Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...ла. Прибавьте к этому шелест занавесок по наветренному
борту, пасмурный свет хмурого дня и неравномерное покачивание пола под ногами.
Вот экспозиция финальной сцены.
"Никто не посмеет отобрать у внука раджи Багдассара то, что принадлежит ему
по праву! - подбоченясь, заявила миссис Клебер. - Я бельгийская подданная, и
судебное разбирательство будет происходить в Брюсселе. Мне достаточно пообещать,
что четверть наследства будет передана на нужды бельгийской благотворительности,
и присяжные решат вопрос в мою пользу. Четверть наследства - это одиннадцать
миллиардов бельгийских франков, пятилетний доход всего Бельгийского
королевства!" Мисс Стамп рассмеялась ей в лицо: "Вы недооцениваете Британию,
милочка. Неужто вы думаете, что вашей жалкой Бельгии позволят решать судьбу
пятидесяти миллионов фунтов? Да на такие деньги мы построим сотню могучих
броненосцев и втрое укрепим наш флот, и без того первый в мире! Мы наведем
порядок на всей планете?" Умная женщина мисс Стамп. Действительно, цивилизация
только выиграла бы, если бы такая фантастическая сумма обогатила нашу казну.
Ведь Британия - самая передовая и свободная из стран земного шара. Все народы
только выиграли бы, если б стали жить по британскому образцу.
Но мистер Труффо придерживался иного мнения. "Эти полтора миллиарда
французских франков позволят Франции не только оправиться от трагических
последствий войны с Германией, но и создать самую современную, самую оснащенную
армию во всей Европе. Вы, англичане, никогда не были европейцами. Вы
островитяне! Интересы Европы вам чужды и непонятны. Мсье де Перье, до недавнего
времени второй помощник капитана, а ныне временный командир "Левиафана", не
допустит, чтобы платок попал к англичанам. Я немедленно приведу сюда господина
де Перье, и он поместит платок в сейф капитанской каюты!" Затем все заговорили в
голос, пытаясь друг друга перекричать, и развоевавшийся доктор даже посмел
толкнуть меня в грудь, а миссис Клебер лягнула мисс Стамп в щиколотку.
Тогда Фандорин взял со стола тарелку и с грохотом расколотил ее об пол. Все
потрясение уставились на него, а хитрый византиец сказал: "Так мы нашей проблемы
не решим. Вы чересчур разгорячились, дамы и господа.
Предлагаю проветрить салон - что-то стало душновато".
Он подошел к окнам подветренного борта и стал открывать их одно за другим.
Когда Фандорин распахнул раму окна, расположенного над боковым столиком, где
лежал платок, произошло неожиданное: подхваченная сквозняком, легчайшая ткань
колыхнулась, затрепыхалась и вдруг взлетела в воздух. Под всеобщий вопль
шелковый треугольник проплыл над палубой, два раза качнулся над бортовыми
перилами - словно помахал нам на прощанье - и, плавно снижаясь, понесся вдаль.
Все завороженно провожали взглядом этот неспешный полет, пока он не завершился
где-то среди ленивых беловерхих волн.
"Как я неловок, - произнес Фандорин в наступившем гробовом молчании.
- Сколько денег утонуло! Теперь ни Британия, ни Франция не смогут диктовать
миру свою волю. Какое несчастье для цивилизации. А ведь это целых полмиллиарда
рублей. Хватило бы, чтобы Россия выплатила весь свой внешний д-долг".
А дальше произошло вот что.
Миссис Клебер издала диковинный свистяще-шипящий звук, от которого у меня
по коже пробежали мурашки, схватила со стола фруктовый нож и с неописуемым
проворством кинулась на русского. Неожиданная атака застала его врасплох. Тупое
серебряное лезвие рассекло воздух и вонзилось Фандорину чуть ниже ключицы, но.
кажется, неглубоко. Белая сорочка дипломата окрасилась кровью. Первая моя мысль
была: Бог все-таки есть и Он карает негодяев. Опешив, подлый византиец
шарахнулся в сторону, но разъяренная фурия не удовлетворилась нанесенным ущербом
и. ухватив рукоятку покрепче, вновь занесла руку для удара.
И здесь всех удивил наш японец, не принимавший участия в дискуссии и вообще
до сего момента державшийся незаметно. Он подскочил вверх чуть ли не до потолка,
истошно и гортанно вскричал по-орлиному и, еще не коснувшись пола, ударил миссис
Клебер носком ботинка по запястью! Этакого трюка мне не доводилось видеть и в
итальянском цирке!
Фруктовый нож отлетел в сторону, японец приземлился на корточки, а миссис
Клебер с перекощенным лицом попятилась назад, держась левой рукой за ушибленное
запястье.
Однако она и не подумала отступиться от своего кровожадного намерения!
Ударившись спиной о напольные часы (я писал вам об этом монстре), она вдруг
согнулась пополам и приподняла подол платья. Уж на что я был ошеломлен быстрой
сменой событий, но это было чересчур! Я увидел (простите, милая Эмили, что пишу
об этом) лодыжку, обтянутую черным шелковым чулком, оборку розовых панталон, а в
следующий миг миссис Клебер снова распрямилась, и в ее левой руке оказался
невесть откуда взявшийся пистолет. Он был двуствольный, очень маленький, с
перламутровой отделкой.
Я не смею повторить Вам слово в слово, что именно сказала эта особа
Фандорину, да Вы наверняка и не знаете подобных выражений. Общий же смысл речи
очень энергичной и экспрессивной, сводился к тому, что "поганый извращенец" (я
употребляю эвфемизм, ибо миссис Клебер выразилась более грубо) заплатит за свой
подлый фокус жизнью. "Но сначала я обезврежу эту ядовитую желтую гадину!" -
крикнула будущая мать и, сделав шаг вперед, выстрелила в мистера Аоно. Тот упал
навзничь и глухо застонал.
Миссис Клебер шагнула еще раз и направила свой пистолетик прямо в лицо
Фандорину. "Я, действительно, стреляю без промаха, - процедила она. И влеплю
тебе свинец прямо между хорошеньких глазок".
Русский стоял, зажав ладонью расплывающееся по рубашке красное пятно. Не
могу сказать, чтобы он трясся от страха, но был бледен.
Корабль качнуло сильней обычного - в борт ударила большая волна, и я
увидел, как уродливая махина Биг-Бена кренится, кренится и... обрушивается прямо
на миссис Клебер? Глухой удар твердого дерева о затылок, и эта неугомонная
женщина рухнула ничком на пол, придавленная тяжестью дубовой башни.
Все бросились к мистеру Аоно, лежавшему с простреленной грудью. Он был в
сознании и все силился встать, но доктор Труффо присел рядом на корточки и
насильно уложил раненого, обхватив его за плечи. Разрезав одежду, врач осмотрел
входное отверстие и нахмурился.
"Нисего, - тихо произнес японец сквозь стиснутые зубы. - Регкое задето
совсем тють-тють".
"А пуля? - встревоженно спросил Труффо. - Вы ее чувствуете, коллега?
Где она?" "Мне казется, пуря застряра в правой ропатке, - ответил мистер
Аоно и с восхитившим меня хладнокровием прибавил. - Ревая низняя доря. Вам
придется дорбить кость со спины. Это осень трудно. Просу меня извинить за такое
неудобство".
Тут Фандорин произнес загадочную фразу. Склонившись к раненому, он тихо
сказал: "Ну вот. Аоно-сан, ваша мечта и сбылась - теперь вы мой ондзин.
Бесплатные уроки японского, к сожалению, отменяются".
Однако мистер Аоно эту тарабарщину, кажется, отлично понял и раздвинул
побелевшие губы в слабой улыбке.
Когда матросы унесли перебинтованного японского джентльмена на носилках,
доктор занялся миссис Клебер.
К изрядному нашему удивлению выяснилось, что деревянная колода не проломила
ей череп, а лишь набила шишку. Мы кое-как вынули оглушенную преступницу из-под
лондонской достопримечательности и перенесли в кресло.
"Боюсь, плод не выживет после такого шока, - вздохнула миссис Труффо. - А
ведь бедный малютка не виноват в прегрешениях своей матери".
"Ничего с малюткой не случится, - уверил ее супруг. - Эта... особь обладает
такой живучестью, что наверняка родит здорового ребенка, причем легко и в срок".
Фандорин присовокупил с покоробившим меня цинизмом: "Есть основания
надеяться, что роды произойдут в тюремном лазарете".
"Страшно подумать, что родится из этого чрева", - содрогнувшись, произнесла
мисс Стамп.
"Во всяком случае, беременность спасет ее от гильотины", - заметил доктор.
"Или от виселицы", - усмехнулась мисс Стамп, напомнив нам об ожесточенной
дискуссии, некогда развернувшейся между комиссаром Гошем и инспектором
Джексоном.
"Максимум того, что ей грозит - небольшой тюремный срок за покушение на
убийство господина Аоно, - кисло молвил Фандорин. - Да и то найдутся смягчающие
обстоятельства: аффект, потрясение, та же беременность. Больше ничего доказать
не удастся - она блестяще нам это продемонстрировала.
Уверяю вас, очень скоро Мари Санфон снова окажется на свободе".
Странно, но никто из нас не говорил о платке, словно его и не было вовсе,
словно вслед за ярким шелковым лоскутом ветер унес в небытие не только сто
британских броненосцев и французский revanche, но и болезненный дурман,
окутывавший умы и души.
Фандорин остановился возле поверженного Биг-Бена, которому теперь был
прямой путь на свалку: стекло разбито, механизм испорчен, дубовая панель
треснула сверху донизу.
"Славные часы, - сказал русский, лишний раз подтвердив тот общеизвестный
факт, что славяне начисто лишены художественного вкуса. Непременно починю их и
возьму с собой".
"Левиафан" мощно загудел, должно быть, приветствуя встречное судно, и я
стал думать о том, что скоро, очень скоро, через каких-нибудь две-три недели, я
прибуду на Таити и мы снова встретимся, моя обожаемая женушка.
Это единственное, что имеет значение и смысл. Все остальное - пар, туман,
химера.
Мы будем вместе и будем счастливы - там, на райском острове, где всегда
сияет солнце.
В ожидании этого радостного дня, Остаюсь нежно любящий Вас.
Реджинальд Милфорд-Стоукс
ЭРАСТ ФАНДОРИН IV
СМЕРТЬ АХИЛЛЕСА
Борис АКУНИН
ONLINE БИБЛИОТЕКА http://www.bestlibrary.ru
Часть первая
Фандорин
Глава первая, в которой звенья случайностей сплетаются в цепь судьбы
Едва утренний петербургский поезд, еще толком не вынырнув из клубов
паровозного дыма, остановился у перрона Николаевского вокзала, едва кондукторы
откинули лесенки и взяли под козырек, как из вагона первого класса на платформу
спрыгнул молодой человек весьма примечательной наружности. Он словно сошел с
картинки парижского журнала, воспевающего моды летнего сезона 1882 года: светлопесочный
чесучовый костюм, широкополая шляпа итальянской соломки, остроносые
туфли с белыми гамашами и серебряными кнопками, в руке - изящная тросточка с
серебряным же набалдашником. Однако внимание привлекал не столько щегольской
наряд пассажира, сколько импозантная, можно даже сказать, эффектная внешность.
Молодой человек был высок, строен, широкоплеч, на мир смотрел ясными голубыми
глазами, ему необычайно шли тонкие подкрученные усики, а черные, аккуратно
причесанные волосы имели странную особенность - интригующе серебрились на
висках.
Носильщики споро выгрузили принадлежавший молодому человеку багаж, который
заслуживает отдельного описания. Помимо чемоданов и саквояжей на перрон вынесли
складной велосипед, гимнастические гири и связки с книгами на разных языках.
Последним из вагона спустился низенький, кривоногий азиат плотного телосложения
с чрезвычайно важным толстощеким лицом. Он был одет в зеленую ливрею, очень
плохо сочетавшуюся с деревянными сандалиями на ремешках и цветастым бумажным
веером, что свисал на шелковом шнурке с его шеи. В руках коротышка держал
четырехугольный лакированный горшок, в котором произрастала крошечная сосна,
словно перенесшаяся на московский вокзал прямиком из царства лилипутов.
Оглядев скучные станционные строения, молодой человек с не вполне понятным
волнением вдохнул прокопченный вокзальный воздух и прошептал: "Господи боже,
шесть лет". Однако долго предаваться мечтательности ему не позволили. На
пассажиров со столичного поезда уже налетели извозчики, по большей части из
числа приписанных к московским гостиницам. В бой за красавца-брюнета,
смотревшегося завидным клиентом, вступили лихачи из четырех гостиниц, что
считались в первопрестольной самыми шикарными - "Метрополя", "Лоскутной",
"Дрездена" и "Дюссо".
- А вот в "Метрополь" пожалуйте! - воскликнул первый. - Новейший отель по
истинно европейскому обычаю! А для китайца вашего при нумере особая каморка
имеется!
- Это не к-китаец, а японец, - объяснил молодой человек, причем
обнаружилось, что он слегка заикается. - И я бы желал, чтобы он поселился вместе
со мной.
- Так извольте к нам, в "Лоскутную"! - оттеснил конкурента плечом второй
извозчик. - Ежели снимаете нумер от пяти рублей, доставляем бесплатно. Домчу с
ветерком!
- В "Лоскутной" я когда-то останавливался, - сообщил молодой человек. -
Хорошая гостиница.
- Зачем вам, барин, энтот муравейник, - вступил в схватку третий. - У нас в
"Дрездене" тишь, благолепие, и окошки прямо на Тверскую, на дом князягубернатора.
Пассажир заинтересовался:
- В самом деле? Это очень удобно. Я, видите ли, как раз должен служить у
его сиятельства. Пожалуй...
- Эх, сударь! - вскричал последний из кучеров, молодой франт в малиновой
жилетке, с набриолиненным до зеркального блеска пробором. - У Дюссо все
наилучшие писатели останавливались - и Достоевский, и граф Толстой, и сам
господин Крестовский.
Уловка гостиничного психолога, обратившего внимание на связки с книгами,
удалась. Красавец-брюнет ахнул:
- Неужто граф Толстой?
- А как же, чуть в Москву пожалуют, так первым делом к нам-с. - Малиновый
уже подхватил два чемодана и деловито прикрикнул на японца. - Ходя-ходя, твоя за
мной носи!
- Ну к Дюссо, так к Дюссо, - пожал плечами молодой человек, не ведая, что
это его решение станет первым звеном в роковой цепочке последующих событий.
- Ах, Маса, как Москва-то переменилась, - все повторял по-японски
красавчик, беспрестанно вертясь на кожаном сиденье пролетки. - Прямо не узнать.
Мостовая вся булыжная, не то что в Токио. Сколько чистой публики! Смотри, это
конка, она по маршруту ходит. И дама наверху, на империале! А прежде дам наверх
не пускали - неприлично.
- Почему, господин? - спросил Маса, которого полностью звали Масахиро
Сибата.
- Ну как же, чтоб с нижней площадки не подглядывали, когда дама по лесенке
поднимается.
- Европейские глупости и варварство, - пожал плечами слуга. - А я вам,
господин, вот что скажу. Как только прибудем на постоялый двор, надо будет
поскорей куртизанку вызвать к вам, и чтоб непременно первого разряда. А мне
можно третьего. Тут хорошие женщины. Высокие, толстые. Гораздо лучше японок.
- Отстань ты со своей ерундой, - рассердился молодой человек. - Слушать
противно.
Японец неодобрительно покачал головой:
- Ну сколько можно печалиться по Мидори-сан? Вздыхать из-за женщины,
которую никогда больше не увидишь - пустое занятие.
Но его хозяин все-таки вздохнул, а потом еще раз и, видно, чтобы отвлечься
от грустных мыслей, спросил у кучера (как раз проезжали Страстной монастырь):
- А кому это на б-бульваре памятник поставили? Неужто лорду Байрону?
- Пушкин это, Александр Сергеич, - укоризненно обернулся возница. Молодой
человек покраснел и опять залопотал что-то по-ненашему, обращаясь к косоглазому
коротышке. Извозчик разобрал только трижды повторенное слово "Пусикин".
Гостиница "Дюссо" содержалась на манер самых лучших парижских - с ливрейным
швейцаром у парадного подъезда, с просторным вестибюлем, где в кадках росли
азалии и магнолии, с собственным рестораном. Пассажир с петербургского поезда
снял хороший шестирублевый нумер с окнами на Театральный проезд, записался в
книге коллежским асессором Эрастом Петровичем Фандориным и с любопытством
подошел к большой черной доске, на которой по европейскому обыкновению были
мелом написаны имена постояльцев.
Сверху крупно, с завитушками, число:
25 июля. Пятница ~ 7 Juliet, vendredi "7 июля, пятница (фр.)".
Чуть ниже, на самом почетном месте, каллиграфически выведено:
Генерал-адьютант-от-инфантерии М.Д.Соболев ~ № 47.
- Не может быть! - воскликнул коллежский асессор. - Какая удача! - И,
обернувшись к портье, спросил. - У себя ли его высокопревосходительство? Мы с
ним д-давние знакомцы!
- Так точно, у себя-с, - поклонился служитель. - Только вчера въехали. Со
свитой. Все угольное помещение заняли, вон за той дверью коридор весь ихний-с.
Но пока почивают, и тревожить не велено-с.
- Мишель? В полдевятого утра? - изумился Фандорин. - Это на него непохоже.
Впрочем, люди меняются. Извольте передать г-генералу, что я в нумере двадцатом -
он непременно захочет меня видеть.
И молодой человек повернулся идти, но тут произошла еще одна случайность,
которой суждено было стать вторым звеном в хитроумной вязи судьбы. Дверь,
ведущая в занятый высоким гостем коридор, внезапно приоткрылась, и оттуда
выглянул чернобровый и чубатый казачий офицер с орлиным носом и впалыми,
синеватыми от небритости щеками.
- Человек! - зычно крикнул он, нетерпеливо тряхнув листком бумаги. - Пошли
на телеграф депешу отправить. Живо!
- Гукмасов, вы? - Эраст Петрович распростер объятья. - Сколько лет, сколько
зим! Что, все Патроклом при нашем Ахиллесе? И уже есаул. П-поздравляю!
Однако этот дружественный возглас не произвел на офицера никакого
впечатления, а если и произвел, то неблагоприятное. Есаул обжег молодого щеголя
недобрым взглядом черных цыганских глаз и ни слова больше не говоря захлопнул
дверь. Фандорин так и застыл в нелепой позе с раскинутыми в стороны руками -
будто хотел пуститься в пляс да передумал.
- В самом деле, - смущенно пробормотал он. - Как все п-переменилось - и
город, и люди.
- Не прикажете ли завтрак в нумер? - спросил портье, делая вид, что не
заметил асессорова конфуза.
- Нет, не нужно, - ответил тот. - Пусть лучше принесут из погреба ведро
льду. А, пожалуй, что и д-два.
В номере, просторном и богато обставленном, постоялец повел себя весьма
необычно. Он разделся догола, перевернулся вниз головой и, почти не касаясь
стены ногами, десять раз отжался от пола на руках. Слугу-японца поведение
господина ничуть не удивило. Приняв от коридорного два ведра, наполненные
колотым льдом, азиат высыпал аккуратные серые кубы в ванну, налил туда холодной
воды из медного крана и стал ждать, пока коллежский асессор закончит свою
диковинную гимнастику.
Минуту спустя раскрасневшийся от экзерциций Фандорин вошел в ванную комнату
и решительно опустился в устрашающую ледяную купель.
- Маса, достань вицмундир. Ордена. В бархатных коробочках. Поеду
представляться князю.
Говорил он коротко, сквозь стиснутые зубы. Очевидно, купание требовало
изрядных волевых усилий.
- К самому императорскому наместнику, вашему новому господину? -
почтительно спросил Маса. - Тогда я достану и меч. Без меча никак невозможно.
Одно дело - русский посол в Токио, которому вы служили раньше, с ним можно было
не церемониться. И совсем другое - губернатор такого большого каменного города.
Даже и не спорьте.
Он отлучился и вскоре вернулся с парадной чиновничьей шпагой, благоговейно
неся ее на вытянутых руках.
Очевидно поняв, что спорить бесполезно, Эраст Петрович только вздохнул.
- Так как насчет куртизанки, господин? - спросил Маса, обеспокоено глядя на
голубое от холода лицо хозяина. - Здоровье прежде всего.
- Пошел к черту. - Фандорин, клацая зубами, поднялся. - П-полотенце и
одеваться.
- Входите, голубчик, входите. А мы вас тут поджидаем. Так сказать, тайный
синедрион в полном составе, хе-хе.
Такими словами приветствовал принаряженного коллежского асессора всемогущий
хозяин матушки-Москвы князь Владимир Андреевич Долгорукой.
- Да что ж вы стали на пороге? Пожалуйте вот сюда, в кресло. И зря в мундир
вырядились, да еще при шпаге. Ко мне можно попросту, в сюртуке.
За шесть лет, которые Эраст Петрович провел в заграничных странствиях,
старый генерал-губернатор сильно сдал. Каштановые кудри (явно искусственного
происхождения) никак не желали прийти к соглашению с изборожденным глубокими
морщинами лицом, в вислых усах и пышных бакенбардах подозрительно отсутствовали
седые волоски, а чересчур молодецкая осанка наводила на мысль о корсете. Полтора
десятка лет правил князь первопрестольной, правил мягко, но хватко, за что
недруги называли его Юрием Долгоруким и Володей Большое Гнездо, а доброжелатели
Владимиром Красно Солнышко.
- Вот и наш заморский гость, - сказал губернатор, - обращаясь к двум важным
господам, военному и статскому, сидевшим в креслах подле необъятного письменного
стола. - Мой новый чиновник особых поручений коллежский асессор Фандорин.
Назначен ко мне из Петербурга, а прежде служил в нашем посольстве на самом краю
света, в Японской империи. Знакомьтесь, голубчик, - обернулся князь к Фандорину.
- Московский обер-полицеймейстер Караченцев Евгений Осипович. Опора законности и
порядка. - Он жестом показал на рыжего свитского генерала со спокойным, цепким
взглядом карих, чуть навыкате глаз. - А это мой Петруша, для вас Петр Парменович
Хуртинский, надворный советник и правитель секретного отделения генералгубернаторской
канцелярии. Что на Москве ни случись, Петруша сразу узнаёт и мне
доносит.
Пухлый господин лет сорока, с ювелирно уложенным зачесом на продолговатой
голове, с подпертыми крахмальным воротничком сытыми щечками и сонно
полуприкрытыми веками чинно кивнул.
- Я, голубчик, неслучайно вас именно в пятницу пожаловать попросил, -
задушевно произнес губернатор.
- Как раз по пятницам в одиннадцатом часу у меня заведено разные секретноделикатные
дела обсуждать. Сейчас вот намечено тонкого вопроса коснуться - где
достать денег на завершение росписи Храма. Святое дело, крест мой многолетний. -
Он набожно перекрестился.
- Интриги там промеж художников, да и воровства хватает. Будем думать, как
с московских толстосумов на богоугодное дело миллион вытрясти. Что ж, господа
секретчики, было вас двое, теперь будет трое. Как говорится, совет да любовь. Вы
ведь, господин Фандорин, ко мне как раз для тайных дел назначены, не правда ли?
Рекомендации у вас отличные, не по годам. Чувствуется, что человек вы бывалый.
Он испытующе глянул новенькому в глаза, но тот выдержал взгляд и даже,
кажется, без особого трепета.
- Я ведь вас помню, - вновь превратился в доброго дедушку Долгорукой. - Был
на вашем венчании, как же. Все, все помню... Возмужали, сильно переменились. Ну
да и мы не молодеем. Присаживайтесь, голубчик, присаживайтесь, я церемоний не
люблю...
И как бы ненароком пододвинул к себе формулярный список новичка - фамилиюто
запомнил, да имя-отчество из головы выскочило. А в таких делах, знал
опытнейший Владимир Андреевич, промашки давать нельзя. Всякому человеку обидно,
когда его имя путают, и уж тем более ни к чему без нужды подчиненных обижать.
Эраст Петрович - вот как его звали, красавчика этого. При взгляде на
раскрытый формуляр князь нахмурился, потому что список был нехорош. Опасностью
попахивало от списка. Уже не раз и не два просмотрел генерал-губернатор личное
дело своего нового сотрудника, а ясности не прибавилось.
Формуляр и в самом деле выглядел претаинственно. Ну, 26-ти лет,
православного вероисповедания, потомственный дворянин, уроженец Москвы. Это
ладно. По окончании гимназии, согласно прошению, приказом по московской полиции
утвержден в чине коллежского регистратора и определен на должность
письмоводителя в Сыскное управление. Это тоже понятно.
Но затем начинались сплошные чудеса. Что это, спрашивается, такое - уже
через два месяца:
"За отличную усердную превосходную службу Всемилостивейше произведен вне
всякой очереди в чин титулярного советника с зачислением по Министерству
иностранных дел"!
А далее, в графе "награждения" и того пуще:
"Орден Св. Владимира 4 степени за дело "Азазель" (секретный фонд Отдельного
корпуса жандармов)"; "орден Св.Станислава 3 степени за дело "Турецкий гамбит"
(секретный фонд Военного министерства)"; "орден Св.Анны 4 степени за дело
"Алмазная колесница" (секретный фонд Министерства иностранных дел)".
Сплошные секреты!
Эраст Петрович деликатно, но зорко посматривал на высокое начальство и в
минуту составил первое впечатление - в целом благоприятное. Стар князь, но из
ума еще не выжил и, кажется, не без актерства. Не укрылось от внимания
коллежского асессора и затруднение, обозначившееся на физиономии его сиятельства
при просмотре формулярного списка. Фандорин сочувственно вздохнул, ибо, хотя
своего личного дела не читал, но примерно представлял себе, что там может быть
написано.
Воспользовавшись возникшей паузой, Эраст Петрович взглянул на двух
чиновников, которым по долгу службы полагалось ведать всеми московскими тайнами.
Хуртинский ласково щурился, улыбался одними губами - вроде бы приветливо,
но в то же время как бы и не тебе, а неким собственным мечтаниям. На улыбку
надворного советника Эраст Петрович не ответил - этот тип людей он знал слишком
хорошо и очень не любил.
Вот обер-полицеймейстер ему скорее понравился, и генералу Фандорин слегка
улыбнулся - без малейшей, однако, искательности. Генерал учтиво покивал, но,
странное дело, посматривал на молодого человека не без жалости.
Эраст Петрович над этим ломать голову не стал - со временем разъяснится - и
снова обернулся к князю. Тот тоже вовсю участвовал в этом безмолвном, но,
впрочем, не выходившим за рамки приличий смотрин-ном ритуале.
На лбу у князя прорезалась одна особенно глубокая морщина,
свидетельствовавшая о крайней степени задумчивости. Главная мысль у его
сиятельства была сейчас такая: "А не камарилья ли тебя подослала, милый юноша?
Не под меня ли копать? Очень похоже на то. Мало мне Караченцева".
А жалостливый взгляд обер-полицеймейстера был вызван обстоятельствами иного
рода. В кармане у Евгения Осиповича лежало письмо от прямого начальника -
директора департамента государственной полиции Плевако. Старый друг и
покровитель Вячеслав Константинович писал приватным образом, что Фандорин -
человечек толковый и заслуженный, в свое время пользовался доверием покойного
государя и в особенности бывшего шефа жандармов, однако за годы заграничной
службы от большой политики отстал и услан в Москву, ибо в столице применения ему
не сыскалось. Евгению Осиповичу молодой человек на первый взгляд показался
симпатичным - остроглазый такой, держится с достоинством. Не знает, бедня
...Закладка в соц.сетях
