Жанр: Классика
Позолоченный век
... всегда хватит, чтобы натереть смычок. Разве мы не
восторгаемся чувствительным героем, крадущимся из-за кулис справа, чтобы
при первом удобном случае похитить из картонного домика у левой кулисы
хорошенькую жену своего богатого и деспотичного соседа? А когда он подходит
к рампе и с вызовом заявляет публике: "Тот, кто поднимет руку на женщину
иначе, чем с добрыми намерениями..." - разве сами мы не заглушаем
аплодисментами конец его реплики?
Филипу так и не посчастливилось услышать, что же произойдет с
человеком, который осмелится поднять руку на женщину с иными намерениями,
кроме вышеуказанных, зато впоследствии ему довелось узнать, что женщина, с
любыми намерениями поднявшая руку на мужчину, всегда будет оправдана судом
присяжных.
В сущности, хотя Филип Стерлинг сам того не сознавал, ему хотелось
добиться в жизни не только богатства. Этот скромный молодой человек вовсе
не отказался бы от славы, если бы она пришла к нему в награду за
какое-нибудь достойное деяние - например, за написанную им книгу, или за
основанную им же влиятельную газету, или за какую-нибудь смелую экспедицию,
вроде экспедиции лейтенанта Стрейна или доктора Кейна. Он сам не мог точно
решить, что именно он бы предпочел. Иногда ему казалось, что приятно было
бы стоять на кафедре в какой-нибудь известной церкви и смиренно
проповедовать слово покаяния; ему даже приходило в голову, что, пожалуй,
благороднее всего посвятить себя миссионерской деятельности в тех забытых
богом краях, где растут финиковые пальмы, где особенно часто звучат трели
соловья, а когда соловей молчит, по ночам поет бюль-бюль. Считай он себя
достойным, он с удовольствием присоединился бы к компании молодых людей из
Богословской семинарии, которые готовились к принятию сана, наслаждаясь
всеми прелестями Нью-Йорка.
Филип был родом из Новой Англии и окончил Иельский университет. Он
вынес оттуда далеко не все, что могло дать ему это почтенное заведение, но
усвоил кое-что и не предусмотренное принятой там программой. Сюда входило
прекрасное знание английского языка и достаточно обширные сведения из
истории английской литературы; он мог недурно спеть песню - правда, не
всегда в нужном ритме, но зато с большим подъемом; он мог экспромтом
произнести вдохновенную речь в университетской аудитории, в студенческом
клубе или стоя на первом попавшемся ящике или заборе; умел подтягиваться на
одной руке и "крутить солнце" на турнике в гимнастическом зале; на ринге он
неплохо "работал" левой рукой, с веслами обращался как профессионал и в
качестве загребного не раз помогал своей команде выиграть гонки. Аппетит у
Филипа был волчий, нрав веселый, а смех звонкий и искренний. У него были
каштановые волосы, карие, далеко расставленные глаза, широкий, хотя и не
очень высокий лоб и привлекательное лицо. Это был широкоплечий, длинноногий
молодец шести футов росту, один из тех подвижных, жизнерадостных юношей,
которые размашистой походкой и с независимым видом входят в мир и оживляют
любое общество, в какое бы ни попали.
По совету друзей Филип после окончания университета решил заняться
юриспруденцией. В теории она казалась ему достаточно внушительной наукой,
но когда он начал практиковать, то не смог обнаружить ни одного случая, с
которым стоило бы обратиться в суд. Всем клиентам, которые приходили к
новому юристу, появившемуся в приемной адвокатской конторы, Филип неизменно
советовал пойти на мировую и уладить дело без суда - все равно как, но
уладить, - к величайшему недовольству своего патрона, считавшего, что
всякий юридический спор между двумя лицами можно решить только в
общепринятом процессуальном порядке, с уплатой положенного адвокату
гонорара. К тому же Филип терпеть не мог переписывать судебные жалобы и был
убежден, что жизнь, наполненная всяческими "посему" и "как упоминалось
выше", с бесконечным переливанием из пустого в порожнее, будет для него
просто невыносима.
И потому, а также "посему", но отнюдь не так, "как упоминалось выше",
его перо занялось созданием произведений совсем иного рода. В некий
злополучный час в популярных журналах, где платили три доллара за печатную
страницу, появились две-три написанные им статьи, и вдруг Филип все понял:
литература - вот его призвание! Нет более упоительного мгновенья в жизни
молодого человека, чем то, когда он начинает верить, что призван пополнить
ряды бессмертных мастеров слова. Это благороднейшее проявление честолюбия,
- жаль только, что обычно оно зиждется на весьма непрочном фундаменте.
В описываемое нами время Филип приехал в Нью-Йорк, чтобы пробить себе
дорогу в жизни. Он считал, что его талант легко обеспечит ему редакторское
кресло в какой-нибудь из столичных газет; правда, он не имел никакого
представления о газетной работе, ничего не смыслил в журналистике и
понимал, что не сможет выполнять никакую техническую работу, но зато был
уверен, что без всякого труда сумеет писать передовые статьи. Рутина
редакционных будней претила ему, к тому же она была ниже его достоинства -
ведь он питомец университета и автор нескольких удачных журнальных статей!
Он хотел начать прямо с верхней ступени лестницы.
К своему удивлению, он обнаружил, что все редакторские вакансии во
всех газетах уже заполнены, всегда были заполнены и, вероятно, всегда будут
заполнены. Издателям газет, решил он, нужны не талантливые люди, а всего
лишь добросовестные, исполнительные посредственности. Поэтому Филип
принялся усердно читать книги в Асторской библиотеке, развивая свой талант
и разрабатывая замыслы литературных произведений, которые привлекут к нему
всеобщее внимание. У него не нашлось достаточно опытного приятеля, который
посоветовал бы ему посетить заседавший в те дни Доркингский конвент,
написать очерк о выступающих там ораторах и ораторшах, отнести его
редактору "Ежедневной Лозы" и постараться получить побольше за строчку.
Однажды кто-то из земляков Филипа, веривших в его способности,
предложил ему взять на себя руководство одной провинциальной ежедневной
газетой; он решил посоветоваться по этому вопросу с мистером Гринго, тем
самым Гринго, который когда-то редактировал газету "Атлас".
- Конечно, соглашайтесь, - сказал Гринго. - Надо брать все, что
попадается, чего там!
- Но они хотят, чтоб я превратил ее в рупор оппозиции.
- Ну и превращайте. Их партия все равно придет к власти: следующего
президента выберут именно они.
- Я им не верю, - твердо сказал Филип, - их политика в корне неверна,
и они не должны прийти к власти. Как я могу служить делу, которому не верю?
- Ну, как хотите, - с легким оттенком презрения ответил Гринго,
отворачиваясь от Филипа. - Но если вы собираетесь заниматься литературой
или сотрудничать в газете, вы быстро поймете, что совесть в наши дни -
непозволительная роскошь.
Однако Филип позволил себе эту роскошь и, поблагодарив в ответном
письме своих земляков, отказался от предложения, объяснив при этом, что, по
его мнению, их политические планы провалятся, во всяком случае - должны
провалиться. И он вернулся к своим книгам в ожидании часа, когда ему
представится возможность войти в литературу, не роняя своего достоинства.
Вот в эту-то пору нетерпеливого ожидания Филип и прогуливался как-то
утром по Бродвею вместе с Генри Брайерли. Он частенько провожал Генри в
центр города, к дому на Брод-стрит, который Генри называл своей "конторой"
и куда ходил (или делал вид, что ходит) каждый день. Даже случайный
знакомый должен был знать, что Генри - человек деловой и что он поглощен
какими-то таинственными, но, несомненно, очень крупными операциями. Было
ясно, что он в любую минуту может ожидать вызова в Вашингтон, Бостон,
Монреаль или даже в Ливерпуль. Правда, этого ни разу не случилось, но никто
из знакомых не удивился бы, узнав, что в один прекрасный день он уехал в
Панаму или в Пеорию, или услышав от него, что он стал владельцем
коммерческого банка.
Когда-то Генри и Филип учились в одной школе, сейчас они были близкими
друзьями и проводили много времени вместе. Оба жили в одном пансионе на
Девятой улице; этот же пансион имел честь предоставить кров и частично стол
еще нескольким молодым людям того же склада, чьи пути с тех пор разошлись,
приведя одних к славе, других - к безвестности.
Во время упомянутой выше утренней прогулки Генри Брайерли неожиданно
спросил:
- Филип, а тебе не хотелось бы поехать в Сент-Джо?
- Пожалуй, это было бы совсем не плохо, - ответил Филип после
некоторого колебания. - Но зачем?
- Там затеваются крупные дела. Нас туда много едет: инженеров,
железнодорожников, подрядчиков. Ты ведь знаешь, мой дядюшка большой человек
в железнодорожном мире. Уверен, что мне удастся устроить и тебя.
- Но в качестве кого?
- Ну, я, например, еду как инженер. Ты тоже можешь поехать инженером.
- Я не отличаю паровоза от тачки.
- Можешь работать геодезистом или строителем. Начнешь с того, что
будешь носить рейки и записывать промеры. Это совсем не трудно. Я тебе все
покажу. Возьмем с собой Траутвайна и еще кое-какие книги.
- Понятно. Но для чего все это? Что там будет?
- Неужели ты не понимаешь? Мы прокладываем трассу, отмечаем лучшие
земли вдоль линии, записываем, узнаем, где будут станции, отмечаем и их, и
скупаем эти участки. Дело необычайно денежное. Инженерить нам придется
недолго.
- Когда ты едешь? - помолчав, спросил Филип.
- Завтра. Слишком скоро?
- Нет, не то. Я уже полгода готов ехать куда угодно. По правде говоря,
Гарри, мне порядком надоело пробиваться туда, куда меня не пускают, и я
готов поплыть по течению и посмотреть, куда меня вынесет. Будем считать,
что это сама судьба: все так нежданно-негаданно.
Оба молодых человека, теперь уже одинаково увлеченные ожидающим их
приключением, дошли до Уолл-стрит, где помещалась контора дядюшки Генри, и
переговорили обо всем с этим бывалым дельцом. Дядюшка давно знал Филипа,
ему понравилось искреннее увлечение молодого человека, и он согласился
испытать его на строительстве железной дороги. С той стремительностью, с
какой все делается в Нью-Йорке, было решено, что на следующий день утром
они отправляются вместе со всеми остальными на Запад.
По пути домой наши искатели приключений купили несколько книг по
разным вопросам техники, прорезиненные костюмы, которые, как им казалось,
должны понадобиться в незнакомых, но, вероятно, сырых краях, и множество
других никому не нужных вещей.
Всю ночь Филип укладывал вещи и писал письма: он не хотел
предпринимать такой важный шаг, не сообщив о нем друзьям. "Если даже они
меня и не одобрят, - думал он, - я все-таки выполнил свой долг". Счастлива
юность, в одну минуту и по первому слову готовая собраться и отправиться
хоть на край света!
- Кстати, - окликнул Филип приятеля, занимавшего соседнюю комнату, -
где этот Сент-Джо?
- Где-то в Миссури, на границе штата, кажется. Можно посмотреть по
карте.
- Зачем нам карта! Скоро мы его увидим собственными глазами. Я просто
боялся, что это слишком близко к дому.
Прежде всего Филип написал большое письмо матери, полное любви и
радужных надежд. Он не хочет надоедать ей скучными подробностями, но
недалек тот день, когда он вернется к ней, скопив небольшое состояние и
обретя еще нечто такое, что будет ей радостью и утешением в старости.
Дяде он сообщил, что поступил на службу в одну нью-йоркскую фирму и
едет в Миссури, чтобы принять участие в кое-каких земельных и
железнодорожных операциях, которые помогут ему узнать мир и, возможно,
положат начало его карьере. Он знал, как обрадуется дядя, услышав, что он
наконец решил посвятить себя какому-то практическому делу.
Последней, кому написал Филип, была Руфь Боултон. Может статься, он
никогда больше не увидит ее: он едет навстречу неведомой судьбе. Ему хорошо
известно, чем грозит жизнь на границе - дикие нравы пограничных селений,
скрывающиеся в засаде индейцы, губительная лихорадка. Но если человек
способен за себя постоять, ему нечего бояться. Можно ли ему писать ей и
рассказывать о своей жизни? Если ему улыбнется удача, то тогда - кто
знает... Если же нет и ему не суждено вернуться, то, быть может, это и к
лучшему - как знать... Но ни время, ни расстояние не изменят его чувств к
ней; он не прощается, а говорит только "до свиданья".
Мягкое весеннее утро едва брезжило, дымка ожидания еще висела над
набережными большого города, и жители Нью-Йорка еще не садились завтракать,
когда наши молодые искатели приключений направились к вокзалу Джерси-сити,
где кончается линия, идущая от озера Эри; здесь им предстояло начать свой
долгий извилистый путь на Запад, по дороге, пролегавшей, по словам одного
писателя былых времен, по расколотым шпалам и лопнувшим рельсам.
¶ГЛАВА XIII§
¶ПОЛКОВНИК СЕЛЛЕРС ПРИВЕТСТВУЕТ§
МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ В СЕНТ-ЛУИСЕ
What ever to say he toke in his entente
his langage was so fayer & pertynante
yt semeth vnto manys herying
not only the worde, but veryly the thing.
Caxton's, Book of Curtesye*
______________
* О чем бы он ни вздумал говорить -
так ярко вел он рассуждений нить,
что многим слушавшим казалось: перед ними
не слова, а предмет, вещь, а не просто имя. - Кэкстон.
"Книга изящного обхождения" (староангл.).
В числе тех, с кем наши путешественники отправились на Запад,
находился Дафф Браун, знаменитый железнодорожный подрядчик и посему не
менее знаменитый конгрессмен; плотно сложенный и чисто выбритый, веселый и
жизнерадостный бостонец, обладатель массивного подбородка и низкого лба, он
был человеком весьма приятным, если только вы не становились ему поперек
дороги. Помимо железнодорожных, Браун имел государственные подряды на
строительство таможенных зданий и судоремонтных верфей от Портленда до
Нового Орлеана и ухитрялся выколачивать из конгресса столько субсидий и
ассигнований, что камень, поставляемый им на строительство, обходился
государству на вес золота.
Вместе с ним ехал и Родни Шейк, ловкий нью-йоркский маклер, фигура
одинаково заметная как в церкви, так и на бирже; то был щеголеватый и
обходительный делец, без которого не обходилось ни одно рискованное
предприятие Даффа Брауна, где требовались решительность и натиск.
Вряд ли наши путешественники могли бы найти более приятных спутников,
людей, более охотно отрекающихся от всех ограничений строгой пуританской
морали и более готовых добродушно и снисходительно принимать мир таким,
каков он есть. Любая роскошь была доступна: денег хватало на все, и ни у
кого не возникало сомнения, что так будет продолжаться и впредь и что скоро
каждый без особого труда разбогатеет. Даже Филип быстро поддался общему
настроению, а что касается Гарри, то он и не нуждался в подобном стимуле:
говоря о деньгах, он всегда оперировал только шестизначными цифрами. Этому
милому юноше богатство казалось столь же естественным состоянием, как
большинству людей - бедность.
Очень скоро старшие из путешественников открыли то, что рано или
поздно открывают все едущие на Запад: а именно, что вода там плохая. К
счастью, у них, по-видимому, были предчувствия на этот счет, и у всех
оказались с собой фляжки с бренди, с помощью которого они улучшали местную
воду; надо полагать, что только боязнь отравиться заставляла их
экспериментировать на всем протяжении пути, ибо они ежечасно спасали свою
жизнь, смешивая содержимое фляжек с опасной жидкостью, называемой водой.
Позже Филип понял, что трезвость, неуклонное соблюдение воскресных обычаев
и солидность манер являются чисто географическими обычаями, которые люди не
часто берут с собой, покидая родной дом.
Наши путешественники пробыли в Чикаго достаточно долго, чтобы
убедиться, что здесь они могли бы нажить состояние в какие-нибудь две
недели, но стоило ли тратить на это время? Запад куда привлекательнее: чем
дальше они уедут - тем ближе богатство. По железной дороге они добрались до
Альтона; здесь, решив посмотреть реку, они пересели на пароход, который
доставил их в Сент-Луис.
- Ну разве не здорово?! - воскликнул Генри, выпорхнув из
парикмахерской и переступая по палубе мелкими шажками: раз, два, три, раз,
два, три. Он был побрит, завит и надушен с обычной для него изысканностью.
- Что здорово? - спросил Филип, глядя на унылые, однообразные
просторы, по которым, кряхтя и фыркая, пробирался содрогающийся всем
корпусом пароход.
- Как что? Да все это! Это же грандиозно, поверь моему слову! От этого
я бы не отказался, даже если бы мне через год гарантировали сто тысяч
долларов наличными.
- Где мистер Браун?
- В салоне. Играет в покер с Шейком и тем длинноволосым типом в
полосатых штанах, который вскарабкался на борт, когда трап был уже
наполовину убран. А четвертым у них этот детина - делегат в конгресс от
Запада.
- У этого делегата довольно-таки внушительный вид; посмотри на его
черные лоснящиеся бакенбарды: настоящий вашингтонский деятель! Ни за что бы
не подумал, что он сядет играть в покер.
- Он говорит, что это маленькая послеобеденная партия со ставками в
пять центов, просто ради интереса.
- Так или иначе, ни за что бы не подумал, что член конгресса станет
играть на пароходе в покер, да еще при всех.
- Чепуха, надо же как-то убить время. Я и сам попытался сыграть, но
куда мне против таких китов. Делегат - тот прямо как будто в твои карты
глядит. Готов держать пари на сто долларов, что, когда его территория
оформится, он мигом пробьется в сенат. У него хватит нахальства.
- Во всяком случае, - добавил Филип, - откашливается он со всей
сосредоточенностью и вдумчивостью истинного государственного мужа.
- Гарри, - сказал Филип после минутного молчания. - Для чего ты надел
охотничьи сапоги? Ты что, собираешься добираться до берега вброд?
- Я их разнашиваю.
Истинная же причина заключалась в том, что Гарри нарядился в костюм,
который он считал самым подходящим для поездки в необжитые края, и теперь
являл собой нечто среднее между бродвейским щеголем и лесным бродягой.
Синеглазый, розовощекий, с шелковистыми бакенбардами и вьющимися
каштановыми волосами, он походил на красавца, только что сошедшего со
страниц модного журнала. В это утро он надел мягкую фетровую шляпу,
короткий сюртук с закругленными полами и низко вырезанный жилет, под
которым виднелась белоснежная сорочка; талию его стягивал широкий ремень, а
голенища до блеска начищенных сапог из мягкой кожи поднимались выше колен и
держались на шнурках, привязанных к ремню. Беспечный Гарри прямо-таки
упивался блеском этой великолепной обуви, облегающей его стройные ноги; он
уверял Филипа, что в прериях такие сапоги являются лучшей защитой против
гремучих змей, так как змеи никогда не жалят человека выше колен.
Когда наши путники покидали Чикаго, вокруг простирался еще почти
зимний пейзаж; когда же они сошли на берег в Сент-Луисе, стоял настоящий
весенний день: пели птицы, в городских скверах цвели персиковые деревья,
наполняя воздух сладким ароматом, а шум и суета из конца в конец набережной
создавали атмосферу возбуждения, вполне созвучную радужным надеждам наших
молодых людей.
Вся компания направилась в отель "Южный", где великого Даффа Брауна
хорошо знали; он был такой важной персоной, что даже дежурный портье
держался с ним почтительно. Должно быть, наибольшее почтение вызывала в нем
та вульгарно-хвастливая манера держаться и та наглость, какие появляются у
людей "больших денег", - качества, приводившие портье в восхищение.
Молодым людям понравились и отель и город; город показался им "ужасно"
вольным по своим нравам и "ужасно" гостеприимным. Их, жителей восточных
штатов, здесь многое поражало. Во-первых, курили тут прямо на улице; все,
нимало не смущаясь, "пропускали глоточек", когда у них появлялось на то
желание или когда кто-нибудь их угощал; причем никому, по-видимому, не
приходило в голову, что эту привычку надо скрывать или как-то оправдывать.
Вечером, когда Филип и Гарри пошли прогуляться, они заметили, что многие
сидят на крылечке, чего в северных городах никогда не увидишь; тротуары
перед некоторыми гостиницами и ресторанами были заставлены стульями и
скамейками. "На парижский манер", - сказал Гарри; и в эти теплые весенние
вечера здесь собиралось множество людей; они сидели и беспрерывно курили, а
в воздухе носился звон бокалов и стук бильярдных шаров. Восхитительно!
Гарри сразу же обнаружил, что его костюм бывалого лесовика здесь не
понадобится и, чтобы не ударить лицом в грязь перед местными щеголями, ему
пришлось призвать на помощь все ресурсы своего гардероба. Но это не имело
особого значения, так как при любых обстоятельствах не одежда украшала
Гарри, а он - ее. Поскольку предполагалось, что им придется задержаться в
городе, Гарри заявил Филипу, что не намерен терять времени даром. И он
остался верен своему слову. Каждый трудолюбивый человек вдохновился бы,
глядя, как этот молодец встает, тщательно одевается, не спеша завтракает,
спокойно выкуривает сигару и затем с серьезным, деловым видом и с
безупречной бодростью направляется в свою комнату, чтобы, как он сам
выражался, "поработать".
Там Гарри снимал сюртук, развязывал галстук, закатывал рукава рубашки,
поправлял перед зеркалом свои кудри, вынимал технический справочник,
готовальни, чертежную бумагу и миллиметровку, раскрывал таблицу логарифмов,
разводил тушь, затачивал карандаши, закуривал сигару и усаживался за стол
"спрофилировать участок пути", всерьез считая, что он овладевает тайнами
инженерного искусства. Половину дня он тратил на всякие приготовления, так
ни разу и не решив ни одной технической задачи и не имея ни малейшего
представления о "профилировании" и логарифмах. Свой рабочий день он
заканчивал в полной уверенности, что "сегодня славно поработал".
Вскоре Филипу стало ясно, что где бы Гарри ни находился - в номере
гостиницы или в палатке, - он всюду оставался самим собой. В лагере полевой
партии он тщательно одевался в самый изысканный костюм, который имелся в
его распоряжении, начищал высокие сапоги, раскладывал перед собой чертежи
и, если кто-нибудь на него смотрел, проводил час-другой за "работой",
тихонько напевая и хмуря брови; и если к тому же за ним наблюдала толпа
местных ротозеев, он получал истинное удовлетворение.
- Понимаешь ли, - сказал он Филипу как-то утром, располагаясь
"работать" в номере отеля вышеописанным способом, - я хочу овладеть теорией
этого дела, чтобы иметь возможность проверять наших инженеров.
- А я-то думал, ты сам собираешься стать инженером? - вопросительно
заметил Филип.
- Ну уж нет, меня на эту удочку не поймаешь. Есть игра более стоящая.
Браун и Шейк получили, или скоро получат, в свое полное распоряжение всю
линию Солт-Лик - Пасифик, а это - сорок тысяч долларов за милю пути по
ровной местности, с приплатой за выемку твердого грунта, причем твердый
грунт будет почти всюду, можешь мне поверить. Кроме того, в их распоряжение
поступает каждый второй участок земли вдоль железнодорожной линии. Тут
пахнет миллионами. Я договорился с ними, что буду субподрядчиком по
строительству первых пятидесяти миль пути. Неплохое дельце, уж будь уверен!
- Знаешь, что ты будешь делать, Филип? - продолжал Гарри в порыве
великодушия. - Если мне не удастся сделать тебя своим компаньоном, то ты
поедешь с инженерами. Застолби первый же участок, намеченный под
строительство станции, купи у фермера землю, прежде чем он пронюхает
что-нибудь, и мы с тобой заработаем на этом хоть сотенку. Я ссужу тебе
деньги, а ты потом сможешь продавать участки. Для начала Шейк обещал дать
мне заработать десять тысяч долларов на этом деле.
- Но это же большие деньги!
- Подожди, скоро и ты привыкнешь к таким деньгам. Я ехал сюда не ради
какой-нибудь безделицы. Мой дядюшка хотел, чтобы я остался на Востоке и
поступил в Мобильскую таможню, взяв на себя ведение дел в Вашингтоне; он
говорит, что ловкий парень может нажить себе на этом состояние, но я решил
рискнуть и приехал сюда. Я не говорил тебе, что Бобетт и Фэншо предлагали
мне должность секретаря с окладом в десять тысяч долларов в год?
- Почему же ты не согласился? - спросил Филип, для которого оклад в
две тысячи показался бы до его путешествия на Запад целым богатством.
- Почему не согласился? Я предпочитаю работать на свой страх и риск, -
с самым невозмутимым видом ответил Гарри.
Через несколько дней после того как они поселились в "Южном", Филип и
Гарри познакомились с весьма приятным джентльменом, которого они и раньше
встречали в коридорах отеля и с которым иногда обменивались
словечком-двумя. Походил он на делового человека и, очевидно, был важной
п
...Закладка в соц.сетях
