Жанр: Классика
Хождение по мукам
....
Голова на полке залилась радостным хохотом. Кривой подождал, когда
отсмеются.
- Другой, чиновник воинского начальника, произвел на нас хорошее
впечатление, бойко отвечал на все вопросы, вел себя непринужденно, мы его
тоже отпустили... Остальных увели в лес... Там расстреляли за то, что
никто из них не хотел говорить...
Даша глядела, не дыша, на кривого. Лицо его было спокойное,
горько-морщинистое. Единственный глаз, видавший виды, сизый, с мелким
зрачком, задумчиво следил за бегущими соснами. Спустя некоторое время
кривой продолжал рассказ:
- Недолго пришлось посидеть на Десне - немцы нас обошли, и мы отступили
на Дроздовские леса. Трофеи раздали крестьянам; вина, правда, пропустили
по кружке, но остальное отдали в больницу. Левее нас в это время орудовал
Крапивянский с крупным отрядом, правее - Маруня. Нашей соединенной задачей
было - подобраться к Чернигову, захватить его с налета. Была бы у нас
хорошая связь между отрядами... Связи настоящей не было, - и мы опоздали.
Немцы что ни день гонят войска, артиллерию, кавалерию. Очень им досадило
наше существование. Только они уйдут, скажем, из села, - в селе сейчас же
организуется ревком, - и парочку кулаков - на осину... Тут меня послали в
отряд Маруни за деньгами, - нужны были до зарезу... За продукты мы
уплачивали населению наличностью, мародерство у нас запрещалось под
страхом смертной казни. Сел я на дрожки, поехал в Кошелевские леса. Здесь
мы с Маруней поговорили о своих делах, получил я от него тысячу рублей
керенками, еду обратно... Около деревни Жуковки, - только я в лощину
спустился, - налетают на меня двое верховых, дозорные жуковского ревкома.
"Куда ты - немцы!.." - "Где?" - "Да уж к Жуковке подходят". Я - назад...
Лошадь - в кусты, слез с дрожек... Стали мы обсуждать - что делать? О
массовом сопротивлении немцам не могло быть и речи. Их - целая колонна
двигалась при артиллерии...
- Втроем против колонны - тяжело, - сказал фронтовик.
- То-то, что тяжело. И решили мы попугать только немцев. Поползли под
прикрытием ржи. Видим: так вот - Жуковка, а отсюда, из лесочка, выходит
колонна, человек двести, две пушки и обоз, и ближе к нам - конный разъезд.
Видно, слава про партизан хорошо прогремела, что даже артиллерию на нас
послали. Залегли мы в огородах. Настроение превосходное - заранее смеемся.
Вот уже разъезд в пятидесяти шагах. Я командую: "Батальон - пли!" Залп,
другой... Одна лошадь кувырком, немец полез в крапиву. А мы - пли!
Затворами стучим, шум, грохот...
У головы на полке даже глаза запрыгали - зажал рукой рот, чтобы не
заржать, не пропустить слова. Фронтовик довольно усмехался.
- Разъезд ускакал к колонне, немцы сейчас же развернулись, выслали
цепи, пошли в наступление по всей форме. Орудия - долой с передков, да как
ахнут из трехдюймовок по огородам, а там бабы перекапывали картошку...
Взрыв, земля кверху. Бабы наши... (Кривой ногтем сдвинул шляпу на ухо, не
мог - усмехнулся. Голова на полке прыснула.) Бабы наши с огородов - как
куры, кто куда... А немцы беглым шагом подходят к селу... Тут я говорю:
"Ребята, пошутили, давай тягу". Поползли мы опять через рожь - в овраг, я
сел на дрожки и без приключений уехал в Дроздовский лес. Жуковцы потом
рассказывали: "Подошли, говорят, немцы, к огородам, к самым плетням, да
как крикнут: "Ура"... А за плетнями - нет никого. Те, кто это видел, со
смеху, говорят, легли. Немцы Жуковку заняли, ни ревкомцев, ни партизан там
не нашли, объявили село на военном положении. Дня через два к нам в
Дроздовский лес поступило донесение, что в Жуковку вошел большой
германский обоз с огневым снаряжением. А нам патроны дороже всего... Стали
мы судить, рядить, у ребят разгорелись аппетиты, решили наступить на
Жуковку и огневое снаряжение отбить. Нас собралось человек сто. Из них
тридцать бойцов послали на шлях, чтобы в случае удачи преградить немцам
отступление на Чернигов. Остальные - колонной - пошли на Жуковку. В
сумерки подползли, залегли в жите, около села и выслали семь человек в
разведку, чтобы они высмотрели все расположение, сообщили нам, и ночью мы
сделаем неожиданный налет. Лежали мы безо всякого шума, курить запрещено.
Моросил дождь, спать хочется, сыро... Ждем-ждем, стало светать. Никакого
движения. Что такое? Смотрим, уж бабы начали выгонять скот в поле. И тут
эти голубчики, наши разведчики, ползут - семеро... Оказывается, они,
проклятые, дойдя до мельницы, прилегли отдохнуть, да так и проспали всю
ночь, покуда бабы не набрели на них со скотом. Наступление, конечно,
сорвано... Нас взяла такая обида, что прямо-таки места себе не находили.
Нужно было творить суд и расправу над разведчиками. Единогласно решили их
расстрелять. Но тут они начали плакать, просить пощады и вполне сознали
свою вину. Хлопцы были молодые, упущение в первый раз... И мы решили их
простить. Но предложили искупить вину в первом бою.
- Когда и простить ведь нужно, - сказал фронтовик.
- Да... стали совещаться. Что же: не взяли Жуковку ночью, - возьмем ее
днем. Операция серьезная, ребята понимали, на что идут. Рассыпались
реденько, ждем - вот-вот застучат пулеметы, не ползем, а прямо чешем на
карачках...
- Гыы! - сверху, с лавки.
- А навстречу нам, вместо немцев, - бабы с лукошками: пошли по ягоду,
день был праздничный. И подняли нас на смех: опоздали, говорят, германский
обоз часа два, как ушел по куликовскому шляху. Тут мы единодушно решили
догнать немцев, - хоть всем лечь в бою. Захватили с собой для
самоокапывания лопаты; бабы нам блинов, пирогов нанесли. Выступили. И
увязалась за нами такая масса народа, - больше конечно, из любопытства, -
целая армия. Вот что мы сделали: роздали мужикам, бабам колья и
построились двумя цепями, поставили человека от человека шагов на двадцать
с таким расчетом, чтобы один был вооруженный, другой с палкой, с колом, -
для видимого устрашения. Растянулись верст на пять. Я отобрал пятнадцать
бойцов, между ними этих наших горе-разведчиков, и взял двух нами же
мобилизованных офицеров, явных контрреволюционеров, но их предупредил,
чтобы оправдали доверие и тем спасли свою жизнь. Забежали мы этой группой
вперед германского обоза на шлях... И завязалось, братцы мои, сражение не
на один день и не на два... (Он нехотя махнул рукой.)
- Как же так? - спросил фронтовик.
- А так... Я с группой пропустил колонну и налетел на хвост, на обоз.
Отбили телег двадцать со снаряжением. Живо пополнили сумки патронами,
роздали мужикам, - кому успели, - винтовки и продолжаем наступать на
колонну. Мы думаем, что мы ее окружили, а оказалось, немцы нас окружили:
по трем шляхам двигались к этому месту все части оружия... Разбились мы на
мелкие группы, забрались в канавы. Наше счастье, что немцы развивали
операцию по всем правилам большого сражения, а то бы никто не ушел... Из
партизан вот я да, пожалуй, человек десять и остались живые. Дрались,
покуда были патроны. И тут решили, что нам тут не дышать, надо пробираться
за Десну, в нейтральную зону, в Россию. Я спрятал винтовку и под видом
военнопленного направился в Новгород-Северский.
- Куда же ты сейчас-то едешь?
- В Москву за директивами.
Пьявка много еще рассказывал про партизанство и про деревенское
житье-бытье. "Из одной беды да в другую - вот как живем. И довели мужика
до волчьего состояния: одно остается - горло грызть". Сам он был из-под
Нежина, работал на свеклосахарных заводах. Глаз потерял при Керенском, во
время несчастного июньского наступления. Он так и говорил: "Керенский мне
вышиб этот глаз". Тогда же, в окопах, он познакомился с коммунистами. Был
членом Нежинского совдепа, членом ревкома, работал в подполье по
организации повстанческого движения.
Его рассказ потряс Дашу. В его рассказе была правда. Это понимали и все
пассажиры, глядевшие в рот рассказчику.
Остаток дня и ночь были утомительны. Даша сидела, поджав ноги, закрыв
глаза, и думала до головной боли, до отчаяния. Были две правды: одна -
кривого, этих фронтовиков, этих похрапывающих женщин с простыми, усталыми
лицами; другая - та, о которой кричал Куличек. Но двух правд нет. Одна из
них - ошибка страшная, роковая...
В Москву приехали в середине дня. Старенький извозчик ветхой трусцой
повез Дашу по грязной и облупленной Мясницкой, где окна пустых магазинов
были забрызганы грязью. Дашу поразила пустынность города, - она помнила
его в те дни, когда тысячные толпы с флагами и песнями шатались по
обледенелым улицам, поздравляя друг друга с бескровной революцией.
На Лубянской площади ветер крутил пыль. Брели двое солдат в
распоясанных рубашках, с подвернутыми воротами. Какой-то щуплый,
длиннолицый человек в бархатной куртке оглянулся на Дашу, что-то ей
крикнул, даже побежал за извозчиком, но пылью ему запорошило глаза, он
отстал. Гостиница "Метрополь" была исковырена артиллерийскими снарядами, и
тут, на площади, вертелась пыль, и было удивительно увидеть в замусоренном
сквере клумбу ярких цветов, непонятно кем и зачем посаженных.
На Тверской было живее. Кое-где доторговывали лавчонки. Напротив
совдепа, на месте памятника Скобелеву, стоял огромный деревянный куб,
обитый кумачом. Даше он показался страшным. Старичок извозчик показал на
него кнутовищем:
- Героя стащили. Сколько лет в Москве езжу, и все он тут стоял. А ныне,
видишь, не понравился правительству. Как жить? Прямо - ложись помирай.
Сено двести рублей пуд. Господа разбежались, - одни товарищи, да и те
норовят больше пешком... Эх, государство!.. - Он задергал вожжами. - Хошь
бы короля какого нам...
Не доезжая Страстной, налево, под вывеской "Кафе Бом", за двумя
зеркальными окнами сидели на диванах праздные молодые люди и вялые девицы,
курили, пили какую-то жидкость. В открытой на улицу двери стоял,
прислонясь плечом, длинноволосый, нечесаный, бритый человек с трубкой. Он
как будто изумился, вглядываясь в Дашу, и вынул трубку изо рта, но Даша
проехала. Вот розовая башня Страстного, вот и Пушкин. Из-под локтя у него
все еще торчала на палке выцветшая тряпочка, повешенная во времена бурных
митингов. Худенькие дети бегали по гранитному пьедесталу, на скамье сидела
дама в пенсне, и в шапочке, совсем такой, как у Пушкина за спиной.
Над Тверским бульваром плыли редкие облачка. Прогромыхал грузовик,
полный солдат. Извозчик сказал, мигнув на него:
- Грабить поехали. Овсянникова, Василия Васильевича, знаете? Первый в
Москве миллионер. Вчера приехали к нему вот так же, на грузовиках, и весь
особняк дочиста вывезли. Василь Васильевич только покрутил головой, да и
по-ошел куда глаза глядят. Бога забыли, вот как старики-то рассуждают.
В конце бульвара показались развалины гагаринского дома. Какой-то
одинокий человек в жилетке, стоя наверху, на стене, выламывал киркой
кирпичи, бросал их вниз. Налево громада обгоревшего дома глядела в
бледноватое небо пустыми окнами. Кругом все дома, как решето, были избиты
пулями. Полтора года тому назад по этому тротуару бежали в накинутых на
голову пуховых платочках Даша и Катя. Под ногами хрустел ледок, в
замерзших лужах отражались звезды. Сестры бежали в адвокатский клуб на
экстренный доклад по поводу слухов о начавшейся будто бы в Петербурге
революции. Опьяняющим, как счастье, был весенний морозный воздух...
Даша тряхнула головой. "Не хочу... Погребено..."
Извозчик выехал на Арбат и свернул налево в переулок. У Даши так
забилось сердце, что потемнел свет... Вот двухэтажный белый домик с
мезонином. Здесь с пятнадцатого года она жила с Катей и покойным Николаем
Ивановичем. Сюда из германского плена прибежал Телегин. Здесь Катя
встретила Рощина. Из этой облупленной двери Даша вышла в день свадьбы,
Телегин подсадил ее на серого лихача, - помчались в весенних сумерках,
среди еще бледных огней, навстречу счастью... Окна в мезонине были выбиты.
Даша узнала обои в бывшей своей комнате, они висели клочками. Из окна
вылетела галка. Извозчик спросил:
- Направо, налево - как вам?
Даша справилась по бумажке. Остановились у многоэтажного дома. Парадная
дверь изнутри была забита досками. Так как спрашивать ничего было нельзя,
Даша долго разыскивала на черных лестницах квартиру 112-а. Кое-где при
звуке Дашиных шагов приотворялись двери на цепочках. Казалось, за каждой
дверью стоял человек, предупреждая обитателей об опасности.
На пятом этаже Даша постучала - три раза и еще раз, - как ее учили.
Послышались осторожные шаги, кто-то, дыша в скважину, рассматривал Дашу.
Дверь отворила пожилая высокая дама с ярко-синими, страшными, выпуклыми
глазами. Даша молча протянула ей картонный треугольник. Дама сказала:
- Ах, из Петербурга... Пожалуйста, войдите.
Через кухню, где, видимо, давно уже не готовили, Даша прошла в большие
занавешенные комнаты. В полутемноте виднелись очертания прекрасной мебели,
поблескивала бронза, но и здесь было что-то нежилое. Дама попросила Дашу
на диван, сама села рядом, рассматривая гостью страшными, расширенными
глазами.
- Рассказывайте, - сурово-повелительно приказала она. Даша честно
сосредоточилась, честно начала передавать те неутешительные сведения, о
которых ей велел рассказать Куличек. Дама стиснула красивые, в кольцах,
руки на сжатых коленях, хрустнула пальцами...
- Итак, вам еще ничего не известно в Петрограде? - перебила она. Низкий
голос ее трепетал в горле. - Вам неизвестно, что вчера ночью был обыск у
полковника Сидорова... Найден план эвакуации и некоторые мобилизационные
списки... Вам неизвестно, что сегодня на рассвете арестован Виленкин... -
Выпрямив судорожно грудь, она поднялась с дивана, отогнула портьеру,
висевшую на двери, обернулась к Даше:
- Идите сюда. С вами будут говорить...
- Пароль, - повелительно сказал человек, стоявший спиной к окну. Даша
протянула ему картонный треугольник. - Кто вам передал это? (Даша начала
объяснять.) Короче!
Он держал левой рукой у рта шелковый носовой платок, закрывавший его
смуглое или, быть может, загримированное лицо. Неопределенные, с
желтоватым ободком глаза нетерпеливо всматривались в Дашу. Он опять
прервал ее:
- Вам известно: вступая в организацию, вы рискуете жизнью?
- Я одинока и свободна, - сказала Даша. - Я почти ничего не знаю об
организации. Никанор Юрьевич дал мне поручение... Я не могу больше сидеть
сложа руки. Уверяю вас, я не боюсь ни работы, ни...
- Вы совсем ребенок. - Он сказал это так же отрывисто, но Даша
настороженно подняла брови.
- Мне двадцать четыре года.
- Вы - женщина? (Она не ответила.) В данном случае это важно. (Она
утвердительно наклонила голову.) О себе можете не рассказывать, я вас всю
вижу. Я вам доверяю. Вы удивлены?
Даша только моргнула. Отрывистые, уверенные фразы, повелительный голос,
холодные глаза быстро связали ее неокрепшую волю. Она почувствовала то
облегчение, когда у постели садится доктор, блестя премудрыми очками:
"Ну-с, ангел мой, с нынешнего дня мы. будем вести себя так..."
Теперь она внимательно оглянула этого человека с платком у лица. Он был
невысок ростом, в мягкой шляпе, в защитном, хорошо сшитом пальто, в
кожаных крагах. И одеждой, и точными движениями он походил на иностранца,
говорил с петербургским акцентом, неопределенным и глуховатым голосом:
- Вы где остановились?
- Нигде, я - сюда прямо с вокзала.
- Очень хорошо. Сейчас вы пойдете на Тверскую, в кафе "Бом". Там
поедите. К вам подойдет один человек, вы узнаете, его по галстучной
булавке - в виде черепа. Он скажет пароль: "С богом, в добрый путь". Тогда
вы покажете ему вот это. (Он разорвал картонный треугольник и одну
половину отдал Даше.) Покажите так, чтобы никто не видел. Он даст вам
дальнейшие инструкции. Повиновение ему - беспрекословное. У вас есть
деньги?
Он вынул из бумажника две думские ассигнации по тысяче рублей.
- За вас будут платить. Эти деньги старайтесь сберечь на случай
неожиданного провала, подкупа, бегства. С вами может случиться все.
Ступайте... Подождите... Вы хорошо поняли меня?
- Да, - с запинкой ответила Даша, складывая тысячные бумажки все мельче
и мельче в квадратик.
- Ни слова о свидании со мной. Ни слова никому о том, что вы были
здесь. Ступайте.
Даша пошла на Тверскую. Она была голодна и устала. Деревья Тверского
бульвара, мрачные и редкие прохожие - плыли, как сквозь туман. Все же ей
было покойно оттого, что кончилась мучительная неподвижность, и непонятные
ей события подхватили ее чертовым колесом, понесли в дикую жизнь.
Навстречу, точно кинотени, прошли две женщины в лаптях. Оглянулись на
Дашу, сказали тихо:
- Бесстыдница, на ногах не стоит.
Дальше проплыла высокая дама с полуседыми, собранными в воронье гнездо
волосами, с трагически жалкими морщинами у припухлого рта. На лице,
когда-то, должно быть, красивом, застыло величайшее недоумение. Длинная
черная юбка заплатана, будто нарочно, другой материей. Под шалью,
тащившейся концом по земле, она держала связку книг и вполголоса
обратилась к Даше.
- Есть Розанов, запрещенное, полный Владимир Соловьев...
Дальше стояли несколько старичков, - наклонившись к садовой скамейке,
они что-то делали; проходя, Даша увидела на скамье двух, плечо к плечу,
крепко спавших красногвардейцев с открытыми ртами, с винтовками между
колен; старички шепотом ругали их нехорошими словами.
За деревьями сухой ветер гнал пыль. Прозвонил редкий трамвай, громыхая
по булыжнику, сломанной подножкой. Серые грозди солдат висели на поручнях
и сзади на тормозе. У бронзового Пушкина на голове попрыгивали воробьи,
равнодушные к революциям.
Даша свернула на Тверскую: со спины на нее налетело пыльное облако,
закутало бумажками, донесло до кафе "Бом" - последнего оплота старой,
беспечной жизни.
Здесь собирались поэты всех школ, бывшие журналисты, литературные
спекулянты, бойкие юноши, легко и ловко Приспособляющиеся к смутному
времени, девицы, отравленные скукой и кокаином, мелкие анархисты - в
поисках острых развлечений, обыватели, прельстившиеся пирожными.
Едва Даша заняла в глубине кафе место под бюстом знаменитого писателя,
как кто-то взмахнул руками, кинулся сквозь табачные туманности и шлепнулся
рядом с Дашей, хихикая влажной, гнилозубой улыбкой. Это был давнишний
знакомый, поэт Александр Жиров.
- Я за вами гнался по Лубянке... Уверен был, что это вы, Дарья
Дмитриевна. Какими судьбами, откуда? Вы одна? С мужем? Вы помните меня?
Был когда-то влюблен - вы знали это, правда?
Глаза его маслились. Ни на один вопрос, он, очевидно, не ждал ответа.
Он был все тот же - с ознобцем возбуждения, лишь одряблела нездоровая
кожа; на тощем, длинном лице значительным казался кривоватый, широкий
внизу нос.
- А я столько пережил за эти годы... Фантастика... В Москве недавно...
Я в группе имажинистов: Сережка Есенин, Бурлюк, Крученых. Ломаем... Вы
проходили мимо Страстного? Видели на стене аршинные буквы? Это мировая
дерзость... Даже большевики растерялись... Мы с Есениным всю ночь
работали... Богородицу и Иисуса Христа разделали под орех... Такая,
знаете, космическая похабщина, - на рассвете две старушонки прочли - и из
обеих сразу дух вон... Дарья Дмитриевна, я, кроме того, в анархической
группе "Черный коршун"... Мы вас привлечем... Нет, нет, и разговору не
может быть... У нас шефом - знаете кто? Знаменитый Мамонт Дальский...
Гений... Кин... Великий дерзатель... Еще какие-то две недели - и вся
Москва в наших руках... Вот начнется эпоха! Москва под черным знаменем.
Победу мы задумали отпраздновать - знаете как? Объявим всеобщий
карнавал... Винные склады - на улицу, на площадях - военные оркестры...
Полтора миллиона ряженых. Никакого сомнения, - половина явятся голые... И
вместо фейерверка - взорвем на Лосином острове артиллерийские склады. В
мировой истории не было ничего подобного...
За эти дни это была уже третья политическая система, с которой
знакомилась Даша. Сейчас она просто испугалась. Даже забыла про голод.
Довольный произведенным впечатлением. Жиров пустился в подробности.
- Разве вас не рвет кровью при виде пошлости современного города. Мой
друг, Валет, гениальный художник, - да вы помните его, - составил план
полного изменения лица города... Сломать и заново построить - мы не успеем
к карнавалу... Кое-что решено взорвать, - конечно. Исторический музей.
Кремль, Сухареву башню, дом Перцова... Вдоль улицы ставим, во всю вышину
домов, дощатые щиты и расписываем их архитектурными сюжетами новейшего,
небывалого стиля... Деревья, - натуральная листва недопустима, - деревья
мы окрашиваем при помощи пульверизаторов в различные цвета...
Представляете - черные липы Пречистенского бульвара, жутко лиловый
Тверской бульвар... Жуть!.. Решено также всенародное кощунство над
Пушкиным... Дарья Дмитриевна, а вспоминаете "великолепные кощунства" и
"борьбу с бытом" на квартире Телегина? Ведь над нами тогда издевались.
Мелко, будто зябко, посмеиваясь, он вспомнил прошлое, ближе подсунулся
к Даше и уже несколько раз, жестикулируя, задел ее едва выпуклую грудь...
- А вы помните Елизавету Киевну - с бараньими глазами? Еще до одури
была влюблена в вашего жениха и сошлась с Бессоновым. Ее муж - виднейший
анархист-боевик, Жадов... Он да Мамонт Дальский - главные наши козыри.
Слушайте, и Антошка Арнольдов здесь! При Временном правительстве ворочал
всей прессой, два собственных автомобиля... Жил с аристократками... Одна у
него была, - венгерка из "Вилла Родэ", - такой чудовищной красоты, - он
даже спал с револьвером около нее. Ездил в Париж в прошлом июле, -
чуть-чуть его не назначили послом... Осел!.. Не успел перевести валюту за
границу, теперь голодает, как сукин сын. Да, Дарья Дмитриевна, нужно идти
в ногу с новой эпохой... Антошка Арнольдов погиб потому, что завел
шикарную квартиру на Кирочной, золоченую мебель, кофейники, сто пар
ботинок. Жечь, ломать, рвать в клочки все предрассудки... Абсолютная,
звериная, девственная свобода - вот! Другого такого времени не случится...
И мы осуществим великий опыт. Все, кто тянется к мещанскому благополучию,
- погибнут... Мы их раздавим... Человек - это ничем не ограниченное
желание... (Он понизил голос, придвинувшись к Дашиному уху.) Большевики -
дерьмо... Они только неделю были хороши, в Октябре... И сразу потянули на
государственность. Россия всегда была анархической страной, русский мужик
- природный анархист... Большевики хотят превратить Россию в фабрику -
чушь. Не удастся. У нас - Махно... Перед ним Петр Великий - щенок... Махно
на юге. Мамонт Дальский и Жадов в Москве... С двух концов зажжем. Сегодня
ночью я вас сведу кое-куда, сами увидите - какой размах... Согласны? Идем?
Вот уже несколько минут, как за соседний столик сел бледный молодой
человек с острой бородкой. Через пенсне пристально, из-за газеты, он
глядел на Дашу. Оглушенная фантазией Жирова, она не пыталась протестовать:
в табачных облаках, казалось ей, рождались, как молния, эти
сверхъестественные замыслы, плавали странные лица с закушенными
папиросками и расширенными зрачками... Что она могла возразить? Пропищала
бы жалобно о том, что ее сердчишко трепещет перед этими опытами, - и,
конечно, в грохоте дьявольского хохота, улюлюканья, гоготанья потонул бы
ее писк.
Глаза человека с острой бородкой все настойчивее ощупывали ее. Она
увидела в его пунцовом галстуке маленький металлический череп - булавку, -
догадалась, что это тот, с кем ей нужно встретиться, приподнялась было, но
он коротко мотнул головой, приказывая сидеть на месте. Даша наморщилась,
соображая. Он показал глазами на Жирова. Она поняла и попросила Жирова
принести ей поесть. Тогда человек с бородкой подошел к ее столу и сказал,
не разжимая губ:
- С богом, в добрый путь.
Даша раскрыла сумочку и показала половину треугольника. Он приложил ее
к другой половине, разорвал их в мелкие клочки.
- Откуда вы знаете Жирова? - спросил он быстро.
- Давно, по Петербургу.
- Это нас устраивает. Нужно, чтобы вас считали из их компании.
Соглашайтесь на все, что он предложит. А завтра, - запомните, - в это
самое время вы придете к памятнику Гоголя на Пречистенский бульвар. Где вы
ночуете?
- Не знаю.
- Эту ночь проводите где угодно... Ступайте с Жировым...
- Я ужасно устала. - У Даши глаза наполнились слезами, задрожали руки,
но, взглянув ему в недоброе лицо, на булавочку с черепом, она покорно
потупилась.
- Помните - абсолютная конспирация. Если проговоритесь, хотя бы
нечаянно, - время боевое - вас придется убрать...
Он подчеркнул это слово. У Даши поджались пальцы на ногах. К столу
проталкивался Жиров с двумя тарелками. Человек с булавочкой подошел к
нему, кривя улыбкой тонкий рот, и Даша услышала, как он сказал:
- Хорошенькая девочка. Кто такая?
- Ну, это ты, впрочем, оставь, Юрка, не для тебя приготовлена. -
Улыбаясь, не то грозясь, Жиров показал ему вдогонку осколки зубов и
поставил перед Дашей черный хлеб, сосиски и стакан с коричневой бурдой. -
Так как же, сегодня вечером вы свободны?
- Все равно, - ответила Даша, с мучительным наслаждением откусывая
сосиску.
Жиров предложил пойти к нему, в номер гостиницы "Люкс", наискосо
...Поділитися у соцмережах
