Жанр: Классика
Позолоченный век
...тавить
забыть всякую "сентиментальную чепуху". С Алисой он чувствовал себя легко и
всегда находил темы для разговора; он никак не мог понять, почему при Руфи,
перед которой ему хотелось блеснуть больше, чем перед кем бы то ни было на
свете, он всегда терялся и молчал.
Гарри же был вполне доволен своим положением. Перелетным птицам легко
живется на свете: они не вьют себе гнезда и ни о чем не заботятся. Он без
стеснения толковал с Филипом о Руфи.
- Она на редкость славная девушка, - говорил он, - но на кой черт ей
нужна медицина?
Однажды в Филармонии давали концерт, и все четверо договорились пойти
на него и потом вернуться обратно джермантаунским поездом. Это была затея
Филипа, который купил билеты и предвкушал возможность провести вечер в
обществе Руфи: он будет всю дорогу идти рядом с ней, будет сидеть рядом с
ней в зале, наслаждаться чувством, которое всегда испытывает мужчина,
сопровождающий женщину на концерт или еще куда-либо и оберегающий ее. Он
любил музыку, хотя не очень понимал ее; по крайней мере он знал, что ему
будет приятно видеть, какое удовольствие она доставляет Руфи.
Возможно, он рассчитывал воспользоваться случаем и поговорить с ней
серьезно. Его любовь к Руфи не была тайной для миссис Боултон, и он был
почти уверен, что семья Руфи ничего не имеет против него. Миссис Боултон
ничем не выдавала своих мыслей, но Филип все понял из того, как она однажды
сказала в ответ на его вопросы: "А ты когда-нибудь говорил с ней
откровенно?"
Почему бы ему и в самом деле не поговорить с нею и не покончить с
сомнениями? В тот день Руфь вела себя еще более загадочно, и ее настроение
совсем не вязалось с представлением о молодой женщине, всерьез посвятившей
себя науке.
Неужели она по лицу Филипа догадалась о его намерении? Вполне
возможно, - ибо, когда обе девушки оделись и сошли вниз и молодые люди
встретили их в вестибюле, Руфь, смеясь, сказала:
- Высокие идут вместе!
И не успел Филип глазом моргнуть, как она уже взяла Гарри под руку, и
вечер был испорчен. У него хватило вежливости, здравого смысла и дружеского
такта, чтобы ничем не показать, как это его задело, поэтому он сказал
Гарри:
- Вот видишь, как плохо быть маленьким.
И в течение всего вечера он ничем не показал Алисе, что, будь его
воля, он выбрал бы себе в пару не ее. Тем не менее такой оборот дела очень
огорчил и раздосадовал его.
В зале собрался цвет городского общества. Начался один из тех
томительно скучных, кое-как составленных концертов, которые публика терпит
только потому, что считает их модными; исполняются всякие tours de force*
на фортепьяно и отрывки из опер, теряющие всякий смысл без сценического
оформления, причем каждый номер отделен от другого бесконечными паузами;
потом выступает любимец публики - бас, который поет комические арии и
которого считают необычайно забавным, он всегда исполняет что-нибудь из
"Севильского цирюльника"; затем поет кокетливый тенор - неизменную "Тихую
летнюю ночь"; сопрано поет обычную "Бейся, сердце" - разливается в трелях,
выводит рулады и ловит ртом воздух, пока не кончит благородным визгом,
вызывающим бурю аплодисментов, под гул которых сопрано, улыбаясь и
кланяясь, пятится задом со сцены. Это был именно такой концерт, и самый
глупый из всех, на которых доводилось бывать Филипу, думал он; и тут, как
раз в тот момент, когда певица дошла до самого трогательного места баллады
"Вечером во ржи" (сопрано всегда поет "Вечером во ржи" на бис; Филипу
вспомнилось, как бесподобно, с каким лукавым видом Черная Леда выводила
слова "Коль целуешь ты подружку"), кто-то крикнул: "Пожар!"
______________
* Здесь: трудные номера (франц.).
В узком и длинном зале был один-единственный выход. В одно мгновение
все оказались на ногах и бросились к двери. Раздались крики мужчин, визг
женщин, паника охватила мечущуюся толпу. Каждый, подумай он хоть секунду,
понял бы, что выбраться из зала невозможно и что свалка у двери приведет
только к человеческим жертвам. Но думать никто не стал. Послышалось лишь
несколько голосов: "Садитесь! Садитесь на свои места!" Однако толпа уже
хлынула к двери. В проходах женщин сбивали с ног и бежали по ним дальше;
грузные мужчины, совершенно потеряв самообладание, вскакивали на скамьи,
стремясь перегнать остальных и первыми добраться до двери.
Филип, заставивший девушек остаться на местах, мгновенно увидел новую
опасность и вскочил на ноги, чтобы предотвратить ее: еще минута, и эти
невменяемые бросятся вперед прямо по рядам кресел и затопчут Руфь и Алису.
Он вскочил на скамью перед ними и что было сил нанес удар первому, кто
мчался прямо на них, повалил его и сдержал на мгновение натиск толпы, или,
вернее, расколол ее надвое и направил ее движение по обе стороны от себя.
Но это продолжалось всего одно мгновение: задние ряды напирали с огромной
силой, и его тут же смяли и опрокинули.
И все же, вероятно, именно эта секунда спасла девушек, потому что в
тот момент, когда Филип упал, оркестр весело грянул "Янки-Дудль". Услышав
знакомую мелодию, толпа в удивлении замерла, и все услышали голос дирижера,
который возвестил:
- Ложная тревога!
Волнение тут же улеглось, и сразу послышались смех и возгласы: "Я
знал, что не случилось ничего страшного!" Или: "Как глупо люди ведут себя в
такие минуты!"
Однако концерт уже не возобновился. В публике оказалось немало
пострадавших и даже тяжелораненых, и среди них - Филип Стерлинг, лежавший
без чувств поперек скамьи; левая рука у него висела, как плеть, а на голове
зияла кровоточащая рана.
Когда его вынесли на воздух, он очнулся и сказал, что все это пустяки.
Явился хирург, и было решено немедленно везти раненого к Боултонам; всю
дорогу хирург поддерживал Филипа, а тот больше не произнес ни слова. Руку
ему положили в лубки, голову перевязали, и доктор сказал, что больной
придет в себя к утру, но что пока он очень слаб. Алиса, которая держалась
молодцом во время паники в зале, очень встревожилась, увидев бледного и
окровавленного Филипа. Руфь с невозмутимым спокойствием помогала хирургу и
искусно забинтовала Филипу голову. И если бы Филип видел, с какой
внутренней напряженностью и порывистой энергией Руфь взялась за дело, он бы
многое понял.
Но рассудок его был затуманен, иначе он не пробормотал бы:
- Пусть это делает Алиса, не такая уж она высокая.
Так Руфь впервые применила на практике свои медицинские познания.
¶КНИГА ВТОРАЯ§
¶ГЛАВА I§
¶ЛОРА ПОЛЬЗУЕТСЯ УСПЕХОМ В ВАШИНГТОНЕ§
У женщин всякие есть плутни и уловки,
Чтоб из мужчин, из простофилей, вить веревки:
Как пчелы к сахару - так женщины к нам льнут,
Заманят, обольстят, вкруг пальца обведут.
Чосер.
Вашингтон Хокинс был в безмерном восторге от своей красавицы сестры.
Она всегда была королевой в родном краю, говорил он, но тогдашний блеск ее
- ничто перед нынешним, когда она одета так богато, по последней моде.
- Тебе верить нельзя, Вашингтон, ты мой брат и потому слишком
пристрастен. Другие, наверно, будут не так снисходительны.
- Ну уж нет! Вот увидишь! Ни одна женщина в Вашингтоне не сравнится с
тобой, Лора. Через неделю-другую ты станешь знаменитостью. Все захотят с
тобой познакомиться. Вот подожди, сама увидишь.
В глубине души Лора очень хотела, чтобы его пророчество сбылось;
втайне она надеялась, что так оно и будет, - ведь здесь, в столице, она
осматривала критическим взором каждую встречную женщину - и убеждалась, что
нимало им не уступает.
Недели две Вашингтон изо дня в день повсюду разъезжал с сестрой и
знакомил ее с достопримечательностями столицы. Вскоре Лора уже чувствовала
себя здесь как дома; понемногу она избавлялась от той доли провинциальной
застенчивости, что привезла из Хоукая, и начала чувствовать себя гораздо
свободнее в обществе выдающихся личностей, которых встречала за столом у
Дилуорти. С тайным удовольствием подмечала она изумление и восхищение,
неизменно появлявшиеся на всех лицах, едва она входила в гостиную в своем
вечернем туалете; ее радовало, что гости сенатора то и дело обращаются к
ней; с удивлением она убедилась, что видные государственные деятели и
прославленные воины, как правило, не изъясняются возвышенным языком земных
богов - напротив, разговоры их почти всегда бесцветны и плоски; и как
приятно было обнаружить, что сама она говорит остроумно, подчас блестяще, -
иные ее удачные выражения даже подхватывают в этом избранном обществе и
передают из уст в уста.
Начались заседания конгресса, и чуть не каждый день Вашингтон провожал
Лору на особую галерею, предназначенную для дам - жен или родственниц
конгрессменов. Тут поле битвы было шире и соперниц много больше, и все же
Лора видела, что множество взглядов обращается к ней и то один, то другой
из присутствующих указывает на нее соседу; она была не так глупа, чтоб не
заметить, что иные ораторы, помоложе, обращают свои речи столько же к ней,
как к самому председателю, если не больше; и ей польстило, что некий
молодой франт - сенатор из Айовы - тотчас вышел на открытое место перед
столом председателя и выставил ноги для всеобщего обозрения, едва она
появилась на галерее, - а Лора слышала уже не раз, что обычно сей франт
предпочитает задирать ноги на стол и любоваться ими самолично, эгоистически
забывая о том, что и другие хотят насладиться этим зрелищем.
На Лору посыпались приглашения, и вскоре она прочно вошла в столичное
общество. "Сезон" был в разгаре, первый торжественный прием не за горами, -
речь идет о приеме, куда приглашают лишь избранных.
К этому времени сенатор Дилуорти окончательно убедился, что он ничуть
не ошибся в этой провинциалочке из штата Миссури: без сомнения, ей не будет
равных на том поприще, которое он ей уготовал, - а потому вполне правильно
и благоразумно позаботиться о том, чтобы она выступила во всеоружии. Итак,
сенатор прибавил к гардеробу Лоры новые, еще более пышные наряды и
подкрепил их очарование новыми драгоценностями, - это был заем под
предстоящую продажу земли Хокинсов.
Первый торжественный прием состоялся в особняке одного из членов
кабинета министров. К десяти часам, когда явились сенатор и Лора, тут было
уже полно народу, а негр в белых перчатках впускал все новых и новых
гостей. В комнатах ослепительно сияли газовые рожки и жара была страшная.
Хозяин и хозяйка встречали гостей на пороге. Лору представили им, и тотчас
ее подхватил поток пышно одетых, декольтированных, сверкающих
драгоценностями дам и затянутых во фраки мужчин в белых лайковых перчатках;
куда бы она ни пошла, всюду ее провожал гул восхищения, глубоко отрадный ей
- столь отрадный, что на мраморно-белом лице ее проступил румянец и оно
стало еще прекраснее...
- Кто это? - слышала она. - Как хороша! Это новая красавица с Запада!
- и прочее в том же духе.
Стоило ей остановиться, и ее тотчас окружали министры, генералы,
конгрессмены и всякие видные особы. Их знакомили с Лорой, а затем неизменно
следовал весьма оригинальный вопрос:
- Как вам нравится Вашингтон, мисс Хокинс?
И за ним другой вопрос, не менее оригинальный:
- Вы здесь впервые?
Когда обе эти волнующие темы оказывались исчерпаны, разговор обычно
входил в более спокойное русло, но то и дело прерывался, ибо Лоре
представляли новых знакомых, и те вновь задавали ей вопросы о том, как ей
понравилась столица и бывала ли она здесь прежде. Так добрый час, а то и
больше, "герцогиня" двигалась в этой давке, точно по седьмому небу, не
помня себя от счастья. Теперь конец всем ее сомненьям, теперь она знает -
она покорит всех и вся! Вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо - к Лоре
пробирался Гарри Брайерли, взгляд его, если можно так выразиться, громко
говорил о том, как он рад этой встрече.
- Какое счастье! Скажите, дорогая мисс Хокинс...
- Тс-с! Я знаю, о чем вы сейчас спросите. Да, мне нравится Вашингтон,
очень, очень нравится!
- Но я хотел спросить...
- Да, да, я вам отвечу сию минуту. Я здесь впервые. По-моему, вы и
сами это знаете.
И сейчас же людской водоворот унес ее от Гарри Брайерли.
"Что она этим хотела сказать? Ну, конечно, ей нравится Вашингтон, - я
не такой осел, чтоб спрашивать ее об этом. А что она здесь впервые - фу ты
пропасть, да ведь она же знает, что мне-то это известно! Уж не думает ли
она, что я стал круглым дураком? Забавная девушка, право. А как все вокруг
нее увиваются! С этого дня она станет признанной королевой Вашингтона.
Прежде чем кончится этот дурацкий вечер, она перезнакомится со всеми
важными шишками, сколько их есть в городе. И ведь это только начало. Что
же, я всегда говорил, что она может быть козырем в этой игре... да, да! Она
будет кружить головы мужчинам, а я - женщинам. Отличная выйдет пара на
здешней политической арене. Я и четверти миллиона не взял бы за то, что я
могу сделать вот в эту сессию, - право слово, не взял бы. Однако... это мне
уже не нравится! Секретарь посольства - совершенное ничтожество... а она
ему улыбается, как будто он... а теперь адмиралу! А теперь озаряет улыбкой
надутого осла - депутата от Массачусетса... этакий выскочка, фабрикант
лопат и заступов, засаленный пиковый валет!.. Не нравится мне это. Она,
видно, даже не вспоминает обо мне... ни разу и не поглядела в мою сторону.
Ладно, моя райская птичка, продолжай в том же духе, если тебе угодно. Но
только знаю я вас, женщин. Вот я сейчас тоже начну улыбаться направо и
налево - поглядим, как тебе это понравится!"
Гарри Брайерли и впрямь начал "улыбаться направо и налево" и пробрался
поближе к Лоре, чтобы посмотреть, как это на нее подействует, но хитрость
не удалась: тщетно пытался он привлечь внимание Лоры. Она, видно, совсем
его не замечала, а потому Гарри не мог флиртовать весело и непринужденно,
разговор его был отрывочен, бессвязен; он почти не смотрел на своих
кокетливых собеседниц и чувствовал себя ужасно несчастным, досада и
ревность одолевали его. Наконец он отказался от своей затеи, прислонился
плечом к колонне и, надувшись, следил за каждым шагом Лоры. За ним из толпы
гостей, в свою очередь, следила не одна пара прекрасных глаз, но Гарри
этого не замечал. Он был поглощен другим: в глубине души он клял себя -
каким же он был самовлюбленным остолопом! Всего час назад он собирался
взять эту провинциалочку под свое покровительство, показать ей настоящую
жизнь, насладиться ее удивлением и восторгом - я вот она по уши погрузилась
в столичные чудеса и освоилась с ними чуть ли не лучше его самого. И снова
он злится и негодует:
"Ну вот, теперь она строит глазки старому "брату Валааму", а он... уж
наверно он приглашает ее на молитвенное собрание в конгрессе... пусть уж
старик Дилуорти сам позаботится о том, чтобы она не упустила этого
развлечения... А теперь она кокетничает со Спларджем от штата Нью-Йорк... а
теперь - с Беттерсом из Нью-Хэмпшира, а теперь - с вице-президентом!.. Ну,
я могу и удалиться. Хватит с меня!"
Но он не ушел. Он добрался было до двери - и тотчас, проклиная свое
малодушие, стал проталкиваться обратно, чтобы еще разок взглянуть на Лору.
Около полуночи гостей пригласили ужинать, и толпа двинулась в
столовую, где длиннейший стол был накрыт словно для роскошного пиршества,
но оказалось, что все эти блюда куда приятнее на вид, чем на вкус. Дамы
рядами расселись вдоль стен, собрались тут и там в кружки; чернокожие слуги
наполняли бокалы и раскладывали закуски по тарелкам, а мужчины сновали взад
и вперед, передавая их представительницам прекрасного пола. Гарри взял
мороженого и, стоя вместе с другими мужчинами у стола, ел и прислушивался к
гулу голосов.
Из обрывков разговора он узнал о Лоре немало неожиданного. Оказалось,
она из очень хорошей, известной на Западе семьи; прекрасно образованна;
очень богата и получит в наследство обширные земли; не то чтобы чересчур
набожна, но христианка в самом полном и истинном значении этого слова, ибо
посвятила себя прекрасному, благородному делу, а именно - жертвует все свои
поместья, чтобы возвысить дух угнетенных и заблудших негров и направить их
на путь светлый и праведный. Гарри заметил, что тот, кто выслушал всю эту
историю, немедля ее повторил ближайшему соседу, а этот сразу же передал ее
дальше. И так она обошла всех мужчин и перекинулась к дамам. Гарри не мог
проследить ее источников и так и не понял, кто первый пустил этот слух.
Одна мысль бесила его: почему он давным-давно не приехал в Вашингтон и
не постарался очаровать Лору, пока она не успела оглядеться и была здесь
всем чужой! А он-то вместо этого понапрасну болтался в Филадельфии - и,
пожалуй, упустил случай!
Еще только один раз за весь вечер Гарри улучил минуту, чтобы опять
поговорить с Лорой, - и тут, впервые за много лет, веселая самоуверенность
изменила ему, язык утратил всегдашнюю бойкость, и Гарри, к немалому своему
удивлению, совсем оробел. Он рад был унести ноги, забраться в укромный
уголок, чтобы втайне, без свидетелей, презирать себя и понемногу вновь
обрести свой всегдашний петушиный задор.
Лора вернулась домой усталая, но взволнованная и счастливая, и сенатор
Дилуорти был очень доволен. На другое утро он называл ее "дочь моя" и дал
ей денег "на булавки", как он выразился; Лора послала сто пятьдесят
долларов матери и дала немного взаймы полковнику Селлерсу. Затем сенатор
долго беседовал с Лорой наедине, развернул перед нею некоторые свои планы,
касающиеся блага отечества, и веры, и бедных, и трезвенности, и объяснил
ей, как она может содействовать ему в осуществлении этих достойных и
благородных замыслов.
¶ГЛАВА II§
¶ЛОРУ ПОСЕЩАЮТ ЗНАТНЫЕ ДАМЫ§
- Itancan Ihduhomni eciyapi, Itancan Tohanokihi-eca
eciyapi, Itancan Iapiwaxte eciyapi, ho hunkakewicaye cin
etanhan otonwe kin caxlonpi; nakun Akicita
Wicaxta-ceji-skuya, Akicita Anogite, Akicita
Taku-kaxta...*
______________
* - Милорд Поворот, милорд Приспособленец, милорд Красноречие, в честь
предков которого назван этот город; а также мистер Льстец, мистер Двуликий,
мистер Все что угодно... (на языке индейцев сиу (дакота).
Pe richeste wifmen alle: pat were in londe,
and pere hehere monnen dohtere...
pere wes moni pal hende: on faire pa uolke,
par was mochel honde: of manicunnes londe,
for ech wende to beon: betere pan oper.
Layamon*.
______________
* Со всей страны туда съезжались жены
И дочери вельмож наизнатнейших.
Красой блистали лица и наряды, -
Но зависть там царила, ибо каждой
Хотелось быть нарядней всех и краше. - Лайамон (староангл.).
Лора быстро поняла, что в Вашингтоне существует три разновидности
аристократии. Первая (представителей ее прозвали ископаемыми) состоит из
старинных культурных и благородных семейств; они гордятся тем, что из
поколения в поколение, с самого рождения республики, были и остаются ее
государственными мужами и полководцами. Нелегко получить доступ в этот
избранный круг. Номер два - аристократия средних слоев, о ней речь впереди.
Аристократия номер три занимает особое место, о ней мы сейчас скажем
несколько слов. Назовем ее аристократией выскочек - ведь так и называет ее
широкая публика. Государственная должность, какими бы путями и средствами
она ни была получена, дает человеку право войти в круг этой аристократии, а
с ним туда забирается и вся его семья, каково бы ни было ее происхождение.
Большое богатство дает еще более высокое и почетное место в среде той
аристократии, чем должность. А если это богатство добыто из ряда вон
выходящей изобретательностью и самую малость, для пикантности, отдает
беззаконием - что ж, тем лучше! Эта аристократия не отличается строгостью
нравов и не чужда хвастовства. Ископаемые аристократы презирают
аристократию выскочек; выскочки насмехаются над ископаемыми и втайне им
завидуют.
Существуют в "хорошем обществе" немаловажные обычаи, в которых
необходимо разбираться женщине, оказавшейся на месте Лоры. Вот, например,
дама, занимающая сколько-нибудь видное положение, приехала и поселилась в
любом нашем городе; все дамы того же круга первыми наносят ей визит и,
чтобы представиться, еще не входя в дом, вручают слуге свои карточки. Они
являются иногда поодиночке, иногда вдвоем - и всегда одетые как на бал.
Поговорив с хозяйкой ровно две минуты с четвертью, они удаляются. Если
хозяйка дома желает продолжать это знакомство, она должна отдать визит не
позже чем через две недели. Пропустить этот срок, значит прекратить
знакомство. Если же она в течение двух недель отдаст визит, то уже другой
стороне предоставляется право решать - поддерживать ли это знакомство, или
нет. Если ей угодно его поддерживать, она должна отдать визит в течение
года; и тогда, если обе дамы будут навещать друг друга раз в год - в наших
больших городах этого достаточно, - отношения установлены прочно. Теперь
все идет как по маслу. Ежегодные визиты наносятся и возвращаются
размеренно, аккуратно, и все вполне удовлетворены, хотя при этом вовсе не
обязательно обеим дамам и в самом деле видеться чаще чем раз в несколько
лет. Визитные карточки сохраняют между ними близость и поддерживают
знакомство.
Вот, например, миссис А. наносит ежегодный визит: не выходя из кареты,
она посылает наверх карточку, загнув на ней правый нижний уголок, - это
означает, что она "явилась собственной персоной". Миссис Б. велит слуге
передать, что она "занята", или "просит извинить", или, если она выскочка и
плохо воспитана, то скажет, пожалуй, что ее "нет дома". Прекрасно; миссис
А. катит дальше, очень довольная. Если дочь миссис А. выходит замуж или
появилось прибавление семейства, миссис Б. приезжает, передает слуге свою
карточку, загнув верхний левый уголок, и отправляется дальше по своим
делам, - ибо этот загнутый уголок означает поздравление. Если супруг миссис
Б. упадет с лестницы и сломает себе шею, миссис А. мимоездом передаст
карточку с загнутым верхним правым уголком и удалится: этот уголок означает
соболезнование. Очень важно не перепутать уголки, а то, пожалуй, ненароком
выразишь соболезнование приятельнице, выходящей замуж, или поздравишь ее с
похоронами. Если одна из дам намерена покинуть город, она едет к другой и
передает свою карточку, на которой под именем и фамилией выведены буквы:
Н.П.В., что означает: "наносит прощальный визит". Но довольно об этикете.
Лора была заблаговременно посвящена своим наставником в таинства светской
жизни и потому избежала досадных промахов и ошибок. Первый светский визит,
нанесенный Лоре представительницей старой знати, иначе говоря - ископаемых,
был образчиком всех последующих визитов от этой ветви столичной
аристократии. Ее навестила почтеннейшая вдова генерал-майора
Фалк-Фалкерсона с дочерью. Они приехали днем, в допотопной карете с
вылинявшим гербом на дверцах; старый седой негр сидел на козлах, рядом с
ним негр помоложе - лакей. Оба они были в выцветших коричневых ливреях, уже
немало повидавших на своем веку.
Посетительницы вошли в гостиную именно так, как оно и подобало: вдова
- с величавостью, достойной елизаветинских времен, дочь - с непринужденной
грацией и достоинством, в котором чувствовалось нечто неуловимое,
говорившее о сознании собственного превосходства. На обеих были платья из
великолепной дорогой ткани, но весьма скромных, неярких цветов и без
бросающихся в глаза украшений. Все уселись, и вдова изрекла фразу не
слишком необычную, но которая в ее устах обрела внушительность священного
писания:
- Погода в последние дни не радует нас, мисс Хокинс.
- Да, вы правы, - сказала Лора. - Климат здесь, видимо, очень
неустойчивый.
- У нас всегда такой климат, - сказала дочь; по всему видно было, что
она просто отмечает это явление, но снимает с себя всякую за него
ответственность. - Правда, мама?
- Совершенно верно, дитя мое. Вы любите зиму, мисс Хокинс? - Она
произнесла слово "любите" таким тоном, будто считала, что истинное его
значение - "одобряете".
- Лето я больше люблю, - ответила Лора. - Но, я думаю, у каждого
времени года есть своя прелесть.
- Совершенно справедливо. Генерал придерживался того же мнения. Он
полагал, что зимой должен идти снег, летом вполне законна жара, осенью -
заморозки, а весной он не возражал против дождя. Он был нетребователен. И,
надо сказать, он всегда восхищался грозой. Помнишь, милочка? Твой отец
всегда восхищался грозой.
- Он просто обожал грозу!
- Наверно, гром напоминал ему о битвах, - сказала Лора.
- Вполне возможно. Он очень уважал природу. Он часто говорил, что
океан - это нечто поразительное. Помнишь, дочь моя?
- Да, мама, он это часто говорил. Я прекрасн
...Закладка в соц.сетях
