспорядочное нагромождение деревянных и каменных построек,
соединенных меж собой открытыми и закрытыми галереями. Хоромы по большей части
ветхие, кривые. Над крышами торчат башенки, луковки, крендельки, флюгера -
только вся эта красота до первого большого пожара. Одна зажигательная бомба из
польской или шведской мортиры, и превратится царская твердыня в груду головешек.
В карауле лучше всего было стоять на спуске с Кремлевского холма, где
разбиты Верхний и Нижний сады, а в них пруды и оранжереи с редкими фруктами -
даже зимой плодоносят винная ягода, лимоны, клубника. Там, вдали от бояр и
дворян, Корнелиус несколько раз видел и самого государя. Его величество любил
прогуливаться меж сих райских кущ - сорвет с ветки померанец либо сливу,
надкусит, выбросит.
Herr Zaar und Grossfurst aller Russer Selbsterhalter Alexei Mikhailowitz,
прозванный русскими Тишайшим, был румян, голубоглаз, с круглой темно-рыжей
бородой. Тучное тело носил трудно, переваливался на слабых, пухнущих ногах. В
оранжерее его величество прохаживался веселый, улыбчивый, мурлыкал под нос то ли
духовные гимны, то ли что-то более легкомысленное. В первый раз, подглядывая
через толстое стекло в мелком переплете, Корнелиус только диву давался - так
мало этот добродушный толстяк походил на каменного болвана, что принимал в
Грановитой палате чужеземных послов. На аудиенции царь сидел недвижной золотой
куклой, даже глазами не поводил. Будто и не живой вовсе, а некая аллегорическая
персона, олицетворяющая грузность и неповоротливость Третьего Рима.
А между тем, как скоро понял фон Дорн, его царское величество был хоть и
грузен, но очень даже поворотлив и падок на всевозможные забавы. Молодая царица
Наталья, воспитанница и свойственница Артамона Сергеевича, любила веселье и
разные кунштюки, а супруг во всем ей потакал. Необъятная держава жила постно и
скучно, музыки не слушала, театров не ведала, а в царских покоях имелся и свой
оркестр, и балет, и "смехотворное действо" со скоморохами, и лицедейская труппа.
Вот уж воистину quod licet Jovi "что дозволено Юпитеру (лат.)". В запретные
шахматы Алексей Михайлович воевал чуть не каждый день, для чего держал
специального ученого шута Валтасара - тот один не боялся великого государя
обыгрывать, хоть и бывал за такую дерзость бит клетчатою доскою по темечку.
Правда, бил царь по одышливости некрепко, а жалел побитого сильно - и награждал,
и жаловал, так что в накладе Валтасар не оставался.
Во внутренних царских покоях чудесно распевали сладкогласые птицы,
многоцветные попугаи кричали из клеток - кто божественное, а кто и обидное.
Непривычные, кто наверх впервые попадал, бывало, пугались до полусмерти. Как
выкрик - хохластый краснозобый Каролус: "Башку с плеч!" - так человек за левую
грудь и схватится.
Еще в тронной зале, близ царского места, стояли два механических льва -
медных, с кудлатыми гривами из овечьей шерсти. Если в особом чулане рычаг
повернуть, львы разевали зубастую пасть, зыркали страшными глазами и утробно
рычали. Тоже многих, кто и без того пребывал в благоговении и трепете пред
высочайшими очами, оторопь брала. А государь радовался, по бокам себя хлопал, и
бояре много смеялись.
В хорошем расположении любил Алексей Михайлович шутки и вовсе простые. Както
на большом пиру Корнелиус наблюдал, как царь и великий князь подозвал к себе
обер-камергера (по-русски "постельничего") князя Скарятинского, якобы для
особенной милости - собственноручно напоить из кубка, а сам нарочно пронес вино
мимо вытянутых трубочкой боярских уст и давай лить ренское вельможе на лысину и
за шиворот. Изволил смеяться мелким жирным смехом, и обер-камергер тоже был
доволен государеву веселью, подхихикивал и благодарил, а прочие завидовали.
Один раз, проверяя караул на крыше царского терема, где был зимний сад и
пруд, Корнелиус видел, как царь в европейском платье - камзоле и чулках - лежал
на скамье, положив голову на колени царицы, а ее величество ловила блох в густых
волосах самодержца. Капитан подивился не самой ловле блох. Дело обычное, на
дворцовых пирах все почесывались, и Алексей Михайлович не ленивей других (один
лишь капитан дворцовых мушкетеров, благодаря заветной коробочке подмышкой, стоял
недвижно) - подивился европейскому платью. Когда рассказал об этом матфеевскому
мажордому Ивану Артамоновичу, тот поведал, что царь Алексей сызмальства привычен
к немецкой одежде - воспитатель боярин Морозов приучил. Русскую одежду, тяжелую
и неудобную, государь не любит, но носит по обязанности, как подобает
православному монарху. В домашности же, без чужих глаз, дает себе волю. А пять
лет назад, когда ухаживал за будущей царицей, то и бороду сбрил, чтоб Наталье
Кирилловне угодить. Потом, правда, снова отрастил - опять-таки из
богобоязненности.
От той же богобоязненности государь во все посты - а их на Руси великое
множество - по понедельникам, средам и пятницам пищи в уста не принимает, в
церкви стоит по шесть часов на дню, кладя до полутора тысяч земных поклонов. К
царице же, хоть и любит ее безмерно, входит в опочивальню раз в три месяца, и
этим благочестивым целомудрием все русские очень гордятся, тем более что,
невзирая на воздержанность, чад Алексей Михайлович народил много: у его
величества трое сыновей да шестеро дочерей, а еще шестерых принцев и принцесс
Господь прибрал в младенчестве и отрочестве.
Из царских детей Корнелиусу больше всего нравилась восемнадцатилетняя Софья
Алексеевна. Была она не такая, как другие царевны, что тайком, через дверную
щель или из-за решетки подглядывали за пирами и приемами, а смелая, с пытливым и
ясным взглядом, и на речь прямая, не стеснительная. Проверяя караулы вокруг
Каменного терема, где светелки царевен, капитан не раз видел, как Софья стоит у
окна и смотрит не в землю, как положено русской благовоспитанной девице, а
вверх, в небо, и щеки у нее в розовых пятнах, а взгляд затуманенный. Видел ее и
в саду, с книгой, что и подавно было удивительно. А однажды, когда фон Дорн
дежурил в галерее Потешного дворца, принцесса вдруг подошла и заговорила пофранцузски
- спросила, слыхал ли он о комедиях парижского сочинителя Молиера и
может ли добыть для нее в Немецкой слободе хоть какое из его писаний. Корнелиус
про Молиера ничего не знал, но обещался спросить в книжной лавке Бромелиуса - и
выполнил просьбу ее высочества, принес пьесу под названием "George Dandin, ou le
mari confondu", робея за фривольное содержание. Получил в награду перстень с
яхонтом, раз в десять дороже книжки.
Была б Софья хоть чуточку помиловидней, Корнелиус, верно, преисполнился бы
невозможных мечтаний, но, во-первых, в ту пору ему уже было о ком несбыточно
мечтать, а во-вторых, царевна была собой нехороша: широка в кости, тяжела
подбородком, с землистой кожей. Да зачем царской дочери красота? Все равно один
путь - в монастырь. Российских принцесс за чужеземных государей не выдают, чтоб
не поганить православия; за своих вельмож тоже - зазорно царской дочери с
холопом на перину ложиться.
Жила бы Софья в Англии, могла бы стать великой монархиней, не хуже рыжей
Елизаветы. А так трон достанется хилому Федору Алексеевичу или его малоумному
брату Ивану. Оба вялые, слабые, ни на что не годные. Имелся у царя еще один сын,
маленький Петр Алексеевич, от новой царицы Натальи, но до трона мальчонке за
старшими братьями было далеко. Петр-то как раз и шустер и резов - вечно за ним
мамки и няньки по всему дворцу гоняются. Раз, сорванец, уселся на пол возле
Корнелиуса и давай с ботфорта шпорное колесико откручивать. Сопел, старался -
никак не угомонится. Когда капитан на него потихоньку шикнул, принц поднял
круглые дерзкие глазенки, завертел колесико еще истовей. А открутит - непорядок,
нарушение мундира. Тогда фон Дорн посмотрел по сторонам (близко никого не было),
да и отвесил шалуну щелчка по кудрявому затылку: не балуй. Царевич, хоть и трех
лет всего, а ничего, не разревелся. Вытер нос парчовым рукавом, испытующе
поглядел на большого дядьку в сверкающем железе и, слава богу, отстал - побежал
себе восвояси, на нарышкинскую половину.
К тому времени Корнелиус уже успел разобраться в большой московской
политике и знал, что борьбу за влияние на слабовольного Алексея Тишайшего ведут
две придворные партии: родичи и сторонники прежней царицы, происходившей из рода
князей Милославских - и приверженцы новой государыни Натальи Нарышкиной.
Сверху нынче были Нарышкины, предводительствовал над которыми канцлер
Матфеев. Фортуна Артамона Сергеевича была сильна, а стояла на трех столпах.
Первый, крепчайший - царица Наталья, которая воспитана в матфеевском доме,
безмерно почитает боярина, батюшкой зовет. Второй столп - давняя дружба Артамона
Сергеевича с царем. Они вместе выросли, были товарищами по учению и играм. А
третий столп - государственные таланты министра. Но эта опора из всех самая
хлипкая, ибо царь Алексей умом невелик и ценит больше не тех, кто дело делает, а
кто умеет его величество распотешить. И тут уж Матфееву не угнаться за
придворными лизоблюдами вроде обер-маршала Хитрово или князя Ивана
Милославского. Главная же надежда Милославских на племянника, кронпринца Федора
Алексеевича - вот взойдет он на престол, тогда и настанет их время, а Матфеев с
Нарышкиными наплачутся.
Ну да царь еще не стар и, скорей всего, переживет хворого Федора так же,
как пережил предыдущего цесаревича Алексея Младшего. Жаль было только, что живая
умом принцесса Софья из другого лагеря - Матфееву и, значит, капитану фон Дорну,
врагиня.
Чуднее всего в этом противостоянии было то, что Иван Милославский и боярин
Матфеев жительствовали в одном и том же Артамоновском переулке, как бы
разделенном незримой границей на две враждующие стороны. У Артамона Сергеевича
одна лейб-гвардейская рота - мушкетеры, у Милославского другая - копейщики. И
те, и другие ставят поперек переулка решетки и караулы, собачатся меж собой,
бывает, что и подерутся. Но поединки и кровопролитие строго воспрещены, за это с
фон Дорна и с капитана копейщиков строгий спрос. Государь смертоубийства между
своими гвардейцами не терпит. Тут если что, головы полетят, да и самим Ивану
Михайловичу с Артамоном Сергеевичем несдобровать. Поэтому от кровопролития
соседи воздерживались, но следили один за другим зорко, опасались каверз, а
больше всего шпионства и измены.
Теперь Корнелиусу было понятно, в чем провинился его предшественник капитан
Митька Веберов, виденный кем-то из матфеевских лазутчиков у князя Милославского.
На караулы в Кремль надо было заступать через три дня на четвертый, в
остальное же время мушкетеры состояли при особе и дворе Артамона Сергеевича.
Оберегали его обширную усадьбу, сопровождали боярина в разъездах - не все,
конечно, а избранный десяток, но ротный командир беспременно.
Со временем, приглядевшись к капитану, Матфеев стал его пользовать не
только для охраны, но и для иных поручений, которые мало-помалу становились всё
хитрей и доверенней. Теперь Корнелиус все чаще оставлял роту на своего
помощника, поручика Мирона Собакина, сам же то толмачил для Артамона Сергеевича,
то скакал с наказами в солдатские полки, то чинно, в карете четверкой, вез
послания к иностранным резидентам. Пожалуй, был он теперь не просто начальник
боярской стражи, а самый настоящий адъютант.
Первый царский советник был до власти и дела жаден, забрал под себя чуть не
десяток приказов, и всё ему, ненасытному, казалось мало. И Посольский приказ,
московское министерство иностранных дел, его, и военное министерство, и
Малороссийский приказ, и разные наместничества. Тихое ведомство. Аптекарский
приказ - и тот Матфеев никому не отдавал, держал при себе, потому что был
большим ценителем учености, и даже слыл у московитов чернокнижником. Лучшую
комнату во дворце боярина занимала библиотека - большущая, томов на триста.
Русских книг там было немного (да и откуда бы им, многим, взяться - печатали на
Москве мало), всё больше польские, немецкие, латинские.
Корнелиус привычки к чтению не имел и в библиотеку заходил более из-за
карт, развешанных по стенам. Рассматривал разные пути к польской да шведской
границе - не то чтоб собирался немедля, завтра же, пуститься в бега, а так, на
будущее. Фортуна, как известно, особа переменчивая. Сегодня ходишь в шелках и
обласкан властью, а завтра не пришлось бы ноги уносить.
Пока же изо всех сил старался угодить боярину, в себе не разочаровать. Все
поручения исполнял в доскональности, но так, чтоб не переусердствовать - Артамон
Сергеевич показного рвения не уважал. Что тебе ведено, то и сделай, не мельтеши.
Судя по тому, что фон Дорна стали приглашать к столу чаще, даже и при гостях,
боярин был своим адъютантом доволен. Корнелиус великую почесть ценил, держал
себя в гостиной зале незаметно: садился с краю, близко от двери, рта не
раскрывал, трубку упаси Боже первым не закуривал.
Дом у Матфеева был замечательно великолепный, другого такого на Москве нет.
И убранством, и обычаем на царский дворец никак не походил.
В государевых теремах расписные, в цветах и травах, потолки, лавки покрыты
бархатом, посуду на пирах подают из чистого серебра, но на полу грязь и объедки,
в покоях темно, смрадно от чеснока и преющих под шубами бояр.
Зато палаты в Артамоновском переулке светлы и чисты. Просторный двор
выложен разноцветными плитами, крыша сияет медью, на коньке - флюгер в виде
рыцаря. Внутри еще роскошней. Стены не голые, как в Кремле, а обитые золоченой
кожей с тиснением. Повсюду гобелены и гравюры, парсуны европейских монархов
вперемежку с белотелыми Венерами и наядами. Мебель не московская - лавки да
сундуки, а настоящая: шпалерные и парчовые кресла, резные шкафы, в столовой зале
венецианские стулья с высокими спинками, в хозяйском кабинете - огромный глобус,
весь в тритонах и морских чудищах.
Распоряжался в доме Иван Артамонович, крещеный арап, которого двадцать лет
тому назад подарили боярину запорожские казаки - отбили из обоза у турецкого
паши. За долгие годы странствий и приключений черный человек насмотрелся
всякого. Удивляться и бояться разучился вовсе, а вот людей видел насквозь, так
что многие в доме его боялись. Взглянет своими черными глазищами, губы толстые
чуть подожмет, и уже всё ему про тебя известно: чем провинился, о чем думаешь,
какому богу молишься. Сам тихий, некрикливый, до чтения охотник. Еще имел
особенную забаву - ему пригоняли необъезженных жеребцов из татарского табуна,
что за Мытным пустырем, и арап их в усадебном дворе обламывал. Накинет аркан -
легко, с одного броска - и после по часу, по два гоняет кругами. Жеребец храпит,
дыбится, копытами сечет, косится на мучителя бешеными глазами, а Иван
Артамонович будто гвоздем к месту приколочен, не шелохнется, только скалит свои
расчудесные зубы и глаза у него такие же белковатые, как у жеребца.
Боярину арап был предан по-ястребиному - без страха, до могилы. Знал все
его тайны и даже далекие помыслы. Если б не чернота, давно сидеть бы Ивану
начальником в важном приказе, а то и состоять при Матфееве вице-канцлером (порусски
- думным дьяком), но дворецкий скромным положением не тяготился и на
судьбу за свое арапство не обижался. Ему довольно было и того, что большое
матфеевское хозяйство содержалось в полном порядке, на зависть и поучение всем,
кто попадал в белокаменные хоромы.
Таких счастливцев, правда, было немного, так как Артамон Сергеевич гостей
отбирал придирчиво. Попасть к нему на "четверговые сидения", которые Корнелиус
для себя окрестил журфиксами, считалось великой честью, достававшейся лишь
избранным. В прежние времена запросто заглядывал и сам царь. Слушал клавикорды,
смотрел картинки в заморских книгах, пялился на женщин и девок - в доме у
Матфеева дам, на европейский манер, выпускали к столу, и держались они не по
русскому этикету (глаза вниз, и упаси Боже открыть рот либо улыбнуться), а
вольно. Жена Артамона Сергеевича была шотландка, урожденная Гамильтон, домостроя
и старомосковских обычаев у себя не признавала. Своячениц и крестниц, свежих и
востроглазых, в доме у Матфеева было много, и одну из них, Наталью Нарышкину,
вдовствовавший государь пожелал себе в царицы.
Для видимости устроили смотрины, по старинному чину: свезли во дворец девок
из хороших родов, разложили по трое в постели - чтоб лежали смирно, будто спят,
и глаз на государя раскрывать не смели. Алексей Михайлович для виду походил по
смотринным опочивальням, посмотрел на сих якобы спящих красавиц и выбрал средь
них не кого-нибудь, а матфеевскую воспитанницу она уж знала, что выберет, и
лежала без трепета, подсматривала сквозь густые ресницы.
После женитьбы царь на четвергах бывать перестал, но и без него журфиксы
своего соблазна не утратили - только стали живей, свободней, да и веселее. Здесь
угощали изысканно, без московского обжорства, поили не допьяну, как в Кремле, а
умеренно, французскими, германскими и итальянскими винами. Посуду с каждой
переменой блюд подавали новую, не валили в ту же тарелку. В царском-то дворце
иную миску раз в год помоют, и то много, а здесь хоть смотрись в нее, будто в
зеркало - сверкает вся. У каждого прибора (не только ложку подавали, но еще и
вилку, а к мясу нож) клали льняную салфетку - чтоб руки вытирать изящным
манером, не о платье и не о волосы. На царском приеме Корнелиус раз видел, как
камергер Микишка Соковнин, нагнувшись, тайно высморкался в парчовую царскую
скатерть, за что бдительным церемониймейстером Михайлой Щербатовым был немедля
выгнан с бранью и затрещинами. У Артамона Сергеевича подобную варварскую сцену и
представить себе было невозможно.
Здесь разговаривали прилично, без крика. Не бахвалились дедовством, срамных
речей не вели, старыми обидами не считались. Беседовали о философии и политике,
о европейских и турецких новостях, с женщинами - про обыкновения версальского и
сентджемского дворов.
Артамон Сергеевич был уже совсем старик, лет пятидесяти, а его супруга
Евдокия Григорьевна из детородной поры еще не вышла, приносила мужу приплод чуть
не каждый год. Правда, из-за злого московского климата дети долго не жили,
умирали в младенчестве - вот и сейчас, при Корнелиусе, хозяйка ходила в черном
по годовалому сыночку, преставившемуся на Покров. Но двух чад Господь Матфеевым
все же сохранил, смилостивился - сына и дочь.
Маленький Андрей Артамонович в свои десять лет был уже царевым стольником,
знал не только грамоте, но еще по-французски, по-немецки, по-английски. На
четверговых сидениях читал латинские вирши, и гости ему прилично, на западный
манер, хлопали в ладоши. Видно было, что из мальчугана выйдет прок.
Однако куда больше Корнелиуса занимала канцлерова дочь, Александра
Артамоновна, по-домашнему Саша. Хрупкая, беленькая, с круглим лицом и тонким
вздернутым носом, с продолговатыми серыми глазами, она представлялась фон Дорну
залетной птицей, угодившей в варварскую Московию по прихоти недоброго ветра:
подхватил нежную птаху, занес ее за тридевять земель, да и бросил посреди
чуждой, дикой чащи. Таких утонченных барышень Корнелиус видел в Гамбурге,
Амстердаме и Париже, а в Москве встретить не чаял, отчего Александра Артамоновна
показалась ему вдвойне, втройне прекрасней.
Щек она, вопреки туземному обычаю, не румянила, бровей не сурьмила, но все
равно (а может, наоборот, именно из-за этого) была чудо как свежа и приятна
взору. Однажды вышла к гостям во французском платье, с корсажем и открытыми,
ослепительными плечами - так мужчины все умолкли, глазами захлопали, а
Корнелиус, раскуривавший трубку, от сердечного сотрясения весь табак просыпал.
После, ночью, долго ходил взад-вперед по своей горнице и, чтоб утешиться,
вспоминал прежние любовные победы. Сашенька, Александра Артамоновна для капитана
фон Дорна была досягаема не более, чем сияющая в небе звезда. Помыслить, и то
страшно.
Все же на следующее утро, дожидаясь, пока Артамон Сергеевич выйдет из
кабинета (боярин составлял памятную записку для украинского гетмана и, видно,
засел надолго), Корнелиус предпринял диверсию - ни для чего такого, просто
невыносимо показалось, что Сашенька его вовсе не замечает, смотрит сквозь, а
если случайно встретится взглядом и улыбнется, то рассеянно, без смысла, будто
псу дворовому, что хвостом повилял.
Сидел в главной гостевой зале, куда сходились переходы из всех покоев и где
непременно рано или поздно должна была появиться боярышня - может, из светелки
во двор пройдет, или к матушке, или в библиотеку, или еще куда.
Капитан прицепил свой лучший кружевной воротник, в ухо вдел золотую серьгу,
вороной парик собственноручно расчесал попышней, пустил двумя волнами по плечам.
На соседнем стуле лежала шляпа со страусиными перьями, черным и белым. Под
тульей был спрятан заветный будильник.
Накануне Корнелиус проверил, работает ли механизм. Слава богу, работал -
гамбургские мастера свое дело знали. Сокрытые внутри колокольчики в нужный миг
начинали серебристо отщелкивать веселую песенку "Здравствуй, новый Божий день" -
чтоб человек просыпался в добром расположении духа, с улыбкой на устах.
Дождался. По наследственному фондорновскому везению, Александра Артамоновна
была одна.
В руке держала малую грифельную доску и счеты с костяшками, на каких купцы
считают - не иначе, шла к Андрею Артамоновичу, учиться вместе с братом
арифметике (и зачем только высокородной девице эта низкая наука?).
Корнелиус не поворачиваясь - словно и не видит - нажал под шляпой рычажок
боя и сразу руку отнял, на колено положил. Сам сидит, искоса по отражению в
зеркале за Сашенькой следит.
Та шла себе, стуча каблучками по дубовому паркету, да вдруг замерла: откуда
ни возьмись полились волшебные переливчатые звуки - приглушенно, как бы из-под
земли или, наоборот, из надземных сфер. А фон Дорн сидит, вроде и не слышит
ничего, только мизинец руки, положенной на эфес, оттопырил, чтоб луч на перстне
поиграл.
- Капитан... Как тебя... Корней! - шепотом позвала Сашенька.
Здесь Корнелиус, конечно, вскочил, повернулся, поклонился самым учтивым
образом - париком чуть не до пола.
- Да, ваше сияние? (Так перевел на русский Durchlaucht "светлость (нем.)").
- Слышишь? - боярышня боязливо подняла розовый пальчик, ресницы так и
затрепетали. - Слышишь?
Фон Дорн наморщил лоб, словно бы прислушиваясь. Недоумевающе развел руками.
- Лошадь кричит? Это Зюлейка, гнедой кобыл Иван Артамонович. У нее будет
дитя.
- Да не кобыла! - досадливо махнула Сашенька. - Вот, вот! Музыка райская!
Взгляд, обращенный на Корнелиуса, был одновременно испуганным и в то же
время исполненным надежды на чудо.
Капитан проговорил заученную фразу - красивую и без единой ошибки:
- Я человек простой и грешный, мне не дано слышать райскую музыку. Это
могут только небесные создания.
И снова поклонился - почтительно, без дерзкой галантности.
Боярышня, наклонив головку, послушала бой еще немножко, потом вдруг быстро
подбежала к стулу и сдернула шляпу.
- Это что? Табакерка с музыкой? Да ты. Корней, шутник!
Схватила будильник и звонко, не хуже серебряных колокольчиков, рассмеялась.
- Какой красивый! А зачем цифры? И небесные знаки?
Корнелиус смиренно объяснил про устройство будильника и с поклоном сказал:
- Позволте, ваше сияние, подарить вам этот скромный подарок.
Сказал - и сердце стиснулось, все-таки жалко было отцовского будильника.
Но устроилось всё лучше некуда. Будильник Александра Артамоновна в дар не
приняла, на шутку не рассердилась и с того дня стала фон Дорна отличать.
Улыбалась уже со смыслом, как другу. Если ехала кататься в санном возке, велела
скакать следом. А один раз, на прогулке в Сокольниках, попросила обучить пальбе
из пистоли. Когда боярышня двумя ручками взяла рукоять, а Корнелиус стал
наводить дуло" ее разрумянившаяся от холода щека оказалась совсем близко, и от
этого с капитаном приключился немыслимый конфуз - промазал с десяти шагов по
толстому стволу. Сама же Сашенька его и утешала.
Человек не властен над своими фантазиями. И стали фон Дорну грезиться
видения одно несбыточней другого. Мечтать ведь никому не возбраняется.
Скажем, загорелся чудесный каменный дворец, со всех сторон пламя, холопы от
жара разбежались. Корнелиус вбегает в окутанную дымом светелку, подхватывает
ослабевшую Сашеньку на руки, выносит наружу, и она в благодарность целует его в
опаленные усы. Ради такого впору было самому палаты запалить. В Москве что ни
день где-то горит, никто и не удивится...
Или, еще лучше, спасти самого Артамона Сергеевича от покушения или какойнибудь
другой смертной опасности, а в награду боярин, как в сказке, скажет:
"Женись, храбрый и верный рыцарь Корнейка, на моей единственной дочери".
Конечно, капитан фон Дорн по матфеевским меркам голодранец и знатности
невеликой, но ведь и сам экселенц не из Рюриковичей, простой дворянский сын.
Враги за глаза ругают его худородным. А что до различия в вере, то ради Сашеньки
и перекреститься бы можно. Бог простит, потому что Он за любовь многое прощает.
Когда фантазии заходили так далеко, Корнелиусу становилось стыдно и
страшно, ибо тут уж пахло пагубой христианской души. А главное - грешил он
помыслами попусту, безо всякого резона, потому что у Александры Артамоновны
жених у
...Закладка в соц.сетях
