Жанр: Классика
Хождение по мукам
...го не соберете, - сказал один. - Был
полк, нет его.
Другой, продолжая сидеть спиной к стогу, оскалил зубы:
- Продали нас - и весь разговор... Что мы - не понимаем боевых
приказов? Мы все понимаем - продали... Командование, мать твою! Картонные
подметки ставят! - И пошевелил пальцами, торчавшими из сапога. - Кончили
воевать... Кончено... Аминь!
У этого стога Телегин и сплоховал. В памяти его всплыл чудовищный
радиатор с двумя, разнесенными в стороны, прожекторами. Ну, где же тут
оправдаться! С ленивым благодушием все проворонил, прошляпил, растерял...
- Подождите на меня кричать, - сказал он Рощину и Чеснокову. - Ну,
ослабел, ну, струсил, ну, виноват... - И он, отвратительно морщась, начал
прятать наган в кобуру. - Всю жизнь мне везло, всю жизнь ждал, что сорвусь
когда-нибудь... Ладно, пускай судит ревтрибунал...
- Да черт тебя возьми, не в тебе сейчас дело! - дергая щекой, закричал
на него Рощин. - Куда ты ведешь эскадрон? На восток, на запад? Какие у
тебя соображения? Какая непосредственная задача? Думай!
- Дай карту...
Телегин сердито взял карту из рук Рощина и, рассматривая ее, бормотал
под нос всякие обозные выражения, относящиеся к самому себе. Названия
городов, сел, хуторов прыгали у него в глазах. Он и это наконец преодолел.
После спора было решено - двинуться на восток, ища встречи с частями
Восьмой армии.
Весь остаток дня шли на рысях - где только было возможно. Темной ночью,
когда уже не видать конских ушей, выслали разведчиков поискать поблизости
затерявшееся в непроглядной тьме село Рождественское. Остановились, не
спешиваясь, и долго ожидали. Вадим Петрович придвинул лошадь к лошади
Телегина; коснулся коленом его колена.
- Ну? - спросил он. - Может быть, все-таки объяснишь?.. Разговаривать с
тобой можно?
- Можно.
- Для чего ты устроил этот спектакль?
- Какой спектакль, Вадим?
- С незаряженным револьвером...
- Ты с ума сошел!.. - Иван Ильич перегнулся в седле к нему, но так
ничего и не различил, кроме неясного пятна с черными глазницами. - Вадим,
значит, не ты вынул патроны?
- Не я вынул патроны из твоего револьвера... Начинаю думать, что ты
хитрее, чем кажешься...
- Не понимаю... Смалодушничал... при чем тут хитрость... я бы на твоем
месте не вспоминал бы уж...
- Не виляй, не виляй...
Говорили они тихо. Рощин весь дрожал, как на парфорсном ошейнике:
- Весь эскадрон прекрасно видел эту омерзительную сцену у стога...
Знаешь, что они говорят? Что ты комедию ломал... Жизнь покупал в
ревтрибунале...
- Черт знает что ты говоришь!..
- Нет! Ты уж выслушай! - Лошадь под Рощиным тоже начала горячиться. -
Ты должен ответить мне во всю совесть... В такие дни испытывается
человек... Выдержал ты испытание? Понимаешь ты, что на тебе пятно?.. Ты не
имеешь права быть с пятном...
Лошадь его, ерзая, больно хлестнула хвостом по лицу Телегина. Тогда
Иван Ильич прохрипел голосом, упертым в горловую спазму:
- Отъезжай!.. Я тебя зарублю!..
И сейчас же комиссар Чесноков сказал из темноты:
- Ребята, будет вам лаяться, - патроны я вынул.
Ни Рощин, ни Телегин ничего не ответили на это. Не видя друг друга, они
тяжело сопели, - один от жестокой обиды, другой - весь еще ощетиненный от
ненависти. Из темноты раздались короткие, как выстрелы, голоса:
"Стой! Стой!" - "Что за люди?" - "Не хватай..." - "Чьи вы?" - "Мы свои,
а вы чьи, туды вашу растуды?"
Это разведка наскочила на разведку, и верхоконные, крутясь друг около
друга и боясь в такой чертовой тьме обнажить оружие и от злого задора не
желая разъехаться, кричали и ругались, уже чувствуя по крепости выражений,
что и те и другие - свои, красные.
"Так чего же ты за узду хватаешь?.." - "Какой части?.." - "Мать твою
богородицу не спросили, - мы крупная кавалерийская часть". - "Где ваша
часть?" - "Заворачивай с нами..."
Обе разведки наконец угомонились и мирно подъехали к эскадрону.
Оказалось, что село Рождественское - неподалеку, за лесом и речкой. На
вопрос - какая войсковая часть находится в селе - один из чужих
разведчиков ответил не слишком вежливо:
- А вот приедете, узнаете...
В избе за столом сидели Семен Михайлович Буденный и два его начдива и
пили чай из большого самовара. Семен Михайлович, увидев входящих Телегина,
Рощина и Чеснокова, сказал весело:
- Нашего войску прибыло. Здравствуйте. Садитесь, пейте с нами чай.
Они подошли к столу и поздоровались с Буденным, лукаво поглядывающим на
бродячего комбрига и его штаб (ему уже все было известно), поздоровались с
начдивом Четвертой, который был небольшого роста, но с такими устрашающими
усами, что их легко можно было заложить за уши, с начдивом Шестой,
протянувшим каждому большую руку, сжимая ее так, будто сгибал подкову, -
молодое и румяное лицо его выражало глубочайший покой.
Семен Михайлович спросил, хорошо ли они расквартировали на ночь свою
часть и нет ли какой жалобы или просьбы? Рощин ответил, что
расквартировались, как могли, жалоб никаких нет.
- А нет, так тем лучше, - ответил Буденный, отлично зная, что в селе,
где стал на короткую ночную передышку его конный корпус, даже мухе негде
приткнуться как следует. - Так что ж вы стоите, берите лавку,
присаживайтесь. А ведь я вас хорошо запомнил, товарищ Телегин, баню тогда
устроили донским казакам... Эге... - И он, очень довольный, щурясь,
оглянул собеседников за столом; начдив Шестой спокойно кивнул,
подтверждая, что действительно была тогда баня казакам, и начдив Четвертой
гордо, сухо кивнул калмыцким лицом. - Значит, на этот раз Мамонтов вас
потрепал маленько. А что с вами - комендантская команда или боевая часть?
- Боевая часть, усиленный эскадрон, - сказал Телегин.
- Кони в каком состоянии?
- Кони в прекрасном состоянии, - быстро ответил Рощин, - кованы на
передние ноги.
- Скажи - даже кованы на передние ноги! - удивился Буденный. - Я думаю,
зачем вам идти далеко - искать Восьмую армию, может быть, она уже не там,
где была...
- Я должен подать рапорт командарму, - сказал Телегин.
- Подай рапорт мне... А что, начдивы, берем комбрига с его усиленным
эскадроном?
Оба начдива согласно кивнули. Буденный из жестяной коробочки взял
щепоть табаку и начал свертывать.
- Далеко ходить вам некуда, - повторил он. - Присоединяйтесь к нам. Мы
так вот с начдивами как-то посидели и подумали, а подумав, решили: кони у
нас жиреют, бойцы у нас скучают, - пойдем на север - искать генерала
Мамонтова. Вот и бегаем, - он от нас, а мы за ним...
Семен Михайлович шутил, а дела были очень серьезные. Узнав о переходе
корпуса Мамонтова через красный фронт, он рискнул своей головой, ослушался
личного приказа председателя Высшего военного совета - неуклонно
продолжать выполнение явно теперь глупого и давно уже опороченного, если
не предательского, военного плана, - и по собственному разумению бросился
в погоню за Мамонтовым. И Буденный, и его начдивы хорошо представляли
себе, как яростно заскрипели перья в канцелярии главкома и какие, пахнущие
могилой, угрозы ожидают их на "морзянке", на конце прямого провода. Но
спасение Москвы было им дороже, чем свои головы. А спасение они видели
только в немедленной погоне за Мамонтовым, в разгроме этой лучшей конницы
белых. А то, что она не выдержит удара семи тысяч буденновских сабель и
ляжет, порубленная, где-нибудь на широких полях между Цной и Доном, в этом
они не сомневались, - лихое дело было настичь Мамонтова, который перенял у
бандитов обычай сменять подбитых и усталых коней по селам и хуторам.
У Мамонтова, в его лихих, но избаловавшихся донских полках,
насчитывалось значительно больше сабель. Но он не искал встречи с
Буденным, он боялся гнавшегося за ним опытного противника: это была уже не
партизанская конница, но самое страшное, с чем - не дай боже -
встретиться, сшибиться в чистом поле, - регулярная русская кавалерия.
Буденный двигался медленнее, но умнее, - то выбирал короче или удобнее
дорогу, то жал Мамонтова в такие места, где трудно было добыть фураж или
свежих коней.
День за днем шла эта погоня, смертельная игра двух мощных конниц.
Дымами с заревами в осенних туманах отмечался путь Мамонтова. Он
набрасывался на тыловые части красных и торопливо отскакивал в сторону. И,
наконец Буденный обманул и настиг его. Ранним утром, чуть только
проступили угольные очертания старых ветел на огородах, Семен Михайлович
ворвался с эскадроном в плохонькую деревеньку, где ночевал Мамонтов.
Но тотчас на другом конце деревеньки из ворот вылетела рыжая тройка и
стала уходить. В открытой коляске, обернувшись на сиденье, Мамонтов, с
непокрытой головой, в незастегнутой шинели, несколько раз выстрелил по
скачущему головному усатому всаднику в черной бурке, - он узнал Буденного,
но карабин плясал у него в руках. За тройкой погнались, но рыжие донские
кони, как ветер, унесли коляску.
По дворам еще раздавались дикие вскрики, лязг оружия, одиночные
выстрелы, - это насмерть дрались казаки личной генеральской охраны.
Буденновцы, обшаривая деревню, начали выгонять изо всех углов на улицу
каких-то перепуганных людей, - кто был в подштанниках, кто, со страху, об
одном сапоге. Оказались - музыканты. Их окружили, стали над ними смеяться.
Подъехал Семен Михайлович и, узнав, в чем дело, приказал им принести
инструменты.
Видя, что большевики их не рубят шашками, а только смеются, музыканты
побежали, живо приоделись и принесли свои фанфары, огромные геликоны,
рожки, корнеты, - все трубы у них были чистого серебра. Буденновцы,
удивляясь, цыкали языками. Вот это добыча!
- Ну что ж, - сказал Семен Михайлович, - с паршивой собаки хоть шерсти
клок... А умеете вы играть "Интернационал"?
Музыканты могли играть все, что угодно, - среди них были ученики
Московской консерватории, вот уже полтора года - в поисках заработка и
белых булок - бегавшие из города в город, спасаясь от погромов, заполнения
анкет и уличной стрельбы, покуда в Ростове их не мобилизовали.
Капельмейстер, с губчатым носом, пропитанным алкоголем, заявил даже, что
он - старый убежденный революционер. Глядя на его сизо-лиловый нос, ему
поверили, что вредить не станет.
Мамонтов и на этот раз уклонился от встречи. Корпус его быстрым
маневром вышел из соприкосновения. Погоня продолжалась. Но уже было
очевидно его намерение - проскочить через красный фронт на свою сторону.
Этого Буденный опасался больше всего: тогда весь поход - впустую и тогда,
пожалуй, не пришлось бы отвечать перед главкомом и, еще хуже, - перед
председателем Высшего военного совета.
Плохо было и то, что не удавалось установить никакой связи и узнать,
что делается на белом свете в эти дни... Наконец дошли до железной дороги.
Буденный со своим начштабом и комиссаром поскакал вперед, на вокзал, и сел
на аппараты. По телефонным проводам понеслись на него такие новости, что
он срочно вызвал на вокзал начдивов и старших командиров.
Собрались в буфетном зале, где в большие разбитые окна было видно, как
в походном строю приближались эскадроны и проходили через полотно. Позади
них раскинулся мрачный закат - у самой земли, под гнетом туч. Ряды
всадников, со значками на пиках, поднимаясь на изволок, казались
чугунными, непомерно сильными на сильных конях. Телегина поразило лицо
Вадима Петровича, глядевшего в окно, - в отсвете заката - гордое,
застывшее, будто в исступлении.
- Мы должны были знать, что она такая... - глухо проговорил он, и Иван
Ильич придвинулся, чтобы яснее расслышать. - Мы забыли это... Нет той
казни, чтобы казнить за такую измену... Поцелуй землю за то, что простила
тебя...
После ссоры у стога Вадим Петрович в первый раз так заговорил. Телегин
понимал, что мучается и молчит он не от гордости, а, вернее, от отчаяния,
что нечем - не словами же: "Прости, Иван..." - повиниться перед Телегиным.
Сейчас, в длительном напряжении и усталости, настала у него минута
переполняющего ощущения им потерянной, забытой и вновь обретенной родины,
и это было также его мольбой о прощении...
Иван Ильич, покашляв, тоже захотел сказать доброе Вадиму Петровичу,
зачеркнуть к чертям - как будто и не было ее - дурацкую ссору... В это
время из телеграфного отделения вышел Буденный. Его окружили. Он сказал:
- Товарищи, большие новости... Начнем с неприятных. Орел, товарищи,
взят Кутеповым. Разведки его уже под Тулой. Этим наступлением он вбил
широкий клин в наш фронт. Восьмая и Десятая отброшены на восток. Девятая и
Тринадцатая - на запад... Так вот, это было на прошлой неделе. - Буденный
помолчал, и глаза его весело блеснули. - С тех пор многое изменилось,
товарищи... Во-первых, могу вас порадовать: все главное командование
сменено. И председатель Высшего военного совета больше не хозяйничает на
Южном фронте... Орел взят нами обратно... Прославленные корниловские,
марковские и дроздовские полки вдребезги разбиты между Орлом и Кромами...
Чего мы долго ждали, - началось... Подробности пока еще не известны, но
против Кутепова удачно действует особая ударная группа...
Семен Михайлович опять остановился, вертя в руках обрывок телеграфной
ленты, пошевелил усами и ястребом взглянул на стоящих вокруг него
командиров.
- Операции нашего корпуса происходили не согласно приказу главкома, но
против приказа... Нам приказано было идти на юг, в Сальские степи, на
Маныч, где едва не сложила головы Десятая армия, - мы поднялись на север.
Вместо левого берега - оказались на правом берегу Дона. Вместо чем уходить
от донской конницы, - вцепились ей в хвост. Нехорошо, не годится!.. А что
до нашего простого разумения, так наши головы - мужицкие, казацкие, не
должно у нас быть своего разумения, - на то в штабе у главкома имеются
просвещенные, светлые головы... Вот мы и шли, а приказы главкома шли за
нами, - я их не брал, не читал: прочтешь, и шашка, пожалуй, из рук
вывалится... Все-таки, хочешь не хочешь, а приказ догнал меня... Приказ
без длинных слов... - Он развернул телеграфную ленту так, чтобы она не
перекручивалась, и прочел: - "Комкору Конного Буденному... Последние
данные разведки указывают на движение неприятельской конницы из района
Воронежа на север. Приказываю комкору Конного Буденному разбить эту
конницу противника..." Вот и все, коротко и ясно. Значит - правильно
разумели наши головы... Приказ подписан председателем реввоенсовета Южного
фронта Сталиным в ставке главного командования, в Серпухове.
Катя вернулась в Москву, в тот самый Староконюшенный переулок на
Арбате, в особнячок с мезонином (куда в начале войны Николай Иванович
Смоковников переехал вместе с Дашей из Петербурга и куда из Парижа
вернулась Катя), в ту самую комнату, где в печальный день похорон Николая
Ивановича так безнадежно сгустилось уныние над Катиной жизнью. Тогда,
прикрывшись на постели шубкой, она не захотела больше жить... Повздыхав,
вылезла из-под шубки и пошла в столовую, чтобы принести немножко воды -
запить морфий, и в сумерках неожиданно увидела свою вторую жизнь: Вадим
Петрович сидел и ждал ее...
И вот и этот - второй круг ее жизни, - напряженный, любовный,
мучительный, - завершился. Позади остался долгий, долгий путь
невозвратимых потерь. Особенно остро почувствовала это Катя, когда - в
середине июля - шла с узелком с Киевского вокзала... В обмелевшей
Москве-реке плескались маленькие дети, и голоса их пронзительно грустно
звучали в тишине, да на берегу, на чахлой траве, сидел старый человек с
удочкой; выйдя на Садовую, где по всему бульвару исчезли изгороди и
решетки, Катя поразилась тишине, - только шелестели огромные липы, важно
прикрывая зеленой тенью своей опустевшие особнячки; на когда-то
многолюдном Арбате - ни трамваев, ни извозчиков, лишь редкий прохожий,
повесив голову, переходил ржавые рельсы. Катя дошла до Староконюшенного,
свернула по нему и наконец увидела свой дом, - у нее ослабли ноги. Она
долго стояла на противоположной стороне тротуара. В воспоминаниях этот
особнячок представлялся ей прекрасным, золотистого цвета, с плоскими
белыми колонками, и чистыми окнами, занавешенными шторами... Там жили тени
Кати, Вадима Петровича, Даши... Разве может без следа исчезнуть то, что
было? Разве жизнь уносится, как сновидение в лежащей на подушке голове, и,
поманив бесплодным обманом, истаивает после вздоха пробуждения? Нет, нет,
в минувших днях где-то так и застыли в нежданной радости - Катя, уронившая
на ковер склянку с морфием и без сил повисшая на закаменевших руках Вадима
Петровича, и он, шепчущий ей слова любви, весь точно обуглившийся от
волнения. Это не было сном, это не исчезло, это и сейчас там - за черными
окнами. И там же их первая ночь, без сна, в молчаливых и глубоких, как
страдание, поцелуях и в повторении все тех же и все новых слов изумления
оттого, что это - единственное на земле чудо, соединившее так тесно
сплетенными смуглыми сильными и белыми хрупкими руками - самое нежное и
самое мужественное...
Особнячок стоял кривенький, убогий, весь облупленный, и никаких на нем
не было белых полуколонок. Катя их выдумала. Два крайних окна в первом
этаже закрыты изнутри газетными листами, остальные так забрызганы сухими
лепешками грязи, что ясно: там никто не живет... В мезонине, где была
Дашина спальня, выбиты все стекла.
Катя перешла улицу и постучала в парадную дверь, на которой коричневая
краска оглуплялась целыми стружками. Катя долго постукивала, покуда не
заметила, что вместо дверной ручки - дыра, забитая пылью. Тогда она
вспомнила, что на черный ход нужно пройти с переулка. Калитка была
открыта, и от нее через дворик, заросший травой, вела едва заметная
тропинка. Значит, здесь все-таки жили.
Катя постучала в кухонную дверь. Немного спустя дверь открыл маленький
человек, бледный, как бумага, блондин, в очках, с большой всклокоченной
головой:
- Я же кричу вам, что дверь не заперта. Что вам нужно?
- Простите, я хотела спросить: здесь еще живет Марья Кондратьевна,
старушка?
- Да, здесь, - ответил он голосом, каким рассуждают о математических
формулах. - Но она умерла...
- Умерла! Когда?
- Как-то недавно, точно не помню...
- Что же я буду делать теперь? - растерянно проговорила Катя. - Моя
квартира занята?
- Понятия не имею - ваша или не ваша эта квартира, но она занята...
Он хотел было уже закрыть дверь, но, видя, что у красивой женщины глаза
полны слез, помедлил.
- Как это неприятно... Я прямо с вокзала, - куда же теперь деваться?
Два года не была в Москве, вернулась домой и - вот...
- Домой вернулись? - переспросил он с изумлением. - В Москву?..
- Да. Я все время жила на юге, потом на Украине...
- Вы что - ненормальная?
- Нет... А почему, - разве вернуться домой так странно?
На истощенном, бумажном лице этого человека тонкие губы приподнялись с
одного угла, морща ввалившуюся щеку:
- Вы что же - не знаете, что в Москве умирают с голоду?
- Я слышала, что с едой плохо... Но мне мало нужно... Потом - ведь это
же временно... Когда очень трудно - лучше быть дома.
- Вы, собственно, кто же такая?
- Я - учительница, Рощина Екатерина... Да я вам сейчас покажу...
Катя зубами начала развязывать узелок на холщовом мешке. Достала
удостоверение Наркомпроса.
- Я работала до самой эвакуации в Киеве, в русской школе для самых
маленьких... Нарком потребовал, чтобы я ни за что не оставалась при
белых... Я бы сама не осталась... И дал еще вот это письмо к наркому
Луначарскому... Но оно запечатано...
Человек прочел удостоверение, прочел адрес на конверте, - все движения
у него были замедленные.
- Собственно, комната старухи никем не занята. Если вам непременно
хочется жить именно здесь, - въезжайте... Хотя здесь все гниль и
рухлядь... В Москве можно занять любой пустой особняк.
Он посторонился и пропустил Катю в полутемную кухню, заваленную
изломанной мебелью. Он указал на ключ от комнаты старухи, висящий на
гвозде в закопченном коридорчике, и медленно ушел к себе (в бывший кабинет
Николая Ивановича). Катя с трудом отворила дверь в душную комнату с двумя
окнами, залепленными снаружи грязными лепешками. Это была ее спальня, и на
том же месте стояла ее кровать, и все так же на стене висел резной
шкафчик-аптечка с поблекшим Алконостом и Сирином на дверцах, - из него она
взяла тогда морфий. Покойная Марья Кондратьевна стащила сюда лучшие вещи
со всей квартиры, - диваны, кресла, этажерочки были навалены друг на
друга, поломанные и покрытые паутиной и пылью.
Катю охватило отчаяние, - в огромной, раскаленной под июльским солнцем,
пустынной и голодной Москве, в этой загроможденной ненужными вещами,
непроветренной комнате нужно было начать жить, начать третий круг своей
жизни. Она села на голый матрац, и молча заплакала. Она очень устала и
была голодна. Предстоящие трудности и сложности показались непреодолимыми
для ее силенок. Ей вспомнилась милая, обожаемая, покосившаяся хатенка
около школы, палисадник, холмистое поле за плетнем... Веник у порога,
кадка с водой в сенях, зеленоватый свет сквозь листву в окошке, падающий
на детские тетрадки... Беспечные, веселые дети, любимый мальчик - Иван
Гавриков...
Почему нельзя было там остаться навсегда?
Катя слезла с кровати, чтобы принести немного воды, - размочить сухую
булочку, привезенную из Киева. Но даже стакана не нашлось, чтобы начать
жить! Катя уже сердито вытерла глаза и пошла к бледному человеку.
Тихонько постучав, она сказала тоненьким голосом:
- Простите, пожалуйста, я вам все мешаю...
Он медленно подошел, отворил дверь и, будто с трудом соображая,
пристально глядел на Катю.
- Простите, пожалуйста, нет ли у вас стакана, мне хочется пить.
- Меня зовут Маслов, товарищ Маслов, - сказал он. - Какой вам нужен
стакан?
- Какой-нибудь лишний...
- Хорошо...
Он пошел в глубь комнаты, оставив дверь открытой, и Катя увидела много
книг на прогнувшихся полках из неструганных досок, раскрытые книги и
рукописи на письменном столе, жалкую железную койку, на которой тоже
валялись книги, мусор на полу и пожелтевшие газеты на окошках. Маслов все
так же замедленно вернулся к Кате и подал ей грязный стакан:
- Можете его взять совсем...
В кухне Катя с трудом пробралась к раковине, доверху заваленной
мусором, но вода шла. Вымыв стакан, Катя с наслаждением напилась и
вернулась к себе. Ей захотелось - раньше, чем съесть булочку, - отворить
окна и хотя бы немного помыться. Но отодрать замазанные рамы оказалось
нелегко. Катя долго возилась, ковыряла, колотила ножкой от стула по
шпингалетам, громко вздыхала. На шум явился Маслов и некоторое время с
тихим изумлением глядел на Катю.
- Зачем вам понадобилось отворять окошки?
- Здесь можно задохнуться.
- Вы думаете, уличный воздух будет чище? Пыль и смрад. По всем дворам
гниет... Не советую. - Катя выслушала это, стоя на подоконнике, поджала
губы и опять принялась стучать ножкой от стула. - Предположим, вы
отворите, а на ночь опять придется затворять... Зачем лишние усилия...
Шпингалет наконец поддался, Катя соскочила с подоконника, распахнула
окно и высунулась, жадно вдыхая уличный воздух.
- Да, да, - раздумчиво проговорил Маслов, - проблему города мы не
решили. - Колени его вдруг, дрыгнув, подогнулись, он оглянулся - куда бы
сесть - и прислонился к косяку, засунул большие пальцы за шнурок, слабо
перепоясывавший его холщовую несвежую рубашку. - Стаял снег, и вся грязь,
мусор, собачья, кошачья и даже лошадиная падаль осталась на улицах и
дворах... Кое-что смыло дождями, но это не решение проблемы...
Катя перебила его:
- Скажите, ванная у вас действует?
- Понятия не имею... Жил здесь одно время водопроводчик... По
воскресеньям возился на кухне и в ванной - в порядке личной инициативы, но
ушел на фронт...
- Знаете что, вы уйдите, - решительно сказала Катя. - Я хоть немножко
приберу комнату, помоюсь и приду к вам... Во-первых, мне необходимо узнать
разные адреса... Я же ничего не знаю в Москве... Вы мне поможете, хорошо?
- Да, да, сегодня воскресенье, я весь день буду дома...
Он медленно отделился от косяка и ушел. Катя повернула за ним дверной
ключ. Важно было рассердиться, и тогда дело закипит. Она сняла кофточку и
юбку, чтобы не запачкать их, и начала борьбу с пылью. Тряпья по разным
ящикам было сколько угодно. Роясь, Катя нашла постельное белье со своими
метками, потом нашла свои рубашки и штанишки и несколько пар штопаных
чулок. Вот золотой человек Марья Кондратьевна, - сохранила такие бесценные
вещи!.. Покойная старушка в общем-то была вороватая и жадная... Ну и пусть
- земля ей пухом...
В этот же вечер Маслов показал Кате свои рукописи и даже прочел кое-что
из них, это было историческое исследование о классиках
утопистах-социалистах. Он говорил Кате, сидевшей на его неприбранной
койке:
- Вам покажется странным, что в такое время можно заниматься
утопистами? Утопия - в эпоху пролетарской диктатуры! Где же внутренняя
логика? Сознайтесь - вы удивлены?
Катя, у которой слипались глаза, покивала, подтверждая, что удивлена.
- А между тем тут есть логика... Я подробно останавливаюсь на попытках
отдельных лиц и небольших групп в середине девятнадцатого века провести в
жизнь утопичес
...Закладка в соц.сетях
