Жанр: Классика
Анна Каренина
...не могла понять, где она, и долго не могла
дрожащими руками найти спички и зажечь другую свечу вместо той, которая
догорела и потухла. "Нет, все - только жить! Ведь я люблю его. Ведь он
любит меня! Это было и пройдет", - говорила она, чувствуя, что слезы радости
возвращения к жизни текли по ее щекам. И, чтобы спастись от своего
страха, она поспешно пошла в кабинет к нему.
Он спал в кабинете крепким сном. Она подошла к нему и, сверху освещая
его лицо, долго смотрела на него. Теперь, когда он спал, она любила его
так, что при виде его не могла удержать слез нежности; но она знала, что
если б он проснулся, то он посмотрел бы на нее холодным, сознающим свою
правоту взглядом, и что, прежде чем говорить ему о своей любви, она
должна бы была доказать ему, как он был виноват пред нею. Она, не разбудив
его, вернулась к себе и после второго приема опиума к утру заснула
тяжелым, неполным сном, во все время которого она не переставала
чувствовать себя.
Утром страшный кошмар, несколько раз повторявшийся ей в сновидениях
еще до связи с Вронским, представился ей опять и разбудил ее. Старичок с
взлохмаченной бородой что-то делал, нагнувшись над железом, приговаривая
бессмысленные французские слова, и она, как и всегда при этом кошмаре
(что и составляло его ужас) чувствовала, что мужичок этот не обращает на
нее внимания, но делает это какое-то страшное дело в железе над нею. И
она проснулась в холодном поту.
Когда она встала, ей, как в тумане, вспомнился вчерашний день.
"Была ссора. Было то, что бывало уже несколько раз. Я сказала, что у
меня голова болит, и он не входил. Завтра мы едем, надо видеть его и готовиться
к отъезду", - сказала она себе. И, узнав, что он в кабинете,
она пошла к нему. Проходя по гостиной, она услыхала, что у подъезда остановился
экипаж, и, выглянув в окно, увидала карету, из которой высовывалась
молодая девушка в лиловой шляпке, что-то приказывая звонившему
лакею. После переговоров в передней кто-то вошел наверх, и рядом с гостиной
послышались шаги Вронского. Он быстрыми шагами сходил по лестнице.
Анна опять подошла к окну. Вот он вышел без шляпы на крыльцо и подошел к
карете. Молодая девушка в лиловой шляпке передала ему пакет. Вронский,
улыбаясь, сказал ей что-то. Карета отъехала; он быстро взбежал назад по
лестнице.
Туман, застилавший все в ее душе, вдруг рассеялся. Вчерашние чувства с
новой болью защемили больное сердце. Она не могла понять теперь, как она
могла унизиться до того, чтобы пробыть целый день с ним в его доме. Она
вошла к нему в кабинет, чтоб объявить ему свое решение.
- Это Сорокина с дочерью заезжала и привезла мне деньги и бумаги от
maman. Я вчера не мог получить. Как твоя голова, лучше? - сказал он спокойно,
не желая видеть и понимать мрачного и торжественного выражения ее
лица.
Она молча пристально смотрела на него, стоя посреди комнаты. Он взглянул
на нее, на мгновенье нахмурился и продолжал читать письмо. Она повернулась
и медленно пошла из комнаты. Он еще мог вернуть ее, но она
дошла до двери, он все молчал, и слышен был только звук шуршания перевертываемого
листа бумаги.
- Да, кстати, - сказал он в то время, как она была уже в дверях, -
завтра мы едем решительно? Не правда ли?
- Вы, но не я, - сказала она, оборачиваясь к нему.
- Анна, эдак невозможно жить...
- Вы, но не я, - повторила она.
- Это становится невыносимо!
- Вы... вы раскаетесь в этом, - сказала она и вышла.
Испуганный тем отчаянным выражением, с которым были сказаны эти слова,
он вскочил и хотел бежать за нею, но, опомнившись, опять сел и, крепко
сжав зубы, нахмурился. Эта неприличная, как он находил, угроза чего-то
раздражила его. "Я пробовал все, - подумал он, - остается одно - не обращать
внимания", и он стал собираться ехать в город и опять к матери,
от которой надо было получить подпись на доверенности.
Она слышала звуки его шагов по кабинету и столовой. У гостиной он остановился.
Но он не повернул к ней, он только отдал приказание о том,
чтоб отпустили без него Войтову жеребца. Потом она слышала, как подали
коляску, как отворилась дверь, и он вышел опять. Но вот он опять вошел в
сени, и кто-то взбежал наверх. Это камердинер вбегал за забытыми перчатками.
Она подошла к окну и видела, как он не глядя взял перчатки и, тронув
рукой спину кучера, что-то сказал ему. Потом, не глядя в окна, он
сел в свою обычную позу в коляске, заложив ногу на ногу, и, надевая перчатку,
скрылся за углом.
XXVII
"Уехал! Кончено!" - сказала себе Анна, стоя у окна; и в ответ на этот
вопрос впечатления мрака при потухшей свече и страшного сна, сливаясь в
одно, холодным ужасом наполнили ее сердце.
"Нет, это не может быть!" - вскрикнула она и, перейдя комнату, крепко
позвонила. Ей так страшно теперь было оставаться одной, что, не дожидаясь
прихода человека, она пошла навстречу ему.
- Узнайте, куда поехал граф, - сказала она.
Человек отвечал, что граф поехал в конюшни.
- Они приказали доложить, что если вам угодно выехать, то коляска сейчас
вернется.
- Хорошо. Постойте. Сейчас я напишу записку. Пошлите Михайлу с запиской
в конюшни. Поскорее.
Она села и написала:
"Я виновата. Вернись домой, надо объясниться. Ради бога приезжай, мне
страшно".
Она запечатала и отдала человеку.
Она боялась оставаться одна теперь и вслед за человеком вышла из комнаты
и пошла в детскую.
"Что ж, это не то, это не он! Где его голубые глаза, милая и робкая
улыбка?" - была первая мысль ее, когда она увидала свою пухлую, румяную
девочку с черными вьющимися волосами, вместо Сережи, которого она, при
запутанности своих мыслей, ожидала видеть в детской. Девочка, сидя у
стола, упорно и крепко хлопала по нем пробкой и бессмысленно глядела на
мать двумя смородинами - черными глазами. Ответив англичанке, что она
совсем здорова и что завтра уезжает в деревню, Анна подсела к девочке и
стала пред нею вертеть пробку с графина. Но громкий, звонкий смех ребенка
и движение, которое она сделала бровью, так живо ей напомнили Вронского,
что, удерживая рыдания, она поспешно встала и вышла. "Неужели все
кончено? Нет, это не может быть, - думала она. - Он вернется. Но как он
объяснит мне эту улыбку, это оживление после того, как он говорил с ней?
Но и не объяснит, все-таки поверю. Если я не поверю, то мне остается одно,
- а я не хочу".
Она посмотрела на часы. Прошло двенадцать минут. "Теперь уж он получил
записку и едет назад. Недолго, еще десять минут... Но что, если он не
приедет? Нет, этого не может быть. Надо, чтобы он не видел меня с заплаканными
глазами. Я пойду умоюсь. Да, да, причесалась ли я, или нет?" -
спросила она себя. И не могла вспомнить. Она ощупала голову рукой. "Да,
я причесана, но когда, решительно не помню". Она даже не верила своей
руке и подошла к трюмо, чтоб увидать, причесана ли она в самом деле, или
нет? Она была причесана и не могла вспомнить, когда она это делала. "Кто
это?" - думала она, глядя в зеркало на воспаленное лицо со странно блестящими
глазами, испуганно смотревшими на нее. "Да это я", - вдруг поняла
она, и, оглядывая себя всю, она почувствовала вдруг на себе его поцелуи
и, содрогаясь, двинула плечами. Потом подняла руку к губам и поцеловала
ее.
"Что это, я с ума схожу", - и она пошла в спальню, где Аннушка убирала
комнату.
- Аннушка, - сказала она, останавливаясь пред ней и глядя на горничную,
сама не зная, что скажет ей.
- К Дарье Александровне вы хотели ехать, - как бы понимая, сказала
горничная.
- К Дарье Александровне? Да, я поеду.
"Пятнадцать минут туда, пятнадцать назад. Он едет уже, он приедет сейчас.
- Она вынула часы и посмотрела на них. - Но как он мог уехать, оставив
меня в таком положении? Как он может жить, не примирившись со
мною?" Она подошла к окну и стала смотреть на улицу. По времени он уже
мог вернуться. Но расчет мог быть неверен, и она вновь стала вспоминать,
когда он уехал, и считать минуты.
В то время как она отходила к большим часам, чтобы проверить свои,
кто-то подъехал. Взглянув из окна, она увидала его коляску. Но никто не
шел на лестницу, и внизу слышны были голоса. Это был посланный, вернувшийся
в коляске. Она сошла к нему.
- Графа не застали. Они уехали на Нижегородскую дорогу.
- Что тебе? Что?.. - обратилась она к румяному, веселому Михайле, подававшему
ей назад ее записку.
"Да ведь он не получил ее", - вспомнила она.
- Поезжай с этой же запиской в деревню к графине Вронской, знаешь? И
тотчас же привеэи ответ, - сказала она посланному.
"А я сама, что же я буду делать? - подумала она. - Да, я поеду к Долли,
это правда, а то я с ума сойду. Да, я могу еще телеграфировать". И
она написала депешу:
"Мне необходимо переговорить, сейчас приезжайте".
Отослав телеграмму, она пошла одеваться. Уже одетая и в шляпе, она
опять взглянула в глаза потолстевшей, спокойной Аннушки. Явное сострадание
было видно в этих маленьких добрых серых глазах.
- Аннушка, милая, что мне делать? - рыдая, проговорила Анна, беспомощно
опускаясь на кресло.
- Что же так беспокоиться, Анна Аркадьевна! Ведь это бывает. Вы поезжайте,
рассеетесь, - сказала горничная.
- Да, я поеду, - опоминаясь и вставая, сказала Анна. - А если без меня
будет телеграмма, прислать к Дарье Александровне... Нет, я сама вернусь.
"Да, не надо думать, надо делать что-нибудь, ехать, главное - уехать
из этого дома", - сказала она, с ужасом прислушиваясь к страшному клокотанью,
происходившему в ее сердце, и поспешно вышла и села в коляску.
- Куда прикажете? - спросил Петр, пред тем как садиться на козлы.
- На Знаменку, к Облонским.
XXVIII
Погода была ясная. Все утро шел частый, мелкий дождик, и теперь недавно
прояснило. Железные кровли, плиты тротуаров, голыши мостовой, колеса
и кожи, медь и жесть экипажей - все ярко блестело на майском солнце. Было
три часа и самое оживленное время на улицах.
Сидя в углу покойной коляски, чуть покачивавшейся своими упругими рессорами
на быстром ходу серых, Анна, при несмолкаемом грохоте колес и
быстро сменяющихся впечатлениях на чистом воздухе, вновь перебирая события
последних дней, увидала свое положение совсем иным, чем каким оно
казалось ей дома. Теперь и мысль о смерти не казалась ей более так
страшна и ясна, и самая смерть не представлялась более неизбежною. Теперь
она упрекала себя за то унижение, до которого она спустилась. "Я
умоляю его простить меня. Я покорилась ему. Признала себя виноватою. Зачем?
Разве я не могу жить без него?" И, не отвечая на вопрос, как она
будет жить без него, она стала читать вывески. "Контора и склад. Зубной
врач. Да, я скажу Долли все. Она не любит Вронского. Будет стыдно,
больно, но я все скажу ей. Она любит меня, и я последую ее совету. Я не
покорюсь ему; я не позволю ему воспитывать себя. Филиппов, калачи. Говорят,
что они возят тесто в Петербург. Вода московская так хороша. А мытищинские
колодцы и блины". И она вспомнила, как давно, давно, когда ей
было еще семнадцать лет, она ездила с теткой к Троице. "На лошадях еще.
Неужели это была я, с красными руками? Как многое из того, что тогда мне
казалось так прекрасно и недоступно, стало ничтожно, а то, что было тогда,
теперь навеки недоступно. Поверила ли бы я тогда, что я могу дойти
до такого унижения? Как он будет горд и доволен, получив мою записку! Но
я докажу ему... Как дурно пахнет эта краска. Зачем они все красят и
строят? Моды и уборы", - читала она. Мужчина поклонился ей. Это был муж
Аннушки. "Наши паразиты, - вспомнила она, как это говорил Вронский. -
Наши? почему наши? Ужасно то, что нельзя вырвать с корнем прошедшего.
Нельзя вырвать, но можно скрыть память о нем. И я скрою". И тут она
вспомнила о прошедшем с Алексеем Александровичем, о том, как она изгладила
его из своей памяти. "Долли подумает, что я оставляю второго мужа и
что я поэтому, наверное, неправа. Разве я хочу быть правой! Я не могу!"
- проговорила она, и ей захотелось плакать. Но она тотчас же стала думать
о том, чему могли так улыбаться эти две девушки. "Верно, о любви?
Они не знают, как это невесело, как низко... Бульвар и дети. Три мальчика
бегут, играя в лошадки. Сережа! И я все потеряю, и не возвращу его.
Да, все потеряю, если он не вернется. Он, может быть, опоздал на поезд и
уже вернулся теперь. Опять хочешь унижения! - сказала она самой себе. -
Нет, я войду к Долли и прямо скажу ей: я несчастна, я стою того, я виновата,
но я все-таки несчастна, помоги мне. Эти лошади, эта коляска - как
я отвратительна себе в этой коляске - все его; но я больше не увижу их".
Придумывая те слова, в которых она все скажет Долли, и умышленно растравляя
свое сердце, Анна вошла на лестницу.
- Есть кто-нибудь? - спросила она в передней.
- Катерина Александровна Левина, - отвечал лакей.
"Кити! та самая Кити, в которую был влюблен Вронский, - подумала Анна,
- та самая, про которую он вспоминал с любовью. Он жалеет, что не женился
на ней. А обо мне он вспоминает с ненавистью и жалеет, что сошелся со
мной".
Между сестрами, в то время как приехала Анна, шло совещание о кормлении.
Долли одна вышла встретить гостью, в эту минуту мешавшую их беседе.
- А, ты не уехала еще? Я хотела сама быть у тебя, - сказала она, -
нынче я получила письмо от Стивы.
- Мы тоже получили депешу, - отвечала Анна, оглядываясь, чтоб увидать
Кити.
- Он пишет, что не может понять, чего именно хочет Алексей Александрович,
но что он не уедет без ответа.
- Я думала, у тебя есть кто-то. Можно прочесть письмо?
- Да, Кити, - смутившись, сказала Долли, - она в детской осталась. Она
была очень больна.
- Я слышала. Можно прочесть письмо?
- Я сейчас принесу. Но он не отказывает; напротив, Стива надеется, -
сказала Долли, останавливаясь вдверях.
- Я не надеюсь, да и не желаю, - сказала Анна.
"Что ж это, Кити считает для себя унизительным встретиться со мной? -
думала Анна, оставшись одна. - Может быть, она и права. Но не ей, той,
которая была влюблена в Вронского, не ей показывать мне это, хотя это и
правда. Я знаю, что меня в моем положении не может принимать ни одна порядочная
женщина. Я знаю, что с той первой минуты я пожертвовала ему
всем! И вот награда! О, как я ненавижу его! И зачем я приехала сюда? Мне
еще хуже, еще тяжелее, - Она слышала из другой комнаты голоса переговаривавшихся
сестер. - И что ж я буду говорить теперь Долли? Утешать Кити
тем, что я несчастна, подчиняться ее покровительству? Нет, да и Долли
ничего не поймет. И мне нечего говорить ей. Интересно было бы только видеть
Кити и показать ей, как я всех и все презираю, как мне все равно
теперь".
Долли вошла с письмом. Анна прочла и молча передала его.
- Я все это знала, - сказала она. - И это меня нисколько не интересует.
- Да отчего же? Я, напротив, надеюсь, - сказала Долли, с любопытством
глядя на Анну. Она никогда не видела ее в таком странном раздраженном
состоянии. - Ты когда едешь? - спросила она.
Анна, сощурившись, смотрела пред собой и не отвечала ей.
- Что ж Кити прячется от меня? - сказала она, глядя на дверь и краснея.
- Ах, какие пустяки! Она кормит, и у нее не ладится дело, я ей советовала...
Она очень рада. Она сейчас придет, - неловко, не умея говорить
неправду, говорила Долли. - Да вот и она.
Узнав, что приехала Анна, Кити хотела не выходить; но Долли уговорила
ее. Собравшись с силами, Кити вышла и, краснея, подошла к ней и подала
руку.
- Я очень рада, - сказала она дрожащим голосом.
Кити была смущена тою борьбой, которая происходила в ней, между враждебностью
к этой дурной женщине и желанием быть снисходительною к ней;
но как только она увидала красивое, симпатичное лицо Анны, вся враждебность
тотчас же исчезла.
- Я бы не удивилась, если бы вы и не хотели встретиться со мною. Я ко
всему привыкла. Вы были больны? Да, вы переменились, - сказала Анна.
Кити чувствовала, что Анна враждебно смотрит на нее. Она объясняла эту
враждебность неловким положением, в котором теперь чувствовала себя пред
ней прежде покровительствовавшая ей Анна, и ей стало жалко ее.
Они поговорили про болезнь, про ребенка, про Стиву, но, очевидно, ничто
не интересовало Анну.
- Я заехала проститься с тобой, - сказала она, вставая.
- Когда же вы едете?
Но Анна опять, не отвечая, обратилась к Кити.
- Да, я очень рада, что увидала вас, - сказала она с улыбкой. - Я слышала
о вас столько со всех сторон, даже от вашего мужа. Он был у меня, и
он мне очень понравился, - очевидно, с дурным намерением прибавила она.
- Где он?
- Он в деревню поехал, - краснея, сказала Кити.
- Кланяйтесь ему от меня, непременно кланяйтесь.
- Непременно!- наивно повторила Кити, соболезнующе глядя ей в глаза.
- Так прощай, Долли!- И, поцеловав Долли и пожав руку Кити, Анна поспешно
вышла.
- Все такая же и так же привлекательна. Очень хороша!- сказала Кити,
оставшись одна с сестрой. - Но что-то жалкое есть в ней! Ужасно жалкое!
- Нет, нынче в ней что-то особенное, - сказала Долли. - Когда я ее
провожала в передней, мне показалось, что она хочет плакать.
XXIX
Анна села в коляску в еще худшем состоянии, чем то, в каком она была,
уезжая из дома. К прежним мучениям присоединилось теперь чувство оскорбления
и отверженности, которое она ясно почувствовала при встрече с Кити.
- Куда прикажете? Домой? - спросил Петр.
- Да, домой, - сказала она, теперь и не думая о том, куда она едет.
"Как они, как на что-то страшное, непонятное и любопытное, смотрели на
меня. О чем он может с таким жаром рассказывать другому? - думала она,
глядя на двух пешеходов. - Разве можно другому рассказывать то, что
чувствуешь? Я хотела рассказывать Долли, и хорошо, что не рассказала.
Как бы она рада была моему несчастью! Она бы скрыла это; но главное
чувство было бы радость о том, что я наказана за те удовольствия, в которых
она завидовала мне. Кити, та еще бы более была рада. Как я ее всю
вижу насквозь! Она знает, что я больше, чем обыкновенно, любезна была к
ее мужу. И она ревнует и ненавидит меня. И презирает еще. В ее глазах я
безнравственная женщина. Если б я была безнравственная женщина, я бы
могла влюбить в себя ее мужа... если бы хотела. Да я и хотела. Вот этот
доволен собой, - подумала она о толстом, румяном господине, проехавшем
навстречу, принявшем ее за знакомую и приподнявшем лоснящуюся шляпу над
лысою лоснящеюся головой и потом убедившемся, что он ошибся. - Он думал,
что он меня знает. А он знает меня так же мало, как кто бы то ни было на
свете знает меня. Я сама не знаю. Я знаю свои аппетиты, как говорят
французы. Вот им хочется этого грязного мороженого. Это они знают наверное,
- думала она, глядя на двух мальчиков, остановивших мороженника,
который снимал с головы кадку и утирал концом полотенца потное лицо. -
Всем нам хочется сладкого, вкусного. Нет конфет, то грязного мороженого.
И Кити так же: не Вронский, то Левин. И она завидует мне. И ненавидит
меня. И все мы ненавидим друг друга. Я Кити, Кити меня. Вот это правда.
Тютькин, coiffeur. Je me fais coiffer par Тютькин... Я это скажу ему,
когда он приедет, - подумала она и улыбнулась. Но в ту же минуту она
вспомнила, что ей некому теперь говорить ничего смешного. - Да и ничего
смешного, веселого нет. Все гадко. Звонят к вечерне, и купец этот как
аккуратно крестится! - точно боится выронить что-то. Зачем эти церкви,
этот звон и эта ложь? Только для того, чтобы скрыть, что мы все ненавидим
друг друга, как эти извозчики, которые так злобно бранятся. Яшвин
говорит: он хочет меня оставить без рубашки, а я его. Вот это правда!"
На этих мыслях, которые завлекли ее так, что она перестала даже думать
о своем положении, ее застала остановка у крыльца своего дома. Увидав
вышедшего ей навстречу швейцара, она только вспомнила, что посылала записку
и телеграмму.
- Ответ есть? - спросила она.
- Сейчас посмотрю, - отвечал швейцар и, взглянув на конторке, достал и
подал ей квадратный тонкий конверт телеграммы. "Я не могу приехать
раньше десяти часов. Вронский", прочла она.
- А посланный не возвращался?
- Никак нет, - отвечал швейцар.
"А, если так, то я знаю, что мне делать, - сказала она, и, чувствуя
поднимающийся в себе неопределенный гнев и потребность мести, она взбежала
наверх. - Я сама поеду к нему. Прежде чем навсегда уехать, я скажу
ему все. Никогда никого не ненавидела так, как этого человека!" - думала
она. Увидав его шляпу на вешалке, она содрогнулась от отвращения. Она не
соображала того, что его телеграмма была ответ на ее телеграмму и что он
не получал еще ее записки. Она представляла его себе теперь спокойно
разговаривающим с матерью и с Сорокиной и радующимся ее страданиям. "Да,
надобно ехать скорее", - сказала она себе, еще не зная, куда ехать. Ей
хотелось поскорее уйти от тех чувств, которые она испытывала в этом
ужасном доме. Прислуга, стены, вещи в этом доме - все вызывало в ней
отвращение и злобу и давило ее какою-то тяжестью.
"Да, надо ехать на станцию железной дороги, а если нет, то поехать туда
и уличить его". Анна посмотрела в газетах расписание поездов. Вечером
отходит в восемь часов две минуты. "Да, я поспею". Она велела заложить
других лошадей и занялась укладкой в дорожную сумку необходимых на несколько
дней вещей. Она знала, что не вернется более сюда. Она смутно решила
себе в числе тех планов, которые приходили ей в голову, и то, что
после того, что произойдет там на станции или в именье графини, она поедет
по Нижегородской дороге до первого города и останется там.
Обед стоял на столе; она подошла, понюхала хлеб и сыр и, убедившись,
что запах всего съестного ей противен, велела подавать коляску и вышла.
Дом уже бросал тень чрез всю улицу, и был ясный, еще теплый на солнце
вечер. И провожавшая ее с вещами Аннушка, и Петр, клавший вещи в коляску,
и кучер, очевидно недовольный, - все были противны ей и раздражали
ее своими словами и движениями.
- Мне тебя не нужно, Петр.
- А как же билет?
- Ну, как хочешь, мне все равно, - с досадой сказала она.
Петр вскочил на козлы и, подбоченившись, приказал ехать на вокзал.
XXX
"Вот она опять! Опять я понимаю все", - сказала себе Анна, как только
коляска тронулась и, покачиваясь, загремела по мелкой мостовой, и опять
одно за другим стали сменяться впечатления.
"Да, о чем я последнем так хорошо думала? - старалась вспомнить она. -
Тютькин, coiffer? Нет, не то. Да, про то, что говорит Яшвин: борьба за
существование и ненависть - одно, что связывает людей. Нет, вы напрасно
едете, - мысленно обратилась она к компании в коляске четверней, которая,
очевидно, ехала веселиться за город. - И собака, которую вы везете
с собой, не поможет вам. От себя не уйдете". Кинув взгляд в ту сторону,
куда оборачивался Петр, она увидала полумертвопьяного фабричного с качающеюся
головой, которого вез куда-то городовой. "Вот этот - скорее, -
подумала она. - Мы с графом Вронским также не нашли этого удовольствия,
хотя и много ожидали от него". И Анна обратила теперь в первый раз тот
яркий свет, при котором она видела все, на свои отношения с ним, о которых
прежде она избегала думать. "Чего он искал во мне? Любви не столько,
сколько удовлетворения тщеславия". Она вспоминала его слова, выражение
лица его, напоминающее покорную легавую собаку, в первое время их связи.
И все теперь подтверждало это. "Да, в нем было торжество тщеславного успеха.
Разумеется, была и любовь, но большая доля была гордость успеха.
Он хвастался мной. Теперь это прошло. Гордиться нечем. Не гордиться, а
стыдиться. Он взял от меня все, что мог, и теперь я не нужна ему. Он тяготится
мною и старается не быть в отношении меня бесчестным. Он проговорился
вчера - он хочет развода и женитьбы, чтобы сжечь свои корабли.
Он любит меня - но как? The zest is gone. Этот хочет всех удивить и
очень доволен собой, - подумала она, глядя на румяного приказчика, ехавшего
на манежной лошади. - Да, того вкуса уж нет для него во мне. Если я
уеду от него, он в глубине души будет рад".
Это было не предположение, - она ясно видела это в том пронзительном
свете, который открывал ей теперь смысл жизни и людских отношений.
"Моя любовь все делается страстнее и себялюбивее, а его все гаснет и
гаснет, и вот отчего мы расходимся, - продолжала она думать. - И помочь
этому нельзя. У меня все в нем одном, и я требую, чтоб он весь больше и
больше отдавался мне. А он все больше и больше хочет уйти от меня. Мы
именно шли навстречу до связи, а потом неудержимо расходимся в разные
стороны. И изменить этого нельзя. Он говорит мне, что я бессмысленно
ревнива, и я сама говорила себе, что я бессмысленно ревнива; но это неправда.
Я не ревнива, а я недовольна. Но... - Она открыла рот и переместилась
в коляске от волнения, возбужденного в ней пришедшею ей вдруг
мыслью. - Если б я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно любящей
одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим. И я этим
желанием возбуждаю в нем отвращение, а он во мне злобу, и это не может
быть иначе. Разве я не знаю, что он не стал бы обманывать меня, что он
не имеет видов на Сорокину, что он не влюблен в Кити, что он не изменит
мне? Я все это знаю, но мне от этого не легче. Если он, не любя меня, из
долга будет добр, нежен ко мне, а того не будет, чего я хочу, - да это
хуже в тысячу раз даже, чем злоба! Это - ад! А это-то и есть. Он уж давно
не любит меня. А где кончается любовь, там начинается ненависть. Этих
улиц я совсем не знаю. Горы какие-то, и все дома, дома... И в домах все
люди, люди... Сколько их, конца нет, и
...Закладка в соц.сетях
