Жанр: Классика
Хождение по мукам
...трескотня машинисток, шнырянье из двери в дверь
значительных адъютантов в галифе с крыльями. Здесь было тихо. Он сразу
нашел нужную дверь. У пыльного окна, едва пропускавшего свет, сидел
дежурный; он поднял костлявое малярийное лицо и, не мигая красными веками,
уставился на Телегина.
- Никого нет, штаб на фронте, - ответил он.
- Разрешите связаться с командующим, - груз надо сдать срочно.
Дежурный с легкостью истаявшего от бессонницы человека, приподнялся и
поглядел в окно. Там кто-то подъехал.
- Подождите, - сказал он тихо и продолжал раскладывать на несколько
кучек донесения и рапорты, иные написанные такими карандашными
загогулинами, что из их содержания можно было понять одно лишь только
величие простой и мужественной души.
Вошли двое. Один - в смушковой бекеше, с биноклем через шею и с
тяжелой, на сыромятной портупее, кавалерийской шашкой. Другой - в длинной
солдатской шинели, в теплой шапке с наушниками, какие носят питерские
рабочие, и без оружия. Лица у обоих были темны от пыли. Дежурный сказал:
- Прямой провод на Москву исправлен.
Тот, кто был в смушковой бекеше, моложавый, с круглыми карими веселыми
глазами, сразу остановился: "Вот это - отлично!" Другой, в шинели,
закиданной землей, вынул платок, отер худощавое лицо, смахнул - сколько
возможно - пыль с черных усов, и Телегин почувствовал на себе пристальный
взгляд его блестевших глаз с приподнятыми нижними веками.
- Товарищ к вам с рапортом, - сказал дежурный.
Иван Ильич первый раз видел этих людей, не знал - кто они такие, и
несколько замялся. Дежурный наклонился к нему:
- Говорите, товарищ, это военсовет фронта.
Телегин вынул документы и рапортовал. Услышав, что им только что
пришвартован пароход с огнеприпасами, эти люди переглянулись. Тот, кто был
в шинели, взял накладную, другой из-за его плеча с жадностью бегал по ней
зрачками, и даже губы его маленького рта шевелились, повторяя цифры
количества патронов, снарядов, пулеметных лент...
- Сколько у вас команды на пароходе? - спросил человек в шинели.
- Десять балтийских моряков и два полевых орудия.
Они опять переглянулись.
- Заполните анкету, - опять сказал тот же. - К семнадцати часам будьте
со всей командой в распоряжении командующего фронтом. - Неторопливым
движением он завертел сухо визжавшую ручку телефонного аппарата,
соединился с кем-то, вполголоса сказал несколько слов и положил трубку. -
Товарищ дежурный, организуйте немедленно как можно больше ломовых подвод.
Для разгрузки мобилизуйте рабочих с орудийного завода. Проверьте
исполнение и скажите мне.
Оба человека ушли в соседнюю комнату. Дежурный принялся накручивать
телефон и сдавленным голосом повторять: "Транспортный отдел... Товарища
Иванова. Нет такого? Убит? Давайте другого дежурного. Говорит штаб
фронта..." Иван Ильич сел заполнять анкету. Дело было ясное: явиться к
командующему, - значит, прямо в окопы. Иван Ильич разленился на пароходе и
вот сейчас, поскрипывая цепляющимся за бумагу пером, чувствовал знакомое,
столько раз повторявшееся за эти годы волевое движение, когда все, что
есть в человеке покойного, теплого, бытового, охраняющего свою жизнь, свое
счастьице, со вздохом отодвигается, и невидимым разводящим становится
другой Иван Ильич - упрощенный, жесткий, волевой.
До пяти часов оставалось много времени. Телегин передал анкету и вышел
в коридор. Сапожков быстро поднялся с деревянного дивана.
- Освободился? Пойдем приткнемся куда-нибудь.
Он с усмешкой глядел на затуманенного Телегина. Сапожков был все тот
же: неспокойный, напряженный, как будто знающий что-то такое, чего другие
не знают, только внешне сильно сдал - розовое лицо его стало маленькое,
как у моложавого старичка. Телегин объяснил, что - вот такое дело - надо
бежать на пристань, собрать команду, выгружать ящики...
- Жаль. Ну что ж, пойдем на пристань. Я три месяца молчал, Ваня, дошел
до того, что в госпитале едва не начал писать "Записки бывшего
интеллигента"... И не пью, брат, забыл...
Сапожков весь был потрясен встречей с Иваном Ильичом. Они вышли. Ветер
погнал их по улице - вниз к потемневшей Волге, махающей длинными пенными
волнами.
- Где полк, Сергей Сергеевич? Каким образом ты от него отбился?
- От нашего полка остались рожки да ножки. Нет больше такого полка в
Одиннадцатой армии.
Телегин молча, с ужасом, взглянул на него. Сапожков начал рассказывать,
прикрываясь рукой от пыли:
- Кончились мы на хуторе Беспокойном. Известна тебе трагедия
Одиннадцатой армии? Главком Сорокин натворил таких дел, - мало ему трех
казней, сукиному коту. Скрыл от армии приказ царицынского военсовета -
пробиться на соединение с Десятой армией. Одна дивизия Жлобы выполнила
приказ и повернула на Царицын, и то потому только, что Дмитрия Жлобу он
хотел расстрелять и объявил вне закона. Представляешь: от Минеральных Вод
мы отрезаны, от Ставрополя, где гибнет таманская армия, - отрезаны.
Огнеприпасы Сорокин в панике бросил еще в Тихорецкой... Справа на нас
нажимает конница Шкуро, слева - конница Врангеля. И мы уходим на восток, в
безводную степь... От полка моего осталась одна рота. Спим на ходу, лишь
бы оторваться от противника, пробираемся балочками, жрать нечего, воды
нет, ледяной ветер, - будь она проклята, эта степь! Были случаи - человек
и конь окоченеют, и засыпает их песком, как скифским курганом... Добрались
до хутора Беспокойного, - ни души, ни куренка, даже собак увели казачишки.
А хаты, понимаешь, не заперты, - нараспашку... Ребята и давай пить молоко.
Понимаешь? Начали кататься по земле, да уж поздно, - в живых осталось
десятка три душ... И тут нас на утренней зоречке, как полагается, окружили
с пулеметами и кончили...
Слушая его, Иван Ильич шел все шибче, покуда не споткнулся.
- Ну, а ты как же?
- Черт его знает. Подвезло... Ранили меня в самом начале, - в руку,
нерв, что ли, какой-то задело, - потерял сознание... Многое я с того часа
начал пересматривать... Покуда валялся кверху воронкой, - бойцы,
оказывается, перевязали мне руку, отнесли к омету, закидали соломой... В
такой обстановке, видишь ты, позаботились... Утверждаю: нашего народа мы
не знаем и никогда не знали... Иван Бунин пишет, что это - дикий зверь, а
Мережковский, что это - хам, да еще грядущий... Помнишь, мы в вагоне ночью
разговаривали? Я был пьян, но я ничего не забываю. В чем была ошибка:
философия-то, логика-то корректируются, как стрельба, видимой целью,
глубоким познанием жизненных столкновений... Революция - это тебе не
Эммануил Кант!
- Сергей Сергеевич, ну а дальше что было?..
- Дальше-то... Ночью вылез я из соломы. На хуторе орут песни, - значит,
победители уже пьяны. Наткнулся на изувеченный труп, на другой, - все
ясно... Поймал лошаденку, ушел в степь, где провел несколько мучительных
дней... Подобрал меня конный отряд Буденного, - есть у них в Сальских
степях такой всадник... Доставили меня на станцию Куберле и, значит, -
сюда. Здесь околачиваюсь в госпитале... Послужной список, документы - все
осталось на гумне, в бекеше... Помнишь мою бекешу? Такой теперь не
построишь...
- Слушай, и Гымза там же погиб?
- Гымзу мы давно потеряли, вместе с обозом, у него сыпняк был
жестокий...
- Жалко Гымзу.
- Всех жалко, Иван... А впрочем, вру, не жалостью это называется...
Привык я к полку, неудобно как-то одному оставаться в живых... Места себе
не нахожу, Иван... Ходил в штаб - просить роту хотя бы... Вполне их
понимаю, человек я им неизвестный, один воинский билет на руках... Ты уж
меня в штабе аттестуй, пожалуйста...
- Ну, о чем говорить, Сергей Сергеевич...
- Хотя самое лучшее - бери меня в отряд, честное слово. Хоть
помощником, хоть связистом... Вот сталкивает нас судьба... Помнишь, как у
тебя на квартире стихи писали, пугали буржуев? Ничто не проходит даром,
все отзывается: пошалил и забыл, - смотришь - а ты уже стоишь перед
грандиознейшей картиной, так что волосы встают торчком. Слушай, а помнишь,
как я нашел тебя в сарае у немцев? Вот был налет, вот была рубка! Я еще
тогда шашку сломал... Это очень хорошо, что мы опять вместе... В тебе
Иван, есть какое-то непроворотимое здоровье... Привязался я, что ли, к
тебе... Слушай, а где твоя жена?
Разговаривать им дальше не пришлось. Их перегнали ломовые телеги, рысью
прогромыхавшие вниз к пристани.
За городскими крышами сквозь вихри пыли проступал закат, огромный и
мрачный, насыщая кровавой силой ползущие тучи. Над Волгой закрутился
редкий снег. Нагруженные телеги, охраняемые вооруженными рабочими, давно
уехали. Набережная опустела. Пароход отошел от конторки и, не зажигая
огней, пришвартовывался где-то ниже по течению.
Моряки в перепоясанных бушлатах, с гранатами, с вещевыми мешками, с
винтовками сидели на конторке за ветром, - не курили, помалкивали. Из
рассказов рабочих им уже было известно, что делалось в этом пустынном
городе, озаренном мутно-кровавым закатом. Дела тут были невеселые.
Иван Ильич ждал конных упряжек для выгруженных орудий, с тревогой
посматривал на часы, несколько раз звонил в штаб. Выяснилось: упряжки уже
высланы, отряду приказано идти вместе с орудиями прямо на вокзал.
Преодолевая наваливающийся на дверь ветер, он вышел на палубу конторки.
Перед ним стояла Анисья Назарова.
- Вы зачем здесь?
Она молчала, поджав губы; под его взглядом опустила голову. Ветхая,
заплатанная шаль, видимо, единственная защита от стужи, была повязана у
нее на плечах, за спиной - дерюжный мешок.
- Нет, нет, нет, - сказал Иван Ильич, - ступайте на пароход, Анисья, вы
мне в отряде не нужны...
Покуда по сходням скатывали пушки на песок да возились с упряжками, -
тучи угасли, и река слилась с потемневшими берегами. Отряд тронулся в
город, понукая лошаденок, впряженных в орудия. К Ивану Ильичу подошел
Шарыгин и - вполголоса:
- Что нам с Анисьей-то делать? Товарищи просят оставить при отряде...
Сейчас же, отделившись от колеса орудия, к Ивану Ильичу с другой
стороны подошел Латугин.
- Товарищ командир, она вроде нам как мамаша. В таких делах, - фронт,
знаешь, - добежать, принести чего-нибудь, рубашечку простирнуть... Да она
воинственная, только так, с виду тиха. Пристала и пристала, как собачонка,
что ты сделаешь...
Анисья оказалась тут же, позади Ивана Ильича, - она шла за отрядом все
так же - с опущенной головой. Шарыгин сказал:
- Определим ее сестрой милосердной, без квалификации... Милое дело...
Иван Ильич кивнул: "Правильно, я и сам хотел ее оставить". Латугин
побежал опять к орудийному колесу, ухватился за него, гаркнул на
лошаденок, выбивавшихся в гору из последних сил: "Но, добрые, вывози!"
Песок, сорванный с откоса, обрушился на отряд, закрутился, как бешеный.
Наконец колеса покатились по улице. В едва различимых домишках не
светилось ни одно окно; страшно выли провода на столбах да громыхали
вывески. Иван Ильич шел и усмехался... "Вот получил урок, шлепнули по
носу: эй, командир, невнимателен к людям... Правильно, ничего не
скажешь... От Нижнего до Царицына валялся на боку, развесив уши, и не
полюбопытствовал: каковы они, эти балагуры... Видишь ты - шагают
вразвалку, ветер задирает ленточки на шапочках... Почему Анисьино горе,
жалкую судьбу ее, они, не сговариваясь, вдруг связали со своей судьбой, да
еще в такой час, когда приказано покинуть легкое житье на пароходе и
сквозь песчаные ледяные вихри идти черт знает в какую тьму, - драться и
умирать?.. Храбрецы, что ли, особенные? Нет, как будто, - самые
обыкновенные люди... Да, неважный ты командир, Иван Ильич... Серый
человек... Тот хорош командир, кто при самых тяжелых обстоятельствах
держит в памяти сложную душу каждого бойца, доверенного тебе..."
Давешний разговор с Сергеем Сергевичем и этот, как будто
незначительный, случай с Анисьей очень взволновали Ивана Ильича. Первым
делом он обрушился на самого себя и корил себя в эгоизме, байбачестве,
невнимательности, серости... В такое время он, видите ли, разъел себе
щеки, - даже Сергей Сергеевич это заметил... Так размышляя, Иван Ильич
поймал себя еще на одной мысли, - ему вдруг стало жарко, и сердце на
секунду будто окунулось в блаженство, - во всем этом подтягивании себя
была и тайная мысль: вернуть Дашину былую влюбленность... Но он только
фыркнул в налетевший из-за угла пыльный вихрь и отогнал эти совершенно уже
неуместные мысли.
На вокзале Иван Ильич получил приказ: немедленно погрузить орудия и
выступить на артиллерийские позиции в район станции Воропоново. Приказ
передал ему комендант - рослый детина с черными, как мартовская ночь,
страшными глазами и пышной растительностью на щеках, вроде бакенбард. Иван
Ильич несколько растерялся, начал объяснять, что он не артиллерист, а
пехотинец, и не может взять на себя ответственность командовать батареей.
Комендант сказал тихо и угрожающе:
- Товарищ, вам понятен приказ?
- Понятен. Но я объясняю же вам, товарищ...
- В данный момент командование не нуждается в ваших объяснениях. Вы
намерены выполнить приказ?
"Ох, ты, черт, как тут разговаривают", - подумал Иван Ильич и невольно
подбросил руку к козырьку: "Слушаюсь", - повернулся и пошел на пути...
В этом городе были совсем не похожие ни на что порядки. На вокзалах,
например, в иных городах, если нужно пройти куда-нибудь, - шагай через
лежащих вповалку переодетых буржуев, дезертиров, мужиков и баб с мешками,
откуда торчит петушиный хвост либо сопит поросенок. Здесь было пусто, даже
подметено, хотя пыль, гонимая ветром через разбитые окна, густо устилала
плакаты на стенах и давно покинутый буфетчиком прилавок. Здесь и
разговаривали по-особенному - коротко, предостерегающе, точно положив
палец на гашетку.
Иван Ильич без лишней беготни и без крику быстро получил паровоз и
наряд на погрузку. Позвонил в штаб о Сапожкове, и оттуда ответили:
"Хорошо, берите его на свою ответственность..." Команда уже грузила орудия
на две платформы под раскачивающимися фонарями. Иван Ильич стоял и
всматривался в лица моряков. Вот Гагин, новгородец, с глубокими морщинами
жесткого лица, с черными волосами, падающими из-под бескозырки -
"Беспощадный" - на лоб до бровей; вот помор Байков, с широкой, будто
подвешенной к маленькому лицу, забитой пылью бородой, с круглой головой,
крепкой, как орех, - балагур и запивоха. Все девять товарищей ухватились
за колеса пушки, вкатывая ее по круто поставленным доскам, а Байков то тут
присядет, то с другой стороны взглянет: "Идет, идет, ребята, поднажми,
давай..." Кто-то даже пхнул его коленкой: "Да берись ты сам, чудо
морское..."
Вот нижегородец, из керженских лесов, Латугин, с широким, дерзким
лицом, ястребиным, должно быть, перебитым в драке, носом, среднего роста,
силач, умница, опасный в ссоре и "ужасно лютый" до женского сословия...
Вот - Задуйвитер...
- Иван Ильич, - к нему подошел Шарыгин, - вы знаете, где это
Воропоново?
- Ничего я тут не знаю.
- Да вот тут же, рядом, под самым Царицыном, - здесь и фронт... Белые,
говорят, так и ломят... Артиллерии - сила, и танки, и самолеты... Да за
войском еще тысяч сто мародеров-казаков едут на телегах.
Шарыгин говорил тихо и возбужденно, синие глаза его блестели, улыбаясь,
красивые губы дрожали. Иван Ильич нахмурился:
- Вы что, в серьезных боях еще не бывали, Шарыгин? - У того вспыхнуло
лицо, и краска перелилась на маленький нос, он так и остался красным. -
Мой совет: поменьше слушайте разных разговоров... Все это паника... Вы
позаботились о продовольствии отряда?
- Есть! - Шарыгин подкинул ладонь к бескозырке, чего никогда обычно не
делал. Лицо у него просветлело. Парень был хороший, чересчур
впечатлительный, - но ничего, обломается. Иван Ильич пошел к товарному
вагону, который прицепляли сзади платформ с пушками. По перрону бежал
возбужденный Сапожков, с мешком и шашкой под мышкой...
- Иван, устроил?
- В порядке, Сергей Сергеевич... Грузись.
Сапожков полез в товарный вагон. Там, в углу, на матросском барахлишке,
уже сидела Анисья.
Неподалеку от Воропонова - станции Западной железной дороги - еще до
света орудия были выгружены и установлены в расположении одного из
артиллерийских дивизионов. Здесь Телегин и его отряд узнали, что дела на
фронте очень тяжелые. Под Воропоновом строилась линия укреплений, она шла
полуподковой всего в каких-нибудь десяти верстах от Царицына, начинаясь на
севере, у станции Гумрак, и кончаясь у Сарепты - на юге от Царицына. Эта
дуга укреплений была последней защитой. В тылу за ней тянулась невысокая
гряда холмов и дальше - покатая равнина до самого города. Отступать можно
было только в Волгу, в ледяные волны.
Вчерашний ветер разогнал тучи, свалил их за краем степи в непроницаемый
мрак. Поднялось негреющее солнце. На плоской бурой равнине копошилось
множество людей; одни кидали землю, другие вбивали колья, тянули колючую
проволоку, укладывали мешки с песком. Со стороны Царицына подъезжали
товарные составы, выгружались люди, разбредались, исчезали под землей.
Другие вылезали из складок земли и устало брели к станции. Было похоже,
что сюда призвано на работы - хочешь или не хочешь - все население города,
способное держать лопату...
Одна из таких партий, десятка в полтора разношерстных граждан обоего
пола, подошла к расположению телегинской батареи; их привел маленький
старенький военный инженер.
- Граждане! - осипшим голосом крикнул он, высовывая седые усы из толсто
замотанного верблюжьего шарфа. - Ваша задача проста: мне нужно поднять
бруствер до четырнадцати вершков, берите землю отсюда и бросайте сюда, до
отметки на колышке... Разойдитесь на шаг и - дружно за работу!
Он ободрительно похлопал лиловыми от холода маленькими руками и бодро
полез из выемки. Граждане проводили его взглядами, полными возмущения.
Одна из женщин затрясла круглым лицом ему вдогонку:
- Стыдитесь, Григорий Григорьевич, стыдитесь!
Остальные продолжали стоять, держа лопаты так, будто именно эти лопаты
и были гнусными орудиями пролетарской диктатуры. Только один - кадыкастый,
большегубый юноша, которому было очень интересно попасть на боевые
позиции, - принялся было ковырять землю, но на него сейчас же зашипели:
- Стыдно, Петя, перестаньте сию же минуту...
И все заговорили, обращаясь к человеку с желтым нервным лицом,
стоявшему до этого закрыв глаза, слегка покачиваясь; форменное пальто на
нем - ведомства народного просвещения - было демонстративно подпоясано
веревкой.
- Ну вы-то что же молчали, Степан Алексеевич? Мы выбрали вас... Мы ждем
от вас...
Он мученически поднял веки, щека его дернулась тиком:
- Я буду говорить, господа, но буду говорить не с Григорием
Григорьевичем. Мы все должны надеть траур по нашем Григории
Григорьевиче...
В это время с бруствера полетели комья, над выемкой появилась лошадиная
морда, катающая в зубах удила, и сверху, с седла, перегнулся широкий,
краснощекий, бородатый всадник в кубанской шапке. Прищуря глаза, он
спросил насмешливо:
- Ну что ж, граждане, не можете договориться - доработать, чи нет?
Тогда нервный Степан Алексеевич, в пальто, подпоясанном веревкой,
выступил несколько вперед и, задрав голову к всаднику, ответил ему с
убедительной мягкостью, как говорят с детьми на уроках:
- Товарищ, вы здесь старший начальник, насколько я понимаю... ("Эге", -
всадник весело кивнул и рукой в перчатке похлопал коня, сторожившегося над
обрывом.) Товарищ, от имени нашей группы, насильственно мобилизованной
сегодня ночью на основании каких-то никому не ведомых списков, выражаем
наш категорический протест...
- Эге, - повторил, но уже с угрозой, бородатый всадник.
- Да, мы протестуем! - Голос у Степана Алексеевича сорвался вверх. - Вы
принуждаете людей, не приспособленных к физическому труду, рыть для вас
окопы... Ведь это же худшие времена самоуправства!.. Вы совершаете
насилие!..
Обе щеки у него задергались, он закрыл глаза, так как сказал слишком
много, и замотал поднятым желтым лицом... Всадник глядел на него,
прищурясь, - большие ноздри у него задрожали, рот сложился твердо, прямой,
как разрез. Он слез с лошади, соскочил в выемку и, отряхнув одним ударом
кавалерийские штаны, сказал:
- Совершенно точно: мы вас принуждаем оборонять Царицын, если вы не
желаете добровольно. Почему же это вас возмущает?.. А ну-ка, дайте лопату
кто-нибудь.
Он, не глядя, протянул большую руку в коричневой перчатке, и та же
полная, круглолицая женщина торопливо подала ему лопату и уже все время не
сводила с него изумленных глаз.
- Зачем нам ссориться, это же чистое недоразумение. - Он вонзил лопату,
подхватил землю и сильно кинул ее наверх, на бруствер. - Мы воюем, вы нам
подсобляете, враг у нас один... Казачки же никого не пощадят, - с меня
сдерут кожу, а вас перепорют поголовно, а которых порубят шашками...
От него, как от печи, дышало здоровьем и силой. Кинув несколько лопат,
он быстро оглянул стоящих: "А ну, - хлопнул по плечу кадыкастого юношу и
другого - миловидного, глуповатого, с соломенными ресницами, - а ну,
покажем, как надо работать". Они, смущенно улыбаясь, начали копать и
кидать; за ними, пожав плечами, взялось за лопаты еще несколько человек.
Круглолицая дама сказала: "Ну, позвольте уж и я", - и споткнулась о
лопату. Бородатый командир сейчас же подхватил ее и, должно быть, сильно
тиснул, - она раскраснелась и повеселела. Степан Алексеевич рисковал
остаться в одиночестве.
- Позвольте, позвольте, - сказал он высоким голосом, - но революция и -
насилие, товарищи! Революция прежде всего отвергает всякое насилие.
- Революция, - раскатисто ответил бородатый начальник, - революция
осуществляет насилие над врагами трудящихся и сама осуществляется через
это насилие... Понятно?
- Позвольте, позвольте... Это антиморально...
- Пролетариат только для того и совершает над вами насилие, чтобы
освободить весь мир от насилия...
- Позвольте, позвольте...
- Нет, - твердо сказал начальник, - не позволю, вы начинаете
озорничать, это саботаж, берите лопату... Товарищи, я, значит, могу
надеяться, - к одиннадцати часам бруствер будет готов. В добрый час, до
свиданья...
Моряки, слушая издали этот разговор, помирали со смеху. Когда начальник
артиллерии Десятой армии уехал, они пошли к интеллигенции - подсобить,
чтобы у них не остыл энтузиазм.
4
Полк Петра Николаевича Мельшина вместе со всей дивизией отходил по
левой стороне Дона, день и ночь отбиваясь от передовых частей второй
колонны хорошо снаряженной и сформированной по-регулярному донской армии.
У Мельшина в полку люди были измотаны боями и ночными переходами, без
горячей еды, без сна и отдыха. Красновские казаки хорошо знали каждый
овраг, каждую водомоину в этих степях и оттесняли противника в такие
места, где было удобно его атаковать. На рассвете их стрелковые части
начинали перестрелку, отвлекая внимание, а конные сотни пробирались
оврагами и балочками во фланги и неожиданно накидывались с яростью,
свистом, воем.
Мельшин говорил бойцам: "Выдержка, товарищи, - это главное. Единодушие
- это наша сила. Нам эти укусы не страшны. Мы знаем, за что сражаемся,
смерть нам легка. А казак удал, да жаден, - ему добыча нужна, жизни он
терять не хочет, и больше всего ему жаль коня".
Рота Ивана Горы шла в арьергарде, прикрывая обоз, где на каждой телеге
лежали раненые. Оставить их было нельзя и негде: станичники в плен не
брали, - уцелевших после боя всех, на ком красная звезда, раздевали донага
и рубили - и с верха и пешие; натешась, отъезжали, оглядываясь на страшно
разрубленные трупы, вытирали клинки о конскую гриву.
Ни в какие времена на Дону не слыхали такой бешеной ненависти, какая
поднялась в богатых станицах Вешенской, Курмоярской, Есауловской,
Потемкинской, Нижне-Чирской, Усть-Медвединской... Туда приезжали агитаторы
из Новочеркасска, а в иные станицы - и сам атаман Краснов; колокольным
звоном собирали "Круг спасения Дона" и, по старинному обычаю снимая шапки
и кланяясь, звали казачество наточить шашки и вдеть ногу в стремя: "Настал
твой час, вставай, вольный Дон... Грозной казацкой тучей двинемся на
Царицын, уничтожим проклятое гнездо коммунистов, выметем с Дона красную
заразу... Не хотят они, чтобы Дон жил богато и весело! Хотят они увести
наши табуны и стада, земли наши отдать пришлым тульским да орловским
мужикам, жен наших валять по своим постелям, а вас, - станичники,
богатыри, соль земли Донской, - послать в шахты навечно... Не дайте
ободрать храмы божий, постойте за алтарь нашей родины. Не пожалейте
жизней. А уж атаман Всевеликого Войска Донского отдаст вам Царицын на три
дня и три ночи".
Ротный командир Иван Гора, длинный и сутуловатый, с лицом, почерневшим
от бессонницы, привык за эти дни к маячившим на краю степи верхоконным
казакам, узнал их повадки и не клал цепь без толку, велел бойцам идти не
оборачиваясь.
Впереди двигался обоз - тесно, ось к оси; позади шла цепь тяжелой
развалкой - ободравшиеся, осунувшиеся, глядящие под ноги бойцы. Последним
шагал Иван Гора, как опоенный. Еще полгода тому назад был он могучим
человеком, но сказывало
...Поділитися у соцмережах
