Жанр: Классика
Рудин
...м озлоблением все и
всех ругает, и на философию нападает, и на женщин, - знаешь ли ты, что
он, когда служил, брал взятки, и как еще! А! Вот то-то вот и есть!
- Неужели? - воскликнула Александра Павловна. - Этого я никак не ожидала!..
Послушай, Миша, - прибавила она, помолчав немного, - что я хочу
у тебя спросить...
- Что?
- Как ты думаешь, будет ли брат счастлив с Натальей?
- Как тебе сказать... вероятности все есть... Командовать будет она -
между нами таить это не для чего, - она умней его; но он славный человек
и любит ее от души. Чего же больше? Ведь вот мы друг друга любим и
счастливы, не правда ли?
Александра Павловна улыбнулась и стиснула руку Михайле Михайлычу.
-------------
В тот самый день, когда все, рассказанное нами, происходило в доме
Александры Павловны, - в одной из отдаленных губерний России тащилась, в
самый зной, по большой дороге, плохенькая рогожная кибитка, запряженная
тройкой обывательских лошадей. На облучке торчал, упираясь искоса ногами
в валек, седой мужичок в дырявом армяке и то и дело подергивал веревочными
вожжами и помахивал кнутиком; а в самой кибитке сидел, на тощем чемодане,
человек высокого роста в фуражке и старом запыленном плаще. То
был Рудин. Он сидел понурив голову и нахлобучив козырек фуражки на глаза.
Неровные толчки кибитки бросали его с стороны на сторону, он казался
совершенно бесчувственным, словно дремал. Наконец он выпрямился.
- Когда же это мы до станции доедем? - спросил он мужика, сидевшего
на облучке.
- А вот, батюшка, - заговорил мужик и еще сильнее задергал вожжами, -
как на взволочек взберемся, версты две останется, не боле... Ну, ты! думай...
Я тебе подумаю, - прибавил он тоненьким голосом, принимаясь стегать
правую пристяжную.
- Ты, кажется, очень плохо едешь, - заметил Рудин, - мы с самого утра
тащимся и никак доехать не можем. Ты бы хоть спел что-нибудь.
- Да что будешь делать, батюшка! Лошади, вы сами видите, заморенные...
опять жара. А петь мы не можем: мы не ямщики... Барашек, а барашек!воскликнул
вдруг мужичок, обращаясь к прохожему в бурой свитчонке и
стоптанных лаптишках, - посторонись, барашек.
- Вишь ты... кучер! - пробормотал ему вслед прохожий и остановился. -
Московская косточка! - прибавил он голосом, исполненным укоризны, тряхнул
головой и заковылял далее.
- Куда ты! - подхватил мужичок с расстановкой, дергая коренную, - ах
ты, лукавая! право, лукавая...
Измученные лошаденки кое-как доплелись, наконец, до почтового двора.
Рудин вылез из кибитки, расплатился с мужиком (который ему не поклонился
и деньги долго пошвыривал на ладони - знать, на водку мало досталось) и
сам внес чемодан в станционную комнату.
Один мой знакомый, много показавшийся на своем веку по России, сделал
замечание, что если в станционной комнате на стенах висят картинки,
изображающие сцены из "Кавказского пленника" или русских генералов, то
лошадей скоро достать можно; но если на картинках представлена жизнь известного
игрока Жоржа де Жермани, то путешественнику нечего надеяться на
быстрый отъезд: успеет он налюбоваться на закрученный кок, белый раскидной
жилет и чрезвычайно узкие и короткие панталоны игрока в молодости,
на его исступленную физиономию, когда он, будучи уже старцем, убивает,
высоко взмахнув стулом, в хижине с крутою крышей, своего сына. В комнате,
куда вошел Рудин, висели именно эти картины из "Тридцати лет, или
Жизни игрока". На крик его явился смотритель, заспанный (кстати - видел
ли кто-нибудь смотрителя не заспанного?), и, не выждав даже вопроса Рудина,
вялым голосом объявил, что лошадей нет.
- Как же вы говорите, что лошадей нет, - промолвил Рудин, - а даже не
знаете, куда я иду? Я сюда на обывательских приехал.
- У нас никуда лошадей нет, - отвечал смотритель. - А вы куда едете?
- В ...ск.
- Нет лошадей, - повторил смотритель и вышел вон.
Рудин с досадой приблизился к окну и бросил фуражку на стол. Он не
много изменился, но пожелтел в последние два года; серебряные нити заблистали
кой-где в кудрях, и глаза, все еще прекрасные, как будто потускнели;
мелкие морщины, следы горьких и тревожных чувств, легли около губ,
на щеках, на висках.
Платье на нем было изношенное и старое, и белья не виднелось нигде.
Пора его цветения, видимо, прошла: он, как выражаются садовники, пошел в
семя.
Он принялся читать надписи по стенам... известное развлечение скучающих
путешественников... вдруг дверь заскрипела, и вошел смотритель.
- Лошадей в ...ск нет и долго еще не будет, - заговорил он, - а вот в
...ов есть обратные.
- В ...ов? - промолвил Рудин. - Да помилуйте! это мне совсем не по
дороге. Я еду в Пензу, а ...ов лежит, кажется, в направлении к Тамбову.
- Что ж? вы из Тамбова можете тогда проехать, а не то из ...ова
как-нибудь свернете.
Рудин подумал.
- Ну, пожалуй, - проговорил он наконец, - велите закладывать лошадей.
Мне все равно; поеду в Тамбов.
Лошадей скоро подали. Рудин вынес свой чемоданчик, вылез на телегу,
сел, понурился попрежнему. Было что-то беспомощное и грустно-покорное в
его нагнутой фигуре... И тройка поплелась неторопливой рысью, отрывисто
позвякивая бубенчиками.
ЭПИЛОГ
Прошло еще несколько лет.
Был осенний холодный день. К крыльцу главной гостиницы губернского
города С...а подъехала дорожная коляска; из нее, слегка потягиваясь и
покряхтывая, вылез господин, еще не пожилой, но уже успевший приобресть
ту полноту в туловище, которую привыкли называть почтенной. Поднявшись
по лестнице во второй этаж, он остановился у входа в широкий коридор и,
не видя никого перед собою, громким голосом спросил себе нумер. Дверь
где-то стукнула, из-за низких ширмочек выскочил длинный лакей и пошел
вперед проворной, боковой походкой, мелькая в полутьме коридора глянцевитой
спиной и подвороченными рукавами. Войдя в нумер, проезжий тотчас
сбросил с себя шинель и шарф, сел на диван и, опершись в колени кулаками,
сперва поглядел кругом, как бы спросонья, потом велел позвать своего
слугу. Лакей сделал уклончивое движение и исчез. Проезжий этот был не
кто иной, как Лежнев. Рекрутский набор вызвал его из деревни в С...
Слуга Лежнева, малый молодой, курчавый и краснощекий, в серой шинели,
подпоясанной голубым кушачком, и мягких валенках, вошел в комнату.
- Ну вот, брат, мы и доехали, - промолвил Лежнев, - а ты все боялся,
что шина с колеса соскочит.
- Доехали! - возразил слуга, силясь улыбнуться через поднятый воротник
шинели, - а уж отчего эта шина не соскочила...
- Никого здесь нет? - раздался голос в коридоре.
Лежнев вздрогнул и стал прислушиваться.
- Эй! кто там? - повторил голос.
Лежнев встал, подошел к двери и быстро отворил ее.
Перед ним стоял человек высокого роста, почти совсем седой и сгорбленный,
в старом плисовом сюртуке с бронзовыми пуговицами. Лежнев узнал
его тотчас.
- Рудин! - воскликнул он с волнением.
Рудин обернулся. Он не мог разобрать черты Лежнева, стоявшего к свету
спиною, и с недоумением глядел на него.
- Вы меня не узнаете? - заговорил Лежнев.
- Михайло Михайлыч!- воскликнул Рудин и протянул руку, но смутился и
отвел ее было назад...
Лежнев поспешно ухватился за нее своими обеими.
- Войдите, войдите ко мне! - сказал он Рудину и ввел его в нумер.
- Как вы изменились! - произнес Лежнев, помолчав и невольно понизив
голос.
- Да, говорят! - возразил Рудин, блуждая по комнате взором. - Года...
А вот вы - ничего. Как здоровье Александры... вашей супруги?
- Благодарствуйте, хорошо. Но какими судьбами вы здесь?
- Я? Это долго рассказывать. Собственно, сюда я зашел случайно. Я искал
одного знакомого. Впрочем, я очень рад...
- Где вы обедаете?
- Я? Не знаю. Где-нибудь в трактире. Я должен сегодня же выехать отсюда.
- Должны?
Рудин значительно усмехнулся.
- Да-с, должен. Меня отправляют к себе в деревню на жительство.
- Пообедайте со мной.
Рудин в первый раз взглянул прямо в глаза Лежневу.
- Вы мне предлагаете с собой обедать? - проговорил он.
- Да, Рудин, по-старинному, по-товарищески. Хотите? Не ожидал я вас
встретить, и бог знает, когда мы увидимся опять. Не расстаться же нам с
вами так!
- Извольте, я согласен.
Лежнев пожал Рудину руку, кликнул слугу, заказал обед и велел поставить
в лед бутылку шампанского.
-------------
В течение обеда Лежнев и Рудин, как бы сговорившись, все толковали о
студенческом своем времени, припоминали многое и многих - мертвых и живых.
Сперва Рудин говорил неохотно, но он выпил несколько рюмок вина, и
кровь в нем разгорелась. Наконец лакей вынес последнее блюдо. Лежнев
встал, запер дверь и, вернувшись к столу, сел прямо напротив Рудина и
тихонько оперся подбородком на обе руки.
- Ну, теперь, - начал он, - рассказывайте-ка мне все, что с вами случилось
с тех пор, как я вас не видал.
Рудин посмотрел на Лежнева.
"Боже мой! - подумал опять Лежнев, - как он изменился, бедняк!"
Черты Рудина изменились мало, особенно с тех пор, как мы видели его
на станции, хотя печать приближающейся старости уже успела лечь на них;
но выражение их стало другое. Иначе глядели глаза; во всем существе его,
в движениях, то замедленных, то бессвязно порывистых, в похолодевшей,
как бы разбитой речи высказывалась усталость окончательная, тайная и тихая
скорбь, далеко различная от той полупритворной грусти, которою он
щеголял, бывало, как вообще щеголяет ею молодежь, исполненная надежд и
доверчивого самолюбия.
- Рассказать вам все, что со мною случилось? - заговорил он. - Всего
рассказать нельзя и не стоит... Маялся я много, скитался не одним телом
- душой скитался. В чем и в ком я не разочаровался, бог мой! с кем не
сближался! Да, с кем! - повторил Рудин, заметив, что Лежнев с каким-то
особенным участием посмотрел ему в лицо. - Сколько раз мои собственные
слова становились мне противными - не говорю уже в моих устах, но и в
устах людей, разделявших мои мнения! Сколько раз переходил я от раздражительности
ребенка к тупой бесчувственности лошади, которая уже и хвостом
не дрыгает, когда ее сечет кнут... Сколько раз я радовался, надеялся,
враждовал и унижался напрасно! Сколько раз вылетал соколом - и возвращался
ползком, как улитка, у которой раздавили раковину!.. Где не бывал
я, по каким дорогам не ходил!.. А дороги бывают грязные, - прибавил
Рудин и слегка отвернулся . - Вы знаете... - продолжал он...
- Послушайте, - перебил его Лежнев, - мы когда-то говорили "ты" друг
другу... Хочешь? возобновим старину... Выпьем на ты!
Рудин встрепенулся, приподнялся, а в глазах его промелькнуло что-то,
чего слово выразить не может.
- Выпьем, - сказал он, - спасибо тебе, брат, выпьем.
Лежнев и Рудин выпили по бокалу.
- Ты знаешь, - начал опять, с ударением на слове "ты" и с улыбкою,
Рудин, - во мне сидит какой-то червь, который грызет меня и гложет и не
даст мне успокоиться до конца. Он наталкивает меня на людей - они сперва
подвергаются моему влиянию, а потом...
Рудин провел рукой по воздуху.
- С тех пор, как я расстался с вами... с тобою, я переиспытал и переизведал
многое... Начинал я жить, принимался за новое раз двадцать - и
вот видишь!
- Выдержки в тебе не было, - проговорил, как бы про себя, Лежнев.
- Как ты говоришь, выдержки во мне не было!.. Строить я никогда ничего
не умел; да и мудрено, брат, строить, когда и почвы-то под ногами нету,
когда самому приходится собственный свой фундамент создавать! Всех
моих похождений, то есть, собственно говоря, всех моих неудач, я тебе
описывать не буду. Передам тебе два-три случая... те случаи из моей жизни,
когда, казалось, успех уже улыбался мне, или нет, когда я начинал
надеяться на успех - что не совсем одно и то же...
Рудин откинул назад свои седые и уже жидкие волосы тем самым движением
руки, какие он некогда отбрасывал свои темные и густые кудри.
- Ну, слушай, - начал он. - Сошелся я в Москве с одним довольно
странным господином. Он был очень богат и владел обширными поместьями;
не служил. Главная, единственная его страсть была любовь к науке, к науке
вообще. До сих пор я постигнуть не могу, почему эта страсть в нем
проявилась! Шла она к нему, как к корове седло. Сам он с усилием держался
на высоте ума и говорить почти не умел, только поводил выразительно
глазами и значительно покачивал головой. Я, брат, не встречал бездарнее
и бедней его природы... В Смоленской губернии есть такие места - песок и
больше ничего, да изредка трава, которую ни одно животное есть не станет.
Ничего ему в руки не давалось - все так и ползло от него прочь, подальше;
а он еще помешан был на том, чтобы все легкое делать трудным.
Если бы это зависело от его распоряжений, у него бы люди ели пятками,
право. Работал, писал и читал он неутомимо. Он ухаживал за наукой с какою-то
упрямой настойчивостью, с терпением страшным; самолюбие в нем было
огромное, и характер он имел железный. Он жил один и слыл чудаком. Я
познакомился с ним... ну, и понравился ему. Я, признаюсь, скоро его понял,
но рвение его меня тронуло. Притом, он владел такими средствами,
столько можно было через него сделать добра, принести пользы существенной...
Я поселился у него и уехал с ним, наконец, в его деревню. Планы,
брат, у меня были громадные: я мечтал о разных усовершенствованиях, нововведениях...
- Как у Ласунской, помнишь, - заметил Лежнев с добродушной улыбкой.
- Какое! там я знал, в душе, что из слов моих ничего не выйдет; а
тут... тут совсем другое поле раскрывалось передо мною... Я навез с собою
агрономических книг... правда, я до конца не прочел ни одной... ну,
и приступил к делу. Сначала оно не пошло, как я и ожидал, а потом оно
как будто и пошло. Мой новый друг все помалчивал да посматривал, не мешал
мне, то есть до известной степени не мешал мне. Он принимал мои
предложения и исполнял их, но с упорством, туго, с тайной недоверчивостью,
и все гнул на свое. Он чрезвычайно дорожил каждой своей мыслью.
Взберется на нее с усилием, как божия коровка на конец былинки, и сидит,
сидит на ней, все как будто крылья расправляет и полететь собирается - и
вдруг свалится, и опять полезет ... Не удивляйся всем этим сравнениям.
Они еще тогда накипели у меня на душе. Так я вот и бился года два. Дело
подвигалось плохо, несмотря на все мои хлопоты. Начал я уставать, приятель
мой надоедал мне, я стал язвить его, он давил меня, словно перина;
недоверчивость его перешла в глухое раздражение, неприязненное чувство
охватывало нас обоих, мы уже не могли говорить ни о чем; он исподтишка,
но беспрестанно старался доказать мне, что не подчиняется моему влиянию;
распоряжения мои либо искажались, либо отменялись вовсе... Я заметил,
наконец, что состою у господина помещика в качестве приживальщика по
части умственных упражнений. Горько мне стало тратить попусту время и
силы, горько почувствовать, что я опять и опять обманулся в своих ожиданиях.
Я знал очень хорошо, что' я терял, уезжая; но я не мог сладить с
собой и в один день, вследствие тяжелой и возмутительной сцены, которой
я был свидетелем и которая показала мне моего приятеля со стороны уже
слишком невыгодной, я рассорился с ним окончательно и уехал, бросил барича-педанта,
вылепленного из степной муки с примесью немецкой патоки...
- То есть бросил насущный кусок хлеба, - проговорил Лежнев и положил
обе руки на плечи Рудину.
- Да, и очутился опять легок и гол в пустом пространстве. Лети, мол,
куда хочешь... Эх, выпьем!
- За твое здоровье!- промолвил Лежнев, приподнялся и поцеловал Рудина
в лоб. - За твое здоровье и в память Покорского... Он также умел остаться
нищим.
- Вот тебе и нумер первый моих похождений, - начал спустя немного Рудин.
- Продолжать, что ли?
- Продолжай, пожалуйста.
- Эх! да говорить-то не хочется. Устал я говорить, брат... Ну, однако,
так и быть. Потолкавшись еще по разным местам... кстати, я бы мог
рассказать тебе, как я попал было в секретари к благонамеренному сановному
лицу и что из этого вышло; но это завело бы нас слишком далеко...
Потолкавшись по разным местам, я решился сделаться, наконец... не смейся,
пожалуйста... деловым человеком, практическим. Случай такой вышел: я
сошелся с одним... ты, может быть, слыхал о нем... с одним Курбеевым...
нет?
- Нет, не слыхал. Но, помилуй, Рудин, как же ты, с своим умом, не догадался,
что твое дело не в том состоит, чтобы быть... извини за каламбур...
деловым человеком?
- Знаю, брат, что не в том; а впрочем, в чем оно состоит-то?.. Но если
б ты видел Курбеева! Ты, пожалуйста, не воображай его себе каким-нибудь
пустым болтуном. Говорят, я был красноречив когда-то. Я перед ним
просто ничего не значу. Это был человек удивительно ученый, знающий, голова,
творческая, брат, голова в деле промышленности и предприятий торговых.
Проекты самые смелые, самые неожиданные так и кипели у него на
уме. Мы соединились с ним и решились употребить свои силы на общеполезное
дело...
- На какое, позволь узнать?
Рудин опустил глаза.
- Ты засмеешься.
- Почему же? Нет, не засмеюсь.
- Мы решились одну реку в К...ой губернии превратить в судоходную, -
проговорил Рудин с неловкой улыбкой.
- Вот как! Стало быть, этот Курбеев капиталист?
- Он был беднее меня, - возразил Рудин и тихо поникнул своей седой
головой.
Лежнев захохотал, но вдруг остановился и взял за руку Рудина.
- Извини меня, брат, пожалуйста, - заговорил он, - но я этого никак
не ожидал. Ну, что ж, это предприятие ваше так и осталось на бумаге?
- Не совсем. Начало исполнения было. Мы наняли работников... ну, и
приступили. Но тут встретились различные препятствия. Во-первых, владельцы
мельниц никак не хотели понять нас, да сверх того, мы с водой без
машины справиться не могли, а на машину не хватило денег. Шесть месяцев
прожили мы в землянках. Курбеев одним хлебом питался, я тоже недоедал.
Впрочем, я об этом не сожалею: природа там удивительная. Мы бились, бились,
уговаривали купцов, письма писали, циркуляры. Кончилось тем, что я
последний грош свой добил на этом проекте.
- Ну! - заметил Лежнев, - я думаю, добить твой последний грош было не
мудрено.
- Не мудрено, точно.
Рудин глянул в окно.
- А проект, ей-богу, был недурен и мог бы принесть огромные выгоды.
- Куда же Курбеев этот делся? - спросил Лежнев.
- Он? он в Сибири теперь, золотопромышленником сделался. И ты увидишь,
он себе составит состояние; он не пропадет.
- Может быть; но ты вот уж наверное состояния себе не составишь.
- Я? Что делать! Впрочем, я знаю, я всегда в глазах твоих был пустым
человеком.
- Ты? Полно, брат!.. Было время, точно, когда мне в глаза бросались
одни твои темные стороны; но теперь, поверь мне, я научился ценить тебя.
Ты себе состояния не составишь... Да я люблю тебя за это... помилуй!
Рудин слабо усмехнулся.
- В самом деле?
- Я уважаю тебя за это! - повторил Лежнев, - понимаешь ли ты меня?
Оба помолчали.
- Что ж, переходить к нумеру третьему? - спросил Рудин.
- Сделай одолжение.
- Изволь. Нумер третий и последний. С этим нумером я только теперь
разделался. Но не наскучил ли я тебе?
- Говори, говори.
- Вот видишь ли, - начал Рудин, - я однажды подумал на досуге... досуга-то
у меня всегда много было... я подумал: сведений у меня довольно,
желания добра... Послушай, ведь и ты не станешь отрицать во мне желания
добра?
- Еще бы!
- На других всех пунктах я более или менее срезался... отчего бы мне
не сделаться педагогом, или, говоря попросту, учителем... чем так жить
даром...
Рудин остановился и вздохнул.
- Чем жить даром, не лучше ли постараться передать другим, что я
знаю: может быть, они извлекут из моих познаний хотя некоторую пользу.
Способности мои недюжинные же, наконец, языком я владею... Вот я и решился
посвятить себя этому новому делу. Хлопотно мне было достать место;
частных уроков давать я не хотел; в низших училищах мне делать было нечего.
Наконец мне удалось достать место преподавателя в здешней гимназии.
- Преподавателя - чего? - спросил Лежнев.
- Преподавателя русской словесности. Скажу тебе, ни за одно дело не
принимался я с таким жаром, как за это. Мысль действовать на юношество
меня воодушевила. Три недели просидел я над составлением вступительной
лекции.
- Ее нет у тебя? - перебил Лежнев.
- Нет: затерялась куда-то. Она вышла недурна и понравилась. Как теперь
вижу лица моих слушателей, - лица добрые, молодые, с выражением
чистосердечного внимания, участия, даже изумления. Взошел я на кафедру,
прочел лекцию в лихорадке; я думал, ее хватит на час с лишком, а я ее в
двадцать минут кончил. Инспектор тут же сидел - сухой старик в серебряных
очках и коротком парике, - он изредка наклонял голову в мою сторону.
Когда я кончил и соскочил с кресел, он мне сказал: "Хорошо-с, только высоко
немножко, темновато, да и о самом предмете мало сказано". А гимназисты
с уважением проводили меня взорами... право. Ведь вот чем драгоценна
молодежь! Вторую лекцию я принес написанную, и третью тоже... потом
я стал импровизировать.
- И имел успех? - спросил Лежнев.
- Имел большой успех. Слушатели приходили толпами. Я им передавал
все, что у меня было в душе. Между ними было три-четыре мальчика
действительно замечательных; остальные меня понимали плохо. Впрочем,
сознаться надо, что и те, которые меня понимали, иногда смущали меня
своими вопросами. Но я не унывал. Любить-то меня все любили; я на репетициях
ставил полные баллы всем. Но тут началась против меня интрига...
или нет! никакой интриги не было, а я просто попал не в свою сферу. Я
стеснял других, и меня теснили. Я читал гимназистам, как и студентам не
всегда читают; слушатели мои выносили мало из моих лекций... факты я сам
знал плохо. Притом я не удовлетворялся кругом действий, который был мне
назначен... уж это, ты знаешь, моя слабость. Я хотел коренных преобразований,
и, клянусь тебе, эти преобразования были и дельны и легки. Я надеялся
провести их через директора, доброго и честного человека, на которого
я сначала имел влияние. Его жена мне помогала. Я, брат, в жизни
своей не много встречал таких женщин. Ей уже было лет под сорок; но она
верила в добро, любила все прекрасное, как пятнадцатилетняя девушка, и
не боялась высказывать свои убеждения перед кем бы то ни было. Я никогда
не забуду ее благородной восторженности и чистоты. По ее совету я написал
было план... Но тут под меня подкопались, очернили меня перед ней.
Особенно повредил мне учитель математики, маленький человек, острый,
желчный и ни во что не веривший, вроде Пигасова, только гораздо дельнее
его... Кстати, что Пигасов, жив?
- Жив и, вообрази, женился на мещанке, которая, говорят, его бьет.
- Поделом! Ну, а Наталья Алексеевна здорова?
- Да.
- Счастлива?
- Да.
Рудин помолчал.
- О чем, бишь, я говорил... да! об учителе математики. Он меня возненавидел,
сравнивал мои лекции с фейерверком, подхватывал на лету каждое
не совсем ясное выражение, раз даже сбил меня на каком-то памятнике ХVI
века... а главное, он заподозрил мои намерения; последний мой мыльный
пузырь наткнулся на него, как на булавку, и лопнул. Инспектор, с которым
я сразу не поладил, восстановил против меня директора; вышла сцена, я не
хотел уступить, погорячился, дело дошло до сведения начальства; я принужден
был выйти в отставку. Я этим не ограничился, я хотел показать,
что со мной нельзя поступить так... но со мной можно было поступить, как
угодно... Я теперь должен выехать отсюда.
Наступило молчание. Оба приятеля сидели, понурив головы.
Первый заговорил Рудин.
- Да, брат, - начал он, - я теперь могу сказать с Кольцовым: "До чего
ты, моя молодость, довела меня, домыкала, что уж шагу ступить некуда..."
И между тем неужели я ни на что не был годен, неужели для меня так-таки
нет дела на земле? Часто я ставил себе этот вопрос, и, как я ни старался
себя унизить в собственных глазах, не мог же я не чувствовать в себе
присутствия сил, не всем людям данных! Отчего же эти силы остаются бесплодными?
И вот еще что: помнишь, когда мы с тобой были за границей, я
был тогда самонадеян и ложен... Точно, я тогда ясно не сознавал, чего я
хотел, я упивался словами и верил в призраки; но теперь, клянусь тебе, я
могу громко, передо всеми высказать все, чего я желаю. Мне решительно
скрывать нечего: я вполне, и в самой сущности слова, человек благонамеренный;
я смиряюсь, хочу примениться к обстоятельствам, хочу малого, хочу
достигнуть цели близкой, принести хотя ничтожную пользу. Нет! не удается!
Что это значит? Что мешает мне жить и действовать, как другие?.. Я
только об этом теперь и мечтаю. Но едва успею я войти в определенное положение,
остановиться на известной точке, судьба так и сопрет меня с нее
долой... Я стал бояться ее - моей судьбы... Отчего все это? Разреши мне
эту загадку!
- Загадку! - повторил Лежнев. - Да, это правда. Ты и для меня был
всегда загадкой. Даже в молодости, когда, бывало, после какой-нибудь мелочной
выходки, ты вдруг заговоришь так, что сердце дрогнет, а там опять
начнешь... ну, ты знаешь, что я хочу сказать... даже тогда я тебя не понимал:
оттого-то я разлюбил тебя... Сил в тебе так много, стремление к
идеалу такое неутомимое...
- Слова, все слова! дел не было! - прервал Рудин.
- Дел не было! Какие же дела...
- Какие дела? Слепую бабку и все ее семейство своими трудами прокормить,
как, помнишь, Пряженцев... Вот тебе и дело.
- Да; но доброе слово - тоже дело.
Рудин посмотрел молча на Лежнева и тихо покачал головой.
Лежнев хотел было что-то сказать и провел рукой по лицу.
- Итак, ты едешь в деревню? - спросил он наконец.
- В деревню.
- Да разве у тебя осталась деревня?
- Там что-то такое осталось. Две души
Закладка в соц.сетях
