Жанр: Классика
Новь
... часов Нежданов сошел вниз к обеду, возвещенному даже не
звуком колокола, а протяжным завываньем китайского "гонга". Все общество уже
собралось в столовой. Сипягин снова его приветствовал с высоты своего
галстука и указал ему место за столом между Анной Захаровной и Колей. Анна
Захаровна была перезрелая дева, сестра покойного старика Сипягина; от нее
попахивало камфарой, как от залежалого платья, и вид она имела беспокойный и
унылый. Она исполняла в доме роль Колиного дядьки или гувернера; ее
сморщенное лицо выказало неудовольствие, когда Нежданова посадили между ею и
ее питомцем. Коля сбоку поглядывал на своего нового соседа; умный мальчик
скоро догадался, что учителю неловко, что он конфузится: он же не поднимал
глаз и почти ничего не ел. Коле это понравилось: он до тех пор боялся, как
бы учитель не оказался строгим и сердитым. Валентина Михайловна тоже
поглядывала на Нежданова.
"Он смотрит студентом, - думалось ей, - и в свете он не живал, но лицо
у него интересное, и оригинальный цвет волос, как у того апостола, которого
старые итальянские мастера всегда писали рыжим, и руки чистые". Впрочем, все
за столом поглядывали на Нежданова и как бы щадили его, оставляя его в покое
на первых порах; он это чувствовал, и был этим доволен, и в то же время
почему-то злился. Разговор за столом вели Калломейцев и Сипягин. Речь шла о
земстве, о губернаторе, о дорожной повинности, о выкупных сделках, об общих
петербургских и московских знакомых, о только что входившем в силу лицее
г-на Каткова, о трудности достать рабочих, о штрафах и потравах, а также о
Бисмарке, о войне 66-го года и о Наполеоне III, которого Калломейцев
величал молодцом. Юный камер-юнкер высказывал мнения весьма ретроградные; он
договорился наконец до того, что привел, правда в виде шутки, тост одного
знакомого ему барина за некоторым именинным банкетом: "Пью за единственные
принципы, которые признаю, - воскликнул этот разгоряченный помещик, - за
кнут и за Редерер!"
Валентина Михайловна наморщила брови и заметила, что эта цитата - de
tres mauvais gout.. Сипягин выражал, напротив, мнения весьма либеральные;
вежливо и несколько небрежно опровергал Калломейцева; даже подтрунивал над
ним.
- Ваши страхи насчет эмансипации, любезный Семен Петрович, - сказал он
ему между прочим, - напоминают мне записку, которую наш почтеннейший и
добрейший Алексей Иваныч Тверитинов подал в тысяча восемьсот шестидесятом
году и которую он всюду читал по петербургским салонам. Особенно хороша была
там одна фраза о том, как наш освобожденный мужик непременно пойдет, с
факелом в руке, по лицу всего отечества. Надо было видеть, как наш милый
Алексей Иванович, надувая щечки и тараща глазенки, произносил своим
младенческим ротиком: "Ффакел! ффакел! пойдет с ффакелом!" Ну, вот
совершилась эмансипация... Где же мужик с факелом?
- Тверитинов, - возразил сумрачным тоном Калломейцев, - ошибся только в
том, что не мужики пойдут с факелами, а другие.
При этих словах Нежданов, который до того мгновения почти не замечал
Марианны - она сидела от него наискось, - вдруг переглянулся с нею и тотчас
почувствовал, что они оба, эта угрюмая девушка и он, - одних убеждений и
одного пошиба. Она не произвела никакого впечатления на него, когда Сипягин
представил его ей; почему же он теперь переглянулся именно с нею? Он тут же
поставил себе вопрос: не стыдно ли, не позорно ли сидеть и слушать
подобные мнения, и не протестовать и давать своим молчаньем повод думать,
что сам их разделяешь? Нежданов вторично глянул на Марианну, и ему
показалось, что он в ее глазах прочел ответ на свой вопрос: "Погоди, мол;
теперь еще не время... не стоит... после; всегда успеешь..."
Ему приятно было думать, что она его понимает. Он опять прислушался к
разговору. Валентина Михайловна сменила своего мужа и высказывалась еще
свободнее, еще радикальнее, нежели он. Она не постигала, "решительно не
пос... ти... га... ла", как человек образованный и молодой может
придерживаться такой застарелой рутины!
- Впрочем, - прибавила она, - я уверена, что вы это говорите только
так, ддя красного словца! Что же касается до вас, Алексей Дмитрич, -
обратилась она с любезной улыбкой к Нежданову (он внутренно изумился тому,
что его имя и отчество были ей известны), - я знаю, вы не разделяете
опасений Семена Петровича: мне Борис передал ваши беседы с ним во время
дороги.
Нежданов покраснел, склонился над тарелкой и пробормотал что-то
невнятное: он не то чтобы оробел, а не привык он перекидываться речами с
такими блестящими особами. Сипягина продолжала улыбаться ему; муж
покровительственно поддакивал ей... Зато Калломейцев воткнул, не спеша, свое
круглое стеклышко между бровью и носом и уставился на студентика, который
осмеливается не разделять его "опасений". Ну, этим смутить Нежданова было
трудно; напротив: он тотчас выпрямился и уставился в свою очередь на
великосветского чиновника - и так же внезапно, как почувствовал в Марианне
товарища, он в Калломейцеве почувствовал врага! И Калломейцев это
почувствовал; выронил стеклышко, отвернулся и попытался усмехнуться... но
ничего не вышло; одна Анна Захаровна, тайно благоговевшая перед ним,
мысленно стала на его сторону и еще более вознегодовала на непрошеного
соседа, отделившего ее от Коли.
Вскоре затем обед кончился. Общество перешло на террасу пить кофе;
Сипягин и Калломейцев закурили сигары. Сипягин предложил было одну настоящую
регалию Нежданову, но тот отказался.
- Ах, да! - воскликнул Сипягин, - я и забыл: вы курите только свои
папиросы!
- Странный вкус, - заметил сквозь зубы Калломевцев.
Нежданов чуть не вспылил. "Разницу между регалией и папиросой я очень
хорошо знаю, но я одолжаться не хочу", - чуть не сорвалось у него с языка...
Однако он удержался; но тут же занес эту вторую дерзость своему врагу в
"дебет".
- Марианна! - вдруг громким голосом промолвила Сипягина, - ты не
церемонься перед новым лицом... кури с богом свою пахитоску. Тем более, -
прибавила она, обращаясь к Нежданову, - что, я слышала, в вашем обществе все
барышни курят?
- Точно так-с, - отвечал сухо Нежданов. То было первое слово, сказанное
им Сипягиной.
- А я вот не курю, продолжала она, ласково прищурив свои бархатные
глаза... - Отстала от века.
Марианна медлительно и обстоятельно, словно назло тетке, достала
пахитоску, коробочку со спичками и начала курить. Нежданов тоже закурил
папиросу, позаимствовав огня у Марианны.
Вечер стоял чудесный. Коля с Анной Захаровной отправились в сад;
остальное общество оставалось еще около часа на террасе, наслаждаясь
воздухом. Беседа шла довольно оживленная... Калломейцев нападал на
литературу; Сипягин и тут явился либералом, отстаивал ее независимость,
доказывал ее пользу, упомянул даже о Шатобриане и о том, что император
Александр Павлович пожаловал ему орден св. Андрея Первозванного! Нежданов не
вмешивался в это словопрение; Сипягина посматривала на него с таким
выражением, как будто, с одной стороны, она одобряла его скромную
воздержность, а с другой - немного удивлялась ей.
К чаю все перешли в гостиную.
- У нас, Алексей Дмитрич, - сказал Сипягин Нежданову, - такая скверная
привычка: по вечерам мы играем в карты, да еще в запрещенную игру - в
стуколку ... представьте! Я вас не приглашаю... но, впрочем, Марианна будет
так добра, сыграет нам что-нибудь на фортепиано. Вы ведь, надеюсь, любите
музыку, а? - И, не дожидаясь ответа, Сипягин взял в руки колоду карт.
Марианна села за фортепиано и сыграла, ни хорошо ни худо, несколько "песен
без слов" Мендельсона. "Charmant! Charmant quel touche!" - закричал издали,
словно ошпаренный, Калломейцев; но восклицание это было им пущено более из
вежливости, да и Нежданов, несмотря на надежду, выраженную Сипягиным,
никакого пристрастия к музыке не имел.
Между тем Сипягин с женой, Калломейцев, Анна Захаровна уселись за
карты... Коля пришел проститься и, получив благословение от родителей да
большой стакан молока вместо чаю, отправился спать; отец крикнул ему вслед,
что завтра же он начнет свои уроки с Алексеем Дмитричем. Немного спустя
увидав, что Нежданов торчит без дела посреди комнаты и напряженно
переворачивает листы фотографического альбома, Сипягин сказал ему, чтоб он
не стеснялся и шел бы к себе отдохнуть, так как он, вероятно, устал после
дороги; что у них в доме главный девиз - свобода!
Нежданов воспользовался данным позволением и, раскланявшись со всеми,
пошел вон; в дверях он столкнулся с Марианной и, снова заглянув ей в глаза,
снова убедился, что будет с ней как товарищ, хотя она не только не
улыбнулась ему, но даже нахмурила брови. Он нашел комнату свою всю
наполненную душистой свежестью: окна оставались открытыми целый день. В
саду, прямо против его окна, коротко и звучно щелкал соловей; ночное небо
тускло и тепло краснело над округленными верхушками лип: то готовилась
выплыть луна. Нежданов зажег свечку; ночные серые бабочки так и посыпались
из темного сада и пошли на огонь, кружась и толкаясь, а ветер их отдувал и
колебал сине-желтое пламя свечи.
"Странное дело! - думал Нежданов, уже лежа в постели. - Хозяева - люди,
кажется, хорошие, либеральные, даже гуманные... а томно что-то на душе.
Камергер... камер-юнкер... Ну, утро вечера мудренее... Сентиментальничать
нечего".
Но в это мгновенье в саду сторож настойчиво и громко застучал в доску и
раздался протяжный крик: "Слуша... а... ай!"
- Примеча... а... й! - отозвался другой заунывный голос.
- Фу ты, боже мой! точно в крепости!
VIII
Нежданов проснулся рано и, не дожидаясь появления слуги, оделся и сошел
в сад. Очень он был велик и красив, этот сад, и содержался в отличном
порядке: нанятые работники скребли лопатами дорожки; в яркой зелени кустов
мелькали красные платки на головах крестьянских девушек, вооруженных
граблями. Нежданов добрался до пруда; утренний туман с него слетел, но он
еще дымился местами - в тенистых излучинах берегов. Невысокое солнце било
розовым светом по шелковистому свинцу его широкой глади. Человек пять
плотников возилось около плота; тут же колыхалась, слабо переваливаясь с
боку на бок и пуская от себя легкую рябь по воде, новая раскрашенная лодка.
Людские голоса звучали редко и сдержанно: ото всего веяло утром, тишиной и
споростью утренней работы, веяло порядком и правильностью установленной
жизни. И вот, на повороте аллеи, Нежданову предстало само олицетворение
порядка и правильности - предстал Сипягин.
На нем был сюртук горохового цвета, вроде шлафрока, и пестрый картуз;
он опирался на английскую бамбуковую трость, и только что выбритое лицо его
дышало довольством; он шел осматривать свое хозяйство. Сипягин приветливо
поздоровался с Неждановым.
- Ага! - воскликнул он, - я вижу, вы из молодых, да ранний! (Он,
вероятно, хотел этой не совсем уместншй поговоркой выразить свое одобрение
Нежданову за то, что тот, так же как и он сам, недолго оставался в постели.)
Мы в восемь часов пьем общий чай в столовой, а в двенадцать завтракаем; в
десять часов вы дадите Коле ваш первый урок в русском языке, а в два - в
истории. Завтра, девятого мая, он именинник и уроков не будет; но сегодня
прошу начать!
Нежданов наклонил голову, а Сипягин простился с ним на французский
манер, несколько раз сряду быстро поднеся руку к собственным губам и носу, и
пошел далее, бойко размахивая тростью и посвистывая - вовсе не как важный
чиновник или сановник, а как добрый русский country-gentleman. До восьми
часов Нежданов оставался в саду, наслаждаясь тенью старых деревьев,
свежестью воздуха, пением птиц; завывания гонга призвали его в дом - и он
нашел все общество в столовой. Валентина Михайловна очень ласково обошлась с
ним; в утреннем туалете она показалась ему совершенной красавицей. Лицо
Марианны выражало обычную сосредоточенность и суровость. Ровно в десять
часов произошел первый урок в присутствии Валентины Михайловны: она сперва
осведомилась у Нежданова, не будет ли она мешать, и все время очень скромно
держала себя. Коля оказался мальчиком понятливым; после неизбежных первых
колебаний и неловкостей урок сошел благополучно. Валентина Михайловна
осталась, по-видимому, весьма довольна Неждановым и несколько раз приветливо
заговаривала с ним. Он упирался... но не слишком. Валентина Михайловна
присутствовала также на втором уроке - из русской истории. Она с улыбкой
объявила, что по этому предмету нуждается в наставнике не хуже самого Коли,
и так же чинно и тихо держала себя, как в течение первого урока. От двух до
пяти Нежданов сидел у себя в комнате, писал письма в Петербург - и
чувствовал себя... так себе: скуки не было, не было и тоски; натянутые нервы
понемножку смягчались. Они напряглись снова во время обеда, хотя Калломейцев
отсутствовал и ласковая предупредительность хозяйки не изменялась; но самая
эта предупредительность несколько сердила Нежданова. К тому же его соседка,
старая девица Анна Захаровна, явно враждовала и дулась, а Марианна
продолжала серьезничать, и самый Коля уже слишком бесцеремонно толкал его
ногами. Сипягин также казался не в духе. Он был очень недоволен управляющим
своей писчебумажной фабрики, немцем, которого нанял за большие деньги.
Сипягин принялся бранить вообще всех немцев, причем объявил, что он до
некоторой степени славянофил, хоть и не фанатик, и упомянул об одном молодом
русском, некоем Соломине, который, по слухам, на отличную ногу поставил
фабрику соседа-купца; очень ему хотелось познакомиться с этим Соломиным.
К вечеру приехал Калломейцев, имение которого находилось всего в десяти
верстах от "Аржаного" - так называлась деревня Сипягина. Приехал также
мировой посредник, помещик из числа тех, которых столь метко
охарактеризовал Лермонтов двумя известными стихами:
Весь спрятан в галстук, фрак до пят...
Усы, дискант - и мутный взгляд.
Приехал другой сосед, с унылым, беззубым лицом, но чрезвычайно чисто
одетый; приехал уездный доктор, весьма плохой врач, любивший щеголять
учеными терминами: он уверял, например, что предпочитает Кукольника
Пушкину, потому что в Кукольнике много "протоплазмы". Сели играть в
стуколку. Нежданов удалился к себе в комнату - и за полночь читал и писал.
На следующий денъ, 9-го мая, были Колины именины.
Целым домом, в трех открытых колясках с лакеями на запятках,
отправились "господа" к обедне в церковь, а до нее и четверти версты не
было. Все произошло очень парадно и пышно. Сипягин возложил на себя ленту;
Валентина Михайловна оделась в прелестное парижское платье
бледно-сиреневого цвета и в церкви, во время обедни, молилась по крошечной
книжечке, переплетенной в малиновый бархат; книжечка эта смущала иных
стариков; один из них не воздержался и спросил у своего соседа: "Что это
она, прости господи, колдует, что ли?" Благовоние цветов, наполнявших
церковь, сливалось с сильным запахом новых насеренных армяков, дегтярных
сапогов и котов - и над теми и другими испарениями удушливо-приятно царил
ладан. Дьячки и пономари на клиросах пели удивительно старательно. С помощью
присоединившихся к ним фабричных они покусились даже на концерт! Была
минута, когда всем присутствовавшим стало несколько... жутко. Теноровый
голос (он принадлежал фабричному Климу, человеку в злейшей чахотке) выводил
один, без всякой поддержки, хроматические минорные и бемольные тоны; они
были ужасны, эти тоны, но оборвись они - и весь концерт немедленно бы
провалился ... Однако дело... ничего... обошлось. Отец Киприан, священник
самой почтенной наружности, с набедренником и камилавкой, произнес проповедь
весьма поучительную, по тетрадке; к сожалению, старательный батюшка счел за
нужное привести имена какие-то премудреных ассирийких царей, чем весьма себя
затруднил в прононсе - и хотя выказал некоторую ученость, однако вспотел же
сильно! Нежданов, давно не бывавший в церкви, забился в уголок между бабами:
они только изредка косились на него, истово крестясь, низко кланяясь и
степенно утирая носы своих малюток; зато крестьянские девочки, в новых
армячонках, с поднизями на лбах, и мальчики, в подпоясанных рубашонках с
расшитыми оплечьями и красными ластовицами, внимательно оглядывали нового
богомольца, повернувшись прямо к нему лицом... И Нежданов смотрел на них и
думал - разные думы.
После обедни, длившейся весьма долго, - молебен Николаю-чудотворцу, как
известно, едва ли не самый продолжительный из всех молебнов православной
церкви, - все духовенство, по приглашению Сипягина, двинулось к господскому
дому и, совершив еще несколько приличных случаю обрядов, окропив даже
комнаты святой водой, получило обильный завтрак, в течение которого велись
обычные, благонадежные, но несколько утомительные разговоры. И хозяин и
хозяйка - хотя в этот час дня никогда не завтракали - однако тут и прикусили
и пригубили. Сипягин даже рассказал анекдот, вполне пристойный, но
смехотворный, что, при его красной ленте и сановитости, произвело
впечатление, можно сказать, отрадное, а в отце Киприане возбудило чувство и
благодарности и удивления. В "отместку", а также для того, чтоб показать,
что и он при случае может сообщить нечто любознательное, отец Киприан
рассказал о своем разговоре с архиереем, когда тот, объезжая епархию, вызвал
всех священников уезда к себе в город, в монастырь. - "Он у нас
строгий-престрогий, - уверял отец Киприан, - сперва расспросит о природе, о
порядках, а потом экзамен делает ... Обратился он тоже ко мне. - Твой какой
храмовой праздник? - Спаса преображения, говорю. - А тропарь на этот день
знаешь? - Еще бы не знать! - Пой! - Ну, я сейчас: "Преобразился еси на горе,
Христе боже наш..." - Стой! Что есть преображение и как надо его понимать ?
- Одно слово, говорю: хотел Христос ученикам славу свою показать! - Хорошо,
говорит; вот тебе от меня образок на память. Я ему в ноги. Благодарю, мол,
владыко!.. - Так я от него не тощ вышел". - Я имею честь лично знать
преосвященного, - с важностью заметил Сипягин. - Достойнейший пастырь! -
Достойнейший! - подтвердил и отец Киприан. - Благочинным напрасно только
слишком доверяется... Валентина Михайловна упомянула о крестьянской школе и
указала при этом на Марианну как на будущую учительницу; диакон (ему был
поручен надзор над школой) - человек атлетического сложения и с длинной
волнистой косою, смутно напоминавшей расчесанный хвост орловского рысака, -
хотел было выразить свое одобрение; но, не сообразив силы своей гортани, так
густо крякнул, что и сам оробел, и других испугал. После этого духовенство
скоро удалилось.
Коля, в своей новой курточке с золотыми пуговками, был героем дня: ему
делали подарки, его поздравляли, целовали ему руки и с переднего крыльца, и
с заднего - фабричные, дворовые, старухи и девки; мужики, те больше по
старой крепостной памяти гудели перед домом вокруг столов, уставленных
пирогами и штофами с водкой. Коля и стыдился, и радовался, и гордился, и
робел, и ластился к родителям, и выбегал из комнаты; а за обедом Сипягин
велел подать шампанского - и, прежде чем выпить за здоровье сына, произнес
спич. Он говорил о том, что значит "служить земле", и по какой дороге он
желал бы, чтобы пошел его Николай (он именно так его назвал), и чего вправе
ожидать от него: во-первых, семья; во-вторых, сословие, общество; в-третьих,
народ - да, милостивые государи, народ, - и в-четвертых, - правительство!
Постепенно возвышаясь, Сипягин достиг наконец истинного красноречия, причем,
наподобие Роберта Пиля, закладывал руку за фалду фрака; пришел в умиление от
слова "наука" и кончил свой спич латинским восклицанием: Laboremus!, которое
тут же перевел на русский язык. Коля с бокалом в руке отправился вдоль стола
благодарить отца и целоваться со всеми.
Нежданову опять пришлось поменяться взглядами с Марианной... Оба они,
вероятно, ощущали одно и то же... Но друг с другом они не говорили. Впрочем,
Нежданову все, что он видел, казалось более смешным и даже занимательным,
нежели досадным или противным, а любезная хозяйка, Валентина Михайловна,
являлась ему умной женщиной, которая знает, что разыгрывает роль, и в то же
время тайно радуется, что есть другое лицо, тоже умное и догадливое, которое
ее постигает ...Нежданов, вероятно, сам не подозревал, до какой степени его
самолюбие было польщено ее обхождением с ним. На следующий день уроки
возобновились, и жизнь побежала обычной колеей.
Неделя прошла незаметно... О том, что испытал, что передумал Нежданов,
лучше всего может дать понятие отрывок из его письма к некоему Силину,
бывшему его товарищу по гимназии и лучшему его другу. Силин этот жил не в
Петербурге, а в отдаленном губернском городе, у зажиточного родственника, от
которого зависел вполне. Положение его определилось так, что ему нечего было
и думать когда-нибудь вырваться оттуда; человек он был немощный, робкий и
недальний, но замечательно чистой души. Политикой он не занимался, почитывал
кое-какие книжки, играл от скуки на флейте и боялся барышень. Силин страстно
любил Нежданова - сердце у него было вообще привязчивое. Ни перед кем
Нежданов так беззаветно не высказывался, как перед Владимиром Силиным; когда
он писал к нему, ему всегда казалось, что он беседует с существом близким и
знакомым - но жильцом другого мира, или с собственной совестью. Нежданов не
мог даже представить себе, как бы он снова зажил с Силиным по-товарищески, в
одном городе... Он, вероятно, тотчас охладел бы к нему: очень мало было у
них общего; но писал он к нему охотно и много - и вполне откровенно. С
другими он - на бумаге, по крайней мере - все как будто фальшивил или
рисовался; с Силиным - никогда!
Плохо владея пером, Силин отвечал мало, короткими неловкими фразами; но
Нежданов и не нуждался в пространных ответах: он знал и без того, что друг
его поглощает каждое его слово, как дорожная пыль брызги дождя, хранит его
тайны, как святьню, и, затерянный в глухом и безвыходном уединении, только и
живет, что его жизнью. Никому в свете Нежданов не говорил о своих сношениях
с ним и дорожил ими чрезвычайно.
"Ну, дружище, чистый Владимир! - так писал он ему, он всегда называл
его чистым, и недаром! - поздравь меня: попал я на подножный корм и могу
теперь отдохнуть и собраться с силами. Я живу на кондиции у богатого
сановника Сипягина, учу его сынишку, ем чудесно (я в жизни так не едал!),
сплю крепко, гуляю всласть по прекрасным окресностям - а главное: вышел на
время из-под опеки петербургских друзей; и хоть сначала скука грызла лихо,
но теперь как будто легче стало. Вскорости придется надеть известную тебе
лямку, то есть полезть в кузов, так как я назвался груздем (меня,
собственно, затем и отпустили сюда); но пока я могу жить драгоценной
животной жизнью, расти в брюхо - и, пожалуй, стихи сочинять, коли приспичит
охота. Так называемые наблюдения отлагаются до другого времени: имение мне
кажется благоустроенным, вот только разве фабрика подгуляла; отделенные по
выкупу мужики какие-то недоступные; нанятые дворовые - уж очень все
пристойные физиономии. Но мы это разберем впоследствии.
Хозяева - учтивые, либеральные; барин все снисходит, все снисходит - а
то вдруг возьмет и воспарит: преобразованный мужчина! Барыня - писаная
красавица и очень, должно быть, себе на уме; так и караулит тебя, - а уж как
мягка! Совсем бескостная! Я ее побаиваюсь; ты ведь знаешь, какой я дамский
кавалер! Соседи есть - скверные; старуха одна меня притесняет... Но больше
всех меня занимает одна девушка, родственница ли, компаньонка ли - господь
ее знает! - с которой я почти двух слов не сказал, но в которой я чувствую
своего поля ягоду..." Тут следовало описание наружности Марианны - всей ее
повадки; а потом он продолжал:
"Что она несчастна, горда, самолюбива, скрытна, а главное, несчастна -
это для меня не подлежит сомнению. Почему она несчастна - этого я до сих пор
еще не знаю. Что она натура честная - это мне ясно; добра ли она - это еще
вопрос. Да и существуют ли вполне добрые женщины - если они не глупы? И
нужно ли это? Впрочем, я женщин вообще мало знаю. Хозяйка ее не любит... И
она ей платит тем же... Но кто из них прав - неизвестно. Я полагаю, что
скорей хозяйка не права... так как уж очень она вежлива с нею; а у той даже
брови нервически подергиваются, когда она говорит с своей патроншей. Да;
очень она нервическое существо; это тоже по моей части. И вывихнута она так
же, как я, хотя, вероятно, не одним и тем же манером.
Когда все это немножко распутается - напишу тебе...
Она со мной почти никогда не беседует, как я уже сказал тебе; но в
немногих ее словах, ко мне обращенных (всегда внезапно и неожиданно), звучит
какая-то жесткая откровенность... Мне это приятно.
Кстати, что родственник твой, все еще держит тебя на сухоядении - и не
собирается умирать?
Читал ли ты в "Вестнике Европы" статью о последних самозванцах в
Оренбургской губернии? В 34-м году это проис
...Закладка в соц.сетях
