Жанр: Классика
Исповедь
... что противится этому переходу в ничтожество, наша природа есть
ведь только эта самая воля к существованию (Wille zum Leben), составляющая
нас самих, как и наш мир. Что мы так страшимся ничтожества, или, что то же,
так хотим жить — означает только, что мы сами не что иное, как это хотение
жизни, и ничего не знаем, кроме него. Поэтому то, что останется по
совершенном уничтожении воли для нас, которые ещЈ полны волей, есть,
конечно, ничто; но и, наоборот, для тех, в которых воля обратилась и
отреклась от себя, для них этот наш столь реальный мир, со всеми его
солнцами и млечными путями, есть ничто".
"Суета сует, — говорит Соломон, — суета сует — всЈ суета! Что пользы
человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род преходит
и род приходит, а земля пребывает вовеки. Что было, то и будет; и что
делалось, то и будет делаться; и нет ничего нового под солнцем. Бывает
нечто, о чЈм говорят: "смотри, вот это новое"; но это было уже в веках,
бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется
памяти у тех, которые будут после. Я, Екклезиаст, был царЈм над Израилем в
Иерусалиме. И предал я сердце моЈ тому, чтоб исследовать и испытать
мудростию всЈ, что делается под небом: это тяжЈлое занятие дал Бог сынам
человеческим, чтоб они упражнялись в нЈм. Видел я все дела, какие делаются
под солнцем, и вот, всЈ суета и томление духа... Говорил я в сердце моЈм
так: вот я возвеличился, приобрЈл мудрости больше всех, которые были прежде
меня над Иерусалимом, и сердце моЈ видело много мудрости и знания. И предал
я сердце моЈ тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость;
узнал, что и это — томление духа. Потому что во многой мудрости много
печали; и кто умножает познания — умножает скорбь.
"Сказал я в сердце моЈм: дай испытаю я тебя веселием и наслаждусь
добром; но и это — суета.
О смехе сказал я: глупость, а о веселии: что оно делает? Вздумал я в
сердце своЈм услаждать вином тело моЈ и, между тем как сердце моЈ
руководилось мудростью, придержаться и глупости, доколе не увижу, что хорошо
для сынов человеческих, что должны были бы они делать под небом в немногие
дни своей жизни. Я предпринял большие дела: построил себе домы, насадил себе
виноградники. Устроил себе сады и рощи и насадил в них всякие плодовитые
дерева; сделал себе водоЈмы для орошения из них рощей, произращающих
деревья; приобрЈл себе слуг и служанок, и домочадцы были у меня; также
крупного и мелкого скота было у меня больше, нежели у всех, бывших прежде
меня в Иерусалиме; собрал себе серебра, и золота, и драгоценностей от царей
и областей; завЈл у себя певцов и певиц и услаждения сынов человеческих --
разные музыкальные орудия. И сделался я великим и богатым больше всех,
бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя пребывала со мною. Чего бы
глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого
веселия. И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд,
которым трудился я, делая их, и вот всЈ — суета и томление духа, и нет от
них пользы под солнцем. И оглянулся я, чтобы взглянуть на мудрость, и
безумие, и глупость. Но узнал я, что одна участь постигает их всех. И сказал
я в сердце своЈм: и меня постигнет та же участь, как и глупого, — к чему же
я сделался очень мудрым? И сказал я в сердце моЈм, что и это — суета.
Потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни всЈ
будет забыто, и, увы, мудрый умирает наравне с глупым! И возненавидел я
жизнь, потому что противны мне стали дела, которые делаются под солнцем, ибо
всЈ — суета и томление духа. И возненавидел я весь труд мой, которым
трудился под солнцем, потому что должен оставить его человеку, который будет
после меня. Ибо что будет иметь человек от всего труда своего и заботы
сердца своего, что трудится он под солнцем? Потому что все дни его --
скорби, и его труды — беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя.
И это — суета. Не во власти человека и то благо, чтоб есть и пить и
услаждать душу свою от труда своего...
"Всему и всем — одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и
злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как
добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы.
Это-то и худо во всЈм, что делается под солнцем, что одна участь всем, и
сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их;
а после того они отходят к умершим. Кто находится между живыми, тому есть
ещЈ надежда, так как и псу живому лучше, нежели мЈртвому льву. Живые знают,
что умрут, а мЈртвые не знают ничего, и уже нет им воздаяния, потому что и
память о них предана забвению; и любовь их, и ненависть их, и ревность их
уже исчезли, и нет им более чести вовеки ни в чЈм, что делается под
солнцем".
Так говорит Соломон или тот, кто писал эти слова. А вот что говорит
индийская мудрость: Сакиа-Муни, молодой счастливый царевич, от которого
скрыты были болезни, старость, смерть, едет на гулянье и видит страшного
старика, беззубого и слюнявого. Царевич, от которого до сих пор скрыта была
старость, удивляется и выспрашивает возницу, что это такое и отчего этот
человек пришЈл в такое жалкое, отвратительное, безобразное состояние? И
когда узнаЈт, что это общая участь всех людей, что ему, молодому царевичу,
неизбежно предстоит то же самое, он не может уже ехать гулять и приказывает
вернуться, чтоб обдумать это. И он запирается один и обдумывает. И,
вероятно, придумывает себе какое-нибудь утешение, потому что опять весЈлый и
счастливый выезжает на гулянье. Но в этот раз ему встречается больной. Он
видит измождЈнного, посиневшего, трясущегося человека, с помутившимися
глазами. Царевич, от которого скрыты были болезни, останавливается и
спрашивает, что это такое. И когда он узнаЈт, что это — болезнь, которой
подвержены все люди, и что он сам, здоровый и счастливый царевич, завтра
может заболеть так же, он опять не имеет духа веселиться, приказывает
вернуться и опять ищет успокоения и, вероятно, находит его, потому что в
третий раз едет гулять; но в третий раз он видит ещЈ новое зрелище; он
видит, что несут что-то. — "Что это?" — МЈртвый человек. — "Что значит
мЈртвый?" — спрашивает царевич. Ему говорят, что сделаться мЈртвым значит
сделаться тем, чем сделался этот человек. — Царевич подходит к мЈртвому,
открывает и смотрит на него. — "Что же будет с ним дальше?" — спрашивает
царевич. Ему говорят, что его закопают в землю. — "Зачем?" — Затем, что он
уже наверно не будет больше никогда живой, а только будет от него смрад и
черви. — "И это удел всех людей? И со мною то же будет? Меня закопают, и от
меня будет смрад, и меня съедят черви?" — Да. — "Назад! Я не еду гулять, и
никогда не поеду больше".
И Сакиа-Муни не мог найти утешения в жизни, и он решил, что жизнь --
величайшее зло, и все силы души употребил на то, чтоб освободиться от неЈ и
освободить других. И освободить так, чтоб и после смерти жизнь не
возобновлялась как-нибудь, чтоб уничтожить жизнь совсем, в корне. Это
говорит вся индийская мудрость.
Так вот те прямые ответы, которые даЈт мудрость человеческая, когда она
отвечает на вопрос жизни.
"Жизнь тела есть зло и ложь. И потому уничтожение этой жизни тела есть
благо, и мы должны желать его", говорит Сократ.
"Жизнь есть то, чего не должно бы быть, — зло, и переход в ничто есть
единственное благо жизни", говорит Шопенгауэр.
"ВсЈ в мире — и глупость и мудрость, и богатство и нищета, и веселье и
горе — всЈ суета и пустяки. Человек умрЈт, и ничего не останется. И это
глупо", говорит Соломон.
"Жить с сознанием неизбежности страданий, ослабления, старости и смерти
нельзя — надо освободить себя от жизни, от всякой возможности жизни",
говорит Будда.
И то, что сказали эти сильные умы, говорили, думали и чувствовали
миллионы миллионов людей, подобных им. И думаю и чувствую и я.
Так что блуждание моЈ в знаниях не только не вывело меня из моего
отчаяния, но только усилило его. Одно знание не отвечало на вопросы жизни,
другое же знание ответило, прямо подтверждая моЈ отчаяние и указывая, что
то, к чему я пришЈл, не есть плод моего заблуждения, болезненного состояния
ума, — напротив, оно подтвердило мне то, что я думал верно и сошЈлся с
выводами сильнейших умов человечества.
Обманывать себя нечего. ВсЈ — суета. Счастлив, кто не родился, смерть
лучше жизни; надо избавиться от неЈ.
Не найдя разъяснения в знании, я стал искать этого разъяснения в жизни,
надеясь в людях, окружающих меня, найти его, и я стал наблюдать людей --
таких же, как я, как они живут вокруг меня и как они относятся к этому
вопросу, приведшему меня к отчаянию.
И вот что я нашЈл у людей, находящихся в одном со мною положении по
образованию и образу жизни.
Я нашЈл, что для людей моего круга есть четыре выхода из того ужасного
положения, в котором мы все находимся.
Первый выход есть выход неведения. Он состоит в том, чтобы не знать, не
понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди этого разряда --
большею частью женщины, или очень молодые, или очень тупые люди — ещЈ не
поняли того вопроса жизни, который представился Шопенгауэру, Соломону,
Будде. Они не видят ни дракона, ожидающего их, ни мышей, подтачивающих
кусты, за которые они держатся, и лижут капли мЈду. Но они лижут эти капли
мЈда только до времени: что-нибудь обратит их внимание на дракона и мышей, и
— коней их лизанью. От них мне нечему научиться, нельзя перестать знать
того, что знаешь.
Второй выход — это выход эпикурейства. Он состоит в том, чтобы, зная
безнадЈжность жизни, пользоваться покамест теми благами, какие есть, не
смотреть ни на дракона, ни на мышей, а лизать мЈд самым лучшим образом,
особенно если его на кусте попалось много. Соломон выражает этот выход так:
"И похвалил я веселье, потому что нет лучшего для человека под солнцем,
как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его,
которые дал ему Бог под солнцем.
"Итак, иди ешь с веселием хлеб твой и пей в радости сердца вино твоЈ...
Наслаждайся жизнью с женщиною, которую любишь, во все дни суетной жизни
твоей, во все суетные дни твои, потому что это — доля твоя в жизни и в
трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем... ВсЈ, что может рука твоя по
силам делать, делай, потому что в могиле, куда ты пойдЈшь, нет ни работы, ни
размышления, ни знания, ни мудрости".
Этого второго вывода придерживается большинство людей нашего круга.
Условия, в которых они находятся, делают то, что благ у них больше, чем зол,
а нравственная тупость даЈт им возможность забывать, что выгода их положения
случайна, что всем нельзя иметь 1000 женщин и дворцов, как Соломон, что на
каждого человека с 1000 жЈн есть 1000 людей без жЈн, и на каждый дворец есть
1000 людей, в поте лица строящих его, и что та случайность, которая нынче
сделала меня Соломоном, завтра может сделать меня рабом Соломона. Тупость же
воображения этих людей даЈт им возможность забывать про то, что не дало
покоя Будде — неизбежность болезни, старости и смерти, которая не
нынче-завтра разрушит все эти удовольствия. То, что некоторые из этих людей
утверждают, что тупость их мысли и воображения есть философия, которую они
называют позитивной, не выделяет их, на мой взгляд, из разряда тех, которые,
не видя вопроса, лижут мЈд. И этим людям я не мог подражать: не имея их
тупости воображения, я не мог еЈ искусственно произвести в себе. Я не мог,
как не может всякий живой человек, оторвать глаз от мышей и дракона, когда
он раз увидал их.
Третий выход есть выход силы и энергии. Он состоит в том, чтобы, поняв,
что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить еЈ. Так поступают редкие
сильные и последовательные люди. Поняв всю глупость шутки, какая над ними
сыграна, и поняв, что блага умерших паче благ живых и что лучше всего не
быть, так и поступают и кончают сразу эту глупую шутку, благо есть средства:
петля на шею, вода, нож, чтоб им проткнуть сердце, поезды на железных
дорогах. И людей из нашего круга, поступающих так, становится всЈ больше и
больше. И поступают люди так большею частью в самый лучший период жизни,
когда силы души находятся в самом расцвете, а унижающих человеческий разум
привычек ещЈ усвоено мало. Я видел, что это самый достойный выход, и хотел
поступить так.
ЧетвЈртый выход есть выход слабости. Он состоит в том, чтобы, понимая
зло и бессмысленность жизни, продолжать тянуть еЈ, зная вперЈд, что ничего
из неЈ выйти не может. Люди этого разбора знают, что смерть лучше жизни, но,
не имея сил поступить разумно — поскорее кончить обман и убить себя,
чего-то как будто ждут. Это есть выход слабости, ибо если я знаю лучшее и
оно в моей власти, почему не отдаться лучшему?... Я находился в этом
разряде.
Так люди моего разбора четырьмя путями спасаются от ужасного
противоречия. Сколько я ни напрягал своего умственного внимания, кроме этих
четырЈх выходов я не видал ещЈ иного. Один выход: не понимать того, что
жизнь есть бессмыслица, суета и зло и что лучше не жить. Я не мог не знать
этого и, когда раз узнал, не мог закрыть на это глаза. Другой выход --
пользоваться жизнью такою, какая есть, не думая о будущем. И этого не мог
сделать. Я, как Сакиа-Муни, не мог ехать на охоту, когда знал, что есть
старость, страдания, смерть. Воображение у меня было слишком живо. Кроме
того, я не мог радоваться минутной случайности, кинувшей на мгновение
наслаждение на мою долю. Третий выход: поняв, что жизнь есть зло и глупость,
прекратить, убить себя. Я понял это, но почему-то всЈ ещЈ не убивал себя.
ЧетвЈртый выход — жить в положении Соломона, Шопенгауэра — знать, что
жизнь есть глупая, сыгранная надо мною шутка, и всЈ-таки жить, умываться,
одеваться, обедать, говорить и даже книжки писать. Это было для меня
отвратительно, мучительно, но я оставался в этом положении.
Теперь я вижу, что если я не убил себя, то причиной тому было смутное
сознание несправедливости моих мыслей. Как ни убедителен и несомненен
казался мне ход моей мысли и мыслей мудрых, приведших нас к признанию
бессмыслицы жизни, во мне оставалось неясное сомнение в истинности исходной
точки моего рассуждения.
Оно было такое: Я, мой разум — признали, что жизнь неразумна. Если нет
высшего разума (а его нет, и ничто доказать его не может), то разум есть
творец жизни для меня. Не было бы разума, не было бы для меня и жизни. Как
же этот разум отрицает жизнь, а он сам творец жизни? Или, с другой стороны:
если бы не было жизни, не было бы и моего разума, — стало быть, разум есть
сын жизни. Жизнь есть всЈ. Разум есть плод жизни, и разум этот отрицает
самую жизнь. Я чувствовал, что тут что-то неладно.
Жизнь есть бессмысленное зло, это несомненно, — говорил я себе. — Но
я жил, живу ещЈ, и жило и живет всЈ человечество. Как же так? Зачем же оно
живЈт, когда может не жить? Что ж, я один с Шопенгауэром так умЈн, что понял
бессмысленность и зло жизни?
Рассуждение о суете жизни не так хитро, и его делают давно и все самые
простые люди, а жили и живут. Что эк, они-то все живут и никогда и не думают
сомневаться в разумности жизни?
МоЈ знание, подтвержденное мудростью мудрецов, открыло мне, что всЈ на
свете — органическое и неорганическое — всЈ необыкновенно умно устроено,
только моЈ одно положение глупо. А эти дураки — огромные массы простых
людей — ничего не знают насчЈт того, как всЈ органическое и неорганическое
устроено на свете, а живут, и им кажется, что жизнь их очень разумно
устроена!
И мне приходило в голову: а что как я чего-нибудь ещЈ не знаю? Ведь
точно так поступает незнание. Незнание ведь всегда это самое говорит. Когда
оно не знает чего-нибудь, оно говорит, что глупо то, чего оно не знает. В
самом деле выходит так, что есть человечество целое, которое жило и живЈт,
как будто понимая смысл своей жизни, ибо, не понимая его, оно не могло бы
жить, а я говорю, что вся эта жизнь бессмыслица, и не могу жить.
Никто не мешает нам с Шопенгауэром отрицать жизнь. Но тогда убей себя
— и не будешь рассуждать. Не нравится тебе жизнь, убей себя. А живЈшь, не
можешь понять смысла жизни, так прекрати еЈ, а не вертись в этой жизни,
рассказывая и расписывая, что ты не понимаешь жизни. ПришЈл в весЈлую
компанию, всем очень хорошо, все знают, что они делают, а тебе скучно и
противно, так уйди.
Ведь в самом деле, что же такое мы, убеждЈнные в необходимости
самоубийства и не решающиеся совершить его, как не самые слабые,
непоследовательные и, говоря попросту, глупые люди, носящиеся с своею
глупостью, как дурак с писаной торбой?
Ведь наша мудрость, как ни несомненно верна она, не дала нам знания
смысла нашей жизни. ВсЈ же человечество, делающее жизнь, миллионы — не
сомневаются в смысле жизни.
В самом деле, с тех давних, давних пор, как есть жизнь, о которой я
что-нибудь да знаю, жили люди, зная то рассуждение о тщете жизни, которое
мне показало еЈ бессмыслицу, и всЈ-таки жили, придавая ей какой-то смысл. С
тех пор как началась какая-нибудь жизнь людей, у них уже был этот смысл
жизни, и они вели эту жизнь, дошедшую до меня. ВсЈ, что есть во мне и около
меня, всЈ это — плод их знания жизни. Те самые орудия мысли, которыми я
обсуждаю эту жизнь и осуждаю еЈ, всЈ это не иной, а ими сделано. Сам я
родился, воспитался, вырос благодаря им. Они выкопали железо, научили рубить
лес, приручили коров, лошадей, научили сеять, научили жить вместе, урядили
нашу жизнь;
они научили меня думать, говорить. И я-то, их произведение, ими
вскормленный, вспоЈнный, ими наученный, их мыслями и словами думающий,
доказал им, что они — бессмыслица! "Тут что-то не так, — говорил я себе.
— Где-нибудь я ошибся". Но в чЈм была ошибка, я никак не мог найти.
Все эти сомнения, которые теперь я в состоянии высказать более или
менее связно, тогда я не мог бы высказать. Тогда я только чувствовал, что,
как ни логически неизбежны были мои, подтверждаемые величайшими мыслителями,
выводы о тщете жизни, в них было что-то неладно. В самом ли рассуждении, в
постановке ли вопроса, я не знал; я чувствовал только, что убедительность
разумная была совершенная, но что еЈ было мало. Все эти доводы не могли
убедить меня так, чтоб я сделал то, что вытекало из моих рассуждений, т. е.
чтоб я убил себя. И я бы сказал неправду, если бы сказал, что я разумом
пришЈл к тому, к чему я пришЈл, и не убил себя. Разум работал, но работало и
ещЈ что-то другое, что я не могу назвать иначе, как сознанием жизни.
Работала ещЈ та сила, которая заставляла меня обращать внимание на то, а не
на это, и эта-то сила и вывела меня из моего отчаянного положения и
совершенно иначе направила разум. Эта сила заставила меня обратить внимание
на то, что я с сотнями подобных мне людей не есть всЈ человечество, что
жизни человечества я ещЈ не знаю.
Оглядывая тесный кружок свЈрстных мне людей, я видел только людей, не
понимавших вопроса, понимавших и заглушавших вопрос пьянством жизни,
понявших и прекращавших жизнь и понявших и по слабости доживавших отчаянную
жизнь. И я не видал иных. Мне казалось, что тот тесный кружок учЈных,
богатых. и достужих людей, к которому я принадлежал, составляет всЈ
человечество, а что те миллиарды живших и живых, это — так, какие-то скоты
— не люди.
Как ни странно, ни неимоверно-непонятно кажется мне теперь то, как мог
я, рассуждая про жизнь, просмотреть окружавшую меня со всех сторон жизнь
человечества, как я мог до такой степени смешно заблуждаться, чтобы думать,
что жизнь моя, Соломонов и Шопенгауэров есть настоящая, нормальная жизнь, а
жизнь миллиардов есть не стоящее внимания обстоятельство, как ни странно это
мне теперь, я вижу, что это было так. В заблуждении гордости своего ума мне
так казалось несомненным, что мы с Соломоном и Шопенгауэром поставили вопрос
так верно и истинно, что другого ничего быть не может, так несомненно
казалось, что все эти миллиарды принадлежат к тем, которые ещЈ не дошли до
постижения всей глубины вопроса, что я искал смысла своей жизни и ни разу не
подумал: "да какой же смысл придают и придавали своей жизни все миллиарды,
жившие и живущие на свете?"
Я долго жил в этом сумасшествии, особенно свойственном, не на словах,
но на деле, нам — самым либеральным и учЈным людям. Но благодаря ли моей
какой-то странной физической любви к настоящему рабочему народу, заставившей
меня понять его и увидать, что он не так глуп, как мы думаем, или благодаря
искренности моего убеждения в том, что я ничего не могу знать, как то, что
самое лучшее, что я могу сделать — это повеситься, я чуял, что если я хочу
жить и понимать смысл жизни, то искать этого смысла жизни мне надо не у тех,
которые потеряли смысл жизни и хотят убить себя, а у тех миллиардов отживших
и живых людей, которые делают жизнь и на себе несут свою и нашу жизнь. И я
оглянулся на огромные массы отживших и живущих простых, не учЈных и не
богатых людей и увидал совершенно другое. Я увидал, что все эти миллиарды
живших и живущих людей, все, за редкими исключениями, не подходят к моему
делению, что признать их не понимающими вопроса я не могу, потому что они
сами ставят его и с необыкновенной ясностью отвечают на него. Признать их
эпикурейцами тоже не могу, потому что жизнь их слагается больше из лишений и
страданий, чем наслаждений; признать же их неразумно доживающими
бессмысленную жизнь могу ещЈ меньше, так как всякий акт их жизни и самая
смерть объясняются ими. Убивать же себя они считают величайшим злом.
Оказывалось, что у всего человечества есть какое-то не признаваемое и
презираемое мною знание смысла жизни. Выходило то, что знание разумное не
даЈт смысла жизни, исключает жизнь; смысл же, придаваемый жизни миллиардами
людей, всем человечеством, зиждется на каком-то презренном, ложном знании.
Разумное знание в лице учЈных и мудрых отрицает смысл жизни, а огромные
массы людей, всЈ человечество — признают этот смысл в неразумном знании. И
это неразумное знание есть вера, та самая, которую я не мог не откинуть. Это
Бог, это творение в 6 дней, дьяволы и ангелы и всЈ то, чего я не могу
принять, пока я не сошЈл с ума.
Положение моЈ было ужасно. Я знал, что я ничего не найду на пути
разумного знания, кроме отрицания жизни, а там в вере — ничего, кроме
отрицания разума, которое ещЈ невозможнее, чем отрицание жизни. По разумному
знанию выходило так, что жизнь есть зло, и люди знают это, от людей зависит
не жить, а они жили и живут, и сам я жил, хотя и знал уже давно то, что
жизнь бессмысленна и есть зло. По вере выходило, что для того, чтобы понять
смысл жизни, я должен отречься от разума, того самого, для которого нужен
смысл.
Выходило противоречие, из которого было только два выхода: или то, что
я называл разумным, не было так разумно, как я думал; или то, что мне
казалось неразумно, не было так неразумно, как я думал. И я стал проверять
ход рассуждений моего разумного знания.
Проверяя ход рассуждений разумного знания, я нашЈл его совершенно
правильным. Вывод о том, что жизнь есть ничто, был неизбежен; но я увидал
ошибку. Ошибка была в том, что я мыслил несоответственно поставленному мною
вопросу. Вопрос был тот: зачем мне жить, т. е. что выйдет настоящего, не
уничтожающегося из моей призрачной, уничтожающейся жизни, какой смысл имеет
моЈ конечное существование в этом бесконечном мире? И чтоб ответить на этот
вопрос, я изучал жизнь.
Решения всех возможных вопросов жизни, очевидно, не могли удовлетворять
меня, потому что мой вопрос, как он ни прост кажется сначала, включает в
себя требование объяснения конечного бесконечным и наоборот.
Я спрашивал: какое вневременное, внепричинное, внепространственное
значение моей жизни? — А отвечал я на вопрос: какое временное, причинное и
пространственное значение моей жизни? Вышло то, что после долгого труда
мысли я ответил: никакого.
В рассуждениях моих я постоянно приравнивал, да и не мог поступить
иначе, конечное к конечному и бесконечное к бесконечному, а потому у меня и
выходило, что и должно было выходить: сила есть сила, вещество есть
вещество, воля есть воля, бесконечность есть бесконечность, ничто есть
ничто, и дальше ничего не могло выйти.
Было что-то подобное тому, что бывает в математике, когда, думая решать
уравнение, решаешь тождество. Ход размышления правилен, но в результате
получается ответ: а = а, или х = х, или 0=0. То же самое случилось и с моим
рассуждением по отношению к вопросу о значении моей жизни. Ответы, даваемые
всей наукой на этот вопрос, — только тождества.
И действительно, строго разумное знание, то знание, которое, как это
сделал Декарт, начинает с полного сомнения во всЈм, откидывает всякое
допущенное на веру знание и строит всЈ вновь на законах разума и опыта, — и
не может дать иного ответа на вопрос жизни, как тот самый, который я и
получил, — ответ неопределЈнный. Мне только показалось сначала, что знание
дало положительный ответ — ответ Шопенгауэра: жизнь не име
...Закладка в соц.сетях
