Жанр: Классика
Петр Первый
...Это были Яков Тургенев - новый царский шут из Софьиных бывших
стольников, променявших опалу на колпак, и - баба Шушера, дьячкова вдова.
Третьего дня Тургенева с Шушерой повенчали и без отдыху возили по гостям.
За каретой шли оба короля - Ромодановский и Бутурлин и между ними -
князь-папа "святейший кир Ианикита прешпургский" - в жестяной митре,
красной мантии и с двумя в крест сложенными трубками в руке. Далее кучей
шли бояре и окольничие из обоих королевских дворов. Узнавали Шереметьевых,
Трубецких, Долгоруких, Зиновьева, Боборыкина... Срамоты такой от
сотворения Москвы не было. В народе указывали на них, дивились, ахали,
ужасались... А иные подходили поближе и с озорством кланялись боярам.
За боярами везли на колесах корабль, вьюжный ветер покачивал его мачты.
Впереди лошадей шел Петр в бомбардирском кафтане. Выпятив челюсть, ворочая
круглыми глазами на людей, бил в барабан. Боялись ему и кланяться, - а ну
как не велено. Юродивый, увидя его с барабаном, завопил опять:
"Навуходоносор!" - но блаженного оттерли в толпу, спрятали. На корабле
стояли, одетые голландскими матросами, - Лефорт, Гордон, усатый Памбург,
Тиммерман и нововозведенные полковники Вейде, Менгден, Граге, Брюс,
Левингстон, Сальм Шлиппенбах... Они смеялись, посматривая сверху, дымили
трубками, притоптывали на морозе.
Когда Петр поравнялся с церковкой, Иван Артемич дернул неживую Саньку и
повалился на колени. "Дура, кланяйся, - зашептал торопливо, - не моего, не
твоего ума это дело".
Поп Филька раскрыл большой рот и басом захохотал (царь даже обернулся
на него), хохоча, поднял руки, повернулся спиной и так, с воздетыми
руками, ушел в церковь...
Шествие миновало. Иван Артемич поднялся с колен, глубоко надвинул
шапку.
- Да, - сказал раздумчиво, - конечно... Да... Все-таки... Ай, ай... Ну,
ладно! - И - сердито Саньке: - Ну, будет тебе, очнись... Пойдем, пуху-то
купим...
14 Дивились, - откуда у него, у дьявола, берется сила. Другой бы, и зрелее
его годами и силой, давно бы ноги протянул. В неделю уже раза два
непременно привозили его пьяного из Немецкой слободы. Проспит часа четыре,
очухается и только и глядит - какую бы ему еще выдумать новую забаву.
На святках придумал ездить с князь-папой, обоими королями и генералами
и ближними боярами (этих взял опять-таки строгим указом) по знатным
дворам. Все ряженые, в машкерах. Святошным главой назначен был московский
дворянин, исполненный всяких пакостей, сутяга, злой ругатель, - Василий
Соковнин. Дали ему звание "пророка", - рядился капуцином, с прорехой на
заду. На тех святках происходило окончательное посрамление и поругание
знатных домов, особливо княжеских и старых бояр. Вламывались со свистом и
бешеными криками человек с сотню, в руках - домры, дудки, литавры. У
богобоязненного хозяина волосы вставали дыбом, когда глядел на скачки, на
прыжки, на осклабленные эти хари. Царя узнавали по росту, по платью
голландского шкипера, - суконные штаны пузырями до колен, шерстяные чулки,
деревянные туфли, круглая, вроде турецкой, шапка. Лицо либо цветным
платком обвязано, либо прилеплен длинный нос.
Музыка, топот, хохот. Вся кумпания, не разбирая места, кидалась к
столам, требовала капусты, печеных яиц, колбас, водки с перцем,
девок-плясиц... Дом ходил ходуном, в табачном дыму, в чаду пили до
изумления, а хозяин пил вдвое, - если не мог - вливали силой...
Что ни родовитее хозяин - страннее придумывали над ним шутки. Князя
Белосельского за строптивость раздели нагишом и голым его гузном били
куриные яйца в лохани. Боборыкина, в смех над тучностью его, протаскивали
сквозь стулья, где невозможно и худому пролезть. Князю Волконскому свечу
забили в проход и, зажгя, пели вокруг его ирмосы, покуда все не повалились
со смеха. Мазали сажей и смолой, ставили кверху ногами. Дворянина Ивана
Акакиевича Мясного надували мехом в задний проход, от чего он вскоре и
помер...
Святочная потеха происходила такая трудная, что многие к тем дням
приуготовлялись, как бы к смерти...
Только весной вздохнули полегче. Петра понесло в Архангельск. Опять в
этот год приезжали голландские купцы Ван Лейден и Генрих Пельтенбург.
Скупали они товаров против прошлогоднего вдвое: у казны - икру паюсную,
мороженую лососину, разные меха, рыбий клей, шелк-сырец и, по-прежнему,
деготь, пеньку, холст, поташ... У ремесленников брали изделья из русской
кожи и точеной кости. Лев Кириллович, купивший у иноземца Марселиса
тульский оружейный завод, навязывал голландцам разное чеканное оружие, но
ломил такие цены, что они уклонялись.
К весне нагружены были шесть кораблей. Ждали только, когда пройдут льды
в Северном море. Неожиданно Лефорт (по просьбе голландцев) намекнул Петру,
что хорошо бы прогуляться в Архангельск: взглянуть на настоящие морские
суда... И уже на другой день полетели по вологодскому тракту конные
подставы и урядники с грамотами к воеводам. Петр тронулся все с той же
кумпанией - князь-папа Ианикит, оба короля, Лефорт, бояре обоих королей,
но, кроме того, взяли и людей деловых - думного дьяка Виниуса, Бориса
Голицына, Троекурова, Апраксина, шурина покойного царя Федора, и полсотни
солдат под начальством удалого Алексашки Меньшикова.
Ехали лошадьми до Вологды, где за город навстречу вышло духовенство и
купечество. Но Петр торопил, и в тот же день сели в семь карбасов и
поплыли по Сухони до Устюга Великого, а оттуда Северною Двиною на
Архангельск.
Впервые Петр видел такие просторы полноводных рек, такую мощь
беспредельных лесов. Земля раздвигалась перед взором, - не было ей края.
Хмурыми грядами плыли облака. Караваны птиц снимались перед карбасами.
Суровые волны били в борта, полным ветром надувались паруса, скрипели
мачты. В прибрежных монастырях звонили во сретенье. А из лесов, таясь за
чащобами, недремлющие глаза раскольников следили за антихристовыми
ладьями.
15 На столе, покрытом ковром, оплывали две свечи. Капли смолы ползли по
свежевыструганным бревенчатым стенам. На чистых половицах мокрые следы, -
из угла в угол, к окну, к кровати. Башмаки с налипшей грязью валялись -
один посреди комнаты, другой под столом. За окошками, в беззвездных
полусумерках белой ночи, шумел незнакомый влажный ветер, плескались волны
о близкий берег.
Петр сидел на кровати. Подштанники его по колено были мокры, голые
ступни стояли косолапо. Опираясь локтями о колена, прижав маленький
подбородок к кулакам, он невидяще глядел на окошко. За перегородкой,
перегоняя друг друга, храпели оба короля. Во всем доме, - наспех к приезду
царя поставленном на Масеевом острове, - спали вповалку. Петр угонял всех
в этот день...
...Сегодня на рассвете подплыли к Архангельску. Почти все были на
севере в первый раз. Стоя на палубах, глядели, как невиданная заря
разливалась за слоистыми угрюмыми тучами... Поднялось небывалой величины
солнце над темными краями лесов, лучи распались по небу, ударили в берег,
в камни, в сосны. За поворотом Двины, куда, надрываясь на веслах, плыли
карбасы, протянулось, будто крепость, с шестью башнями, раскатами и
палисадом, длинное здание - иноземный двор. Внутри четырехугольника -
крепкие амбары, чистенькие дома под черепичными кровлями, на валах -
единороги и мортиры. Вдоль берега тянулись причальные стенки на сваях,
деревянные набережные, навесы над горами тюков, мешков и бочек. Свертки
канатов. Бунты пиленого леса. У стенок стояло десятка два океанских
кораблей да втрое больше - на якорях, на реке. Лесом поднимались огромные
мачты с паутиной снастей, покачивались высокие, украшенные резьбой
кормовые части. Почти до воды висели полотнища флагов - голландских,
английских, гамбургских. На просмоленных бортах с широкой белой полосой в
откинутые люки высовывались пушки...
На правом - восточном - берегу зазвонили колокола во сретенье. Там была
все та же Русь, - колокольни да раскиданные, как от ленивой скуки,
избенки, заборы, кучи навозу. У берега - сотни лодок и паузки, груженные
сырьем, прикрытые рогожами. Петр покосился на Лефорта (стояли рядом на
корме). Лефорт, нарядный, как всегда, постукивал тросточкой, - под усиками
- сладкая улыбочка, в припухших веках - улыбочка, на напудренной щеке -
ямочка... Доволен, весел, счастлив... Петр засопел, - до того вдруг
захотелось дать в морду сердечному другу Францу... Даже бесстыжий
Алексашка, сидевший на банке у ног Петра, качал головой, приговаривая:
"Ай, ай, ай". Богатый и важный, грозный золотом и пушками, европейский
берег с презрительным недоумением вот уже, более столетия глядел на берег
восточный, как господин на раба.
От борта ближайшего корабля отлетело облако дыма, прокатившийся грохот
заглушил колокольный звон. Петр кинулся с кормы, отдавливая ноги гребцам,
- подбежал к трехфунтовой пушечке, вырвал у бомбардира фитиль. Выстрел
хлопнул, но разве можно было сравнить с громом морского орудия? В ответ на
царский салют все иноземные корабли окутались дымом. Казалось - берега
затряслись... У Петра горели глаза, повторял: "Хорошо, хорошо..." Будто
ожили его детские картинки... Когда дым уплыл, на левом берегу, на
причальной стенке показались иностранцы, - махали шляпами... Ван Лейден и
Пельтенбург... Петр сорвал треугольную шляпу, весело замахал в ответ,
крикнул приветствие... Но сейчас же, - видя напряженные лица Апраксина,
Ромодановского, премудрого дьяка Виниуса, - сердито отвернулся...
...Сидя на кровати, он глядел на серый полусвет за окошком. В
Кукуй-слободе были свои, ручные немцы. А здесь непонятно, кто и хозяин. И
уж до того жалки показались домодельные карбасы, когда проплывали мимо
высоких бортов кораблей... Стыдно! Все это почувствовали: и помрачневшие
бояре, и любезные иноземцы на берегу, и капитаны, и выстроившиеся на
шканцах матерые, обветренные океаном моряки... Смешно... Стыдно... Боярам
(может быть, даже и Лефорту, понимавшему, что должен был чувствовать Петр)
хотелось одного лишь: уберечь достоинство. Бояре раздувались спесиво, хотя
бы этим желая показать, что царю Великия, Малыя и Белыя России не очень-то
и любопытно глядеть на купеческие кораблишки... Будет надобность - свои
заведет, дело нехитрое... А захочет, чтоб эти корабли в Белое море впредь
не заходили, - ничего не поделаете, море наше.
Приплыви Петр не на длинных лодках, может быть, и он заразился бы
спесью. Но он хорошо помнил и снова видел гордое презрение, прикрытое
любезными улыбками у всех этих людей с Запада - от седобородого, с
выбитыми зубами матроса до купца, разодетого в испанский бархат... Вон -
высоко на корме, у фонаря, стоит коренастый, коричневый, суровый человек в
золотых галунах, в шляпе со страусовым пером, в шелковых чулках. В левой
руке - подзорная труба, прижатая к бедру, правая опирается на трость...
Это капитан, дравшийся с корсарами и пиратами всех морей. Спокойно глядит
сверху вниз на длинного, нелепого юношу в неуклюжей лодке, на царя
варваров... Так же он поглядывал сверху вниз где-нибудь на Мадагаскаре, на
Филиппинских островах, приказав зарядить пушки картечью...
И Петр азиатской хитростью почувствовал, каким он должен появиться
перед этими людьми, чем, единственным, взять верх над ними... Их нужно
было удивить, чтобы такого они сроду не видывали, чтобы рассказывали дома
про небывалого царя, которому плевать на то, что - царь... Бояре - пусть
надуваются, - это даже и лучше, а он - Петр Алексеев, подшкипер
переяславского флота, так и поведет себя: мы, мол, люди рабочие, бедны да
умны, пришли к вам с поклоном от нашего убожества, - пожалуйста, научите,
как топор держать...
Он велел-грести прямо к берегу. Первым выскочил в воду по колена, влез
на стенку, обнял Ван Лейдена и Пельтенбурга, остальным крепко жал руки,
трепал по спинам. Путая немецкие и голландские слова, рассказывал про
плаванье, со смехом указывал на карбасы, где еще стояли истуканами
бояре... "У вас, чай, таких лодчонок и во сне не видали". Чрезмерно
восхищался многопушечными кораблями, притоптывал, хлопал себя по худым
ляжкам: "Ах, нам бы хоть парочку таких!.." Тут же ввернул, что немедля
закладывает в Архангельске верфь: "Сам, буду плотничать, бояр моих
заставлю гвозди вбивать..."
И уголком глаза видел, как сползают притворные улыбочки, почтенные
купцы начинают изумляться: действительно, такого они еще не видывали...
Сам напросился к ним на обед, подмигнул: "Хорошо угостите, - и о делах не
без выгоды поговорим..." Спрыгнул со стенки в карбас и поплыл на Масеев
остров, в только что поставленные светлицы, где в страхе божием встретил
его воевода Матвеев... Но с ним Петр говорил уже по-иному: через полчаса
бешено вышиб его пинком за дверь. (Еще в дороге на Матвеева был донос в
вымогательстве с иноземцев.) Затем, с Лефортом и Алексашкой, пошел на
парусе осматривать корабли. Вечером пировали на иноземном дворе. Петр так
отплясывал с англичанками и ганноверками, что отлетели каблуки. Да, такого
иноземцы видели в первый раз...
И вот - ночь без сна... Удивить-то он удивил, а что ж из того? Какой
была, - сонной, нищей, непроворотной, такой и лежит Россия. Какой там
стыд! Стыд у богатых, у сильных... А тут непонятно, какими силами
растолкать людей, продрать им глаза... Люди вы, или за тысячу лет, истеча
слезами, кровью, отчаявшись в правде и счастье, - подгнили, как дерево,
склонившееся на мхи?
Черт привел родиться царем в такой стране!
Вспомнилось, как осенней ночью он кричал Алексашке, захлебываясь
ледяным ветром: "Лучше в Голландии подмастерьем быть, чем здесь царем..."
А что сделано за эти годы - ни дьявола: баловался! Васька Голицын каменные
дома строил, хотя и бесславно, но ходил воевать, мир приговорил с
Польшей... Будто ногтями схватывало сердце, - так терзали раскаяние, и
злоба на своих, русских, и зависть к самодовольным купцам, - распустят
вольные паруса, поплывут домой в дивные страны... А ты - в московское
убожество... Указ, что ли, какой-нибудь дать страшный? Перевешать,
перепороть...
Но кого, кого? Враг невидим, неохватим, враг - повсюду, враг - в нем
самом...
Петр стремительно отворил дверцу в соседнюю каморку:
- Франц! (Лефорт соскочил с лавки, тараща припухшие глаза.) Спишь?
Иди-ка...
Лефорт в одной сорочке присел к Петру на постель.
- Тебе плохо, Петр? Ты бы, может, поблевал...
- Нет, не то... Франц, хочу купить два корабля в Голландии...
- Что же, это хорошо.
- Да еще тут построим... Самим товары возить...
- Весьма хорошо.
- А еще что мне посоветуешь?
Лефорт изумленно взглянул ему в глаза и, как всегда, легче, чем сам он,
разобрался в путанице его торопливых мыслей. Улыбнулся:
- Подожди, штаны надену, принесу трубки... - Из каморки, одеваясь, он
сказал странным голосом: - Я давно этого ждал, Петер... Ты в возрасте
больших дел...
- Каких? - крикнул Петр.
- Герои римские, с коих и поныне берем пример... (Он вернулся,
расправляя завитки парика. Петр следил за ним дышащими зрачками.) Герои
полагали славу свою в войне...
- С кем? Опять в Крым лезть?
- Без Черного с Азовским морем тебе не быть, Петер... Давеча
Пельтенбург на ухо меня спрашивал, неужто русские все еще дань платят
крымскому хану... (Зрачки Петра метнулись, остановились, как булавки, на
любезном друге.) И не быть тебе, Петер, без Балтийского моря... Не сам -
голландцы заставят... В десять раз, они говорят, против прежнего стали бы
вывозить товару, учини ты гавани в Балтийском море...
- Со шведами воевать? С ума сошел... Смеешься, что ли? Никто в свете их
одолеть не может, а ты...
- Так ведь не завтра же, Петер... Ты спросил меня, отвечаю: замахивайся
на большее, а по малому - только кулак отшибешь...
16 "Гостям и гостинные сотни, и всем посадским, и купецким, и промышленным
людям во многих и приказных волокитах от воевод, от приказных и разных
чинов людей в торгах их и во всяких промыслах чинятся убытки и разорение.
Яко львы, челюстями своими пожирают нас, яко волци. Смилуйся, великий
государь..."
- Опять жалоба на воевод? - спросил Петр.
Он ел на краю стола. Только что вернулся с верфи, не спустил даже по
локоть закатанных рукавов холщовой, запачканной смолой рубахи. Макая куски
хлеба в глиняное блюдо с жареным мясом, торопливо жуя, - поглядывал то на
пенную рябь свинцовой Двины, то на русобородого, белого лицом, дородного
дьяка Андрея Андреевича Виниуса, сидевшего на другом конце стола.
Андрей Андреевич читал московскую почту - круглые очки на твердом носу,
широко расставленные голубые глаза, холодные и умные. За последнее время
он стал забивать силу, в особенности когда Петр после ночного разговора с
Лефортом приказал читать себе московскую почту. Все это бумажное дело
прежде шло через Троекурова. Петр не вмешивался, но теперь захотел сам все
слушать. Почта читалась ему во время обеда, - другого времени не было: он
весь день проводил на верфи с иноземными мастерами, взятыми с кораблей...
Плотничал и кузнечничал, удивляя иноземцев, с дикарской жадностью
выпытывал у них все нужное, ругался и дрался со всеми. Рабочих на верфи
было уже более сотни. Их искали по всем слободам и посадам, брали честью -
по найму, а если упрямились, - брали и без чести, в цепях...
В обеденный час Петр, голодный, как зверь, возвращался на парусе на
Масеев остров. Виниус важным голосом читал ему указы, присылаемые на
царскую подпись, челобитные, жалобы, письма... Древней скукой веяло от
этих витиеватых грамот, рабьими стонами вопили жалобы. Лгала, воровала,
насильничала, отписывалась уставною вязью стародавняя служилая Русь,
кряхтела съеденная вшами и тараканами непроворотная толща.
- Жалоба на воеводу, - ответил Андрей Андреевич, - опять на Степку
Сухотина.
Поправив очки, он продолжал читать слезный вопль на кунгурского
воеводу... Торговлю-де разоряет поборами в свой карман и торговых и
посадских людей держит у себя в чулане и бьет тростью, от чего один
безвинно помер. С промысловых обозов берет пошлину в свой же карман, зимой
по восьми с воза, летом - со струга по алтыну. Богатого промышленника
Змиева томил в сундуке, провертев, чтобы он не задохся, в крышке дырья...
И берет себе земские и целовальничьи деньги и грозится весь Кунгур
разорить, если будут на него жаловаться.
- Повесить, собаку, в Кунгуре на базаре! - крикнул Петр. - Пиши!
Виниус строго - поверх очков, - взглянул на него.
- Повесить недолго, - мало их этим образумишь... Я давно говорю, Петр
Алексеевич, воеводам более двух лет на месте сидеть нельзя. Привыкают,
ходы узнают... А свежий-то воевода, конечно, разбойничает легче... Петр
Алексеевич, торговых людей в первую голову береги. Шкуру и две тебе
отдадут, - сними только с них непомерные тягости... Ведь иной две пары
лаптей боится вынести на базар - хватают, бьют и деньги рвут с него... А с
кого тебе и богатеть, как не с купечества... От дворян взять нечего, все
сами проедают. А мужик давно гол. Вот послушай.
Поискав среди кучи бумаг, Виниус прочел:
- "...Да божьим изволением всегда у нас хлебная недорода, поля наши
всегда морозом побивает, и ныне у нас ни хлеба, ни дров, ни скотины нет,
погибаем голодною и озябаем студеною смертью... Воззри, государь, на нашу
скудность и бедность, вели нам быть на оброке против нашей мочи... Мяса
свиные и коровьи и птицу и весь столовый запас нам, нищим и беспомощным,
ставить помещику нечем стало... Лебеду едим, тело пухнет... Смилуйся..."
Слушая, Петр сердито застучал огнивом об осколок кремня, до крови сбил
палец. Раскурив трубку, глубоко вдыхал дым... Непроворотное бытие!..
Сквозь летящие тучи солнце волновалось на посиневшей реке. На том берегу
поднимались на стапелях ребра строящегося корабля. Стучали топоры, визжали
пилы. Там пахло табачком, дегтем, стружками, морскими канатами... Ветер с
моря продувал сердце... Тогда ночью Лефорт сказал: "Русская страна
страшная, Петер... Ее, как шубу - вывернуть, строить заново..."
- За границей не воруют, не разбойничают, - сказал Петр, щурясь на
зыбь, - люди, что ли, там другой породы?..
- Люди те же, Петр Алексеевич, да воровать им не выгодно, честнее-то
выгоднее... Купца там берегут, и купец себя бережет... Отец мой приехал
при Алексее Михайловиче, завод поставил в Туле, хотел работать честно. Не
дали, - одними волокитами разорили... У нас не вор - значит, глуп, и честь
- не в чести, честь только б над другими величаться. А и среди наших есть
смышленые люди... (Белые, пухлые пальцы Андрея Андреевича будто плели
паутину, отблескивало солнце на очках, говорил он мягко, вязью.) Ты
возвеличь торговых людей, вытащи их из грязи, дай им силы, и будет честь
купца в одном честном слове, - смело опирайся на них, Петр Алексеевич...
Те же слова говорил и Сидней, и Ван Лейден, и Лефорт. Неизведанное
чудилось в них Петру, будто под ногами прощупывалась становая жила... Сие
уже не какие-нибудь три потешных полка, а толща, сила... Положив локоть на
подоконник, он глядел на масленым солнцем сверкающие волны, на верфь, где
беззвучно по свае ударяла кувалда и долго спустя долетал удар... Моргал,
моргал, билось сердце, самонадеянно, тревожно радостно.
- Вологодской купчина, Иван Жигулин, самолично привез челобитную, молит
допустить перед очи, - особо внятно проговорил Андрей Андреевич.
Петр кивнул. Виниус, легко колыхаясь тучным телом, подошел к двери,
кого-то окликнул, проворно сел на место. За ним вошел широкоплечий
купчина, стриженный по-новгородски - с волосами на лоб, сильное лицо,
острый взгляд исподлобья. Размашисто перекрестясь, поклонился в ноги. Петр
трубкой указал на стул:
- Велю - сядь... (Жигулин только шевельнул бровями, сел с великим
бережением.) Чего просишь? (Жигулин покосился на Виниуса.) Говори так...
Жигулин, видимо, смекнул, что здесь не разбивать лоб, а надо показывать
мошну, с достоинством разобрал усы, поглядел на козловые свои сапоги,
кашлянул густо.
- Бьем челом великому государю... Как мы узнали, что ты корабли строишь
на Двине, - батюшки, радость-то какая! Хотим, чтоб не велел нам продавать
товар иноземцам... Ей-ей, даром отдаем, государь... Ворвань, тюленьи кожи,
семга соленая, рыбья кость, жемчуг... Вели нам везти на твои корабли...
Совсем разорили нас англичане... Смилуйся! Уж мы постараемся, чем чужим
королям, - своему послужим.
Петр блестел на него глазами; потянувшись, хлопнул по плечу, оскалился
радостно:
- К осени два корабля построю, да третий в Голландии куплен... Везите
товар, но без обману, - смотри!
- Да мы, господи, да...
- А сам поедешь с товаром?.. Первый коммерциенрат..." Продавать в
Амстердам?..
- Языкам не учен... А повелишь, так - что ж? Поторгуем и в Амстердаме,
в обман не дадимся.
- Молодец!.. Андрей Андреевич, пиши указ... Первому
негоцианту-навигатору... Как тебя, - Жигулин Иван, а по батюшке?
Жигулин раскрыл рот, поднялся, глаза вылезли, борода задралась.
- Так с отчеством будешь писать нас?.. Да за это - что хошь!
И, как перед спасом, коему молился об удаче дел, повалился к царским
ножкам...
Жигулин ушел. Виниус скрипел пером. Петр, бегая по комнате, ухмылялся.
Остановился:
- Ну, что у тебя еще?.. Читай короче...
- Опять разбойные дела. На троицкой дороге обоз с казной разбили, двоих
убили до смерти... По розыску взят со двора Степка Одоевский, младший сын
князя Семена Одоевского, привезен в простой телеге в Разбойный приказ, и
там он повинился, и учинено ему наказание: в приказе, в подклети бит
кнутом, да отнято у него бесповоротно дом на Москве и четыреста дворов
крестьянских. Отцом, князем Семеном взят на поруки... А из дворни его,
Степки, пятнадцать человек повешено...
- Андрей Андреевич, вот они князья, бояре - за кистени взялись,
разбойничают...
- Истинно, разбойничают, Петр Алексеевич.
- Тунеядцы, бородачи!.. Знаю, помню... У каждого нож на меня
припасен... (Свернул шею.) Да у меня на каждого - топор... (Плюясь, дернул
ногой. Растопыренными пальцами вцепился, потянул скатерть. Виниус поспешно
придержал чернильницу и бумаги.) У меня теперь сила есть... Столкнемся...
Без пощады... (Пошел к двери.)
- Прости, Петр Алексеевич, еще два письма... От цариц...
- Читай, все одно...
Он вернулся к окну и ковырял трубку. Виниус с полупоклоном читал:
- "...Здравствуй, радость моя, батюшка, царь Петр Алексеевич, на
множество лет... (Петр повернул к нему изумленную бровь.) Сынишка твой,
Алешка, благословения от тебя, света моего радости, прошу. Пожалуй,
радость наша, к нам, государь, не замешкав... Ради того у тебя милости
прошу, что вижу государыню свою бабушку в великой печали... Не
покручинься, радость мой государь, что худо письмишко: еще, государь, не
выучился..."
- Чьей рукой писано?
- Великой государыни Натальи Кирилловны дрожащей рукой, невнятно.
- Ну, ты отпиши чего-нибудь... Гамбургских, мол, кораблей жду...
Здоров, в море не хожу, пусть не кручинятся... Да чтоб скоро не ждали,
слышишь...
Виниус проговорил с тихим вздохом:
- Царевича Алексея Петровича к письму своеручно приложен пальчик в
чернилах...
- Ну ладно, ладно - пальчик... (Фыркнул носом, взял у Виниуса второе
письмо.) Пальчик!..
Письмо от жены
...Закладка в соц.сетях
