Жанр: Классика
Хождение по мукам
...ародов... Долой империалистическую войну! Да здравствует братство
трудящихся всех стран!"
- Забыть! Катя, Катя! Тут нужно забыть себя. Забыть тысячелетнее
прошлое. Былое величие... Еще века не прошло, когда Россия диктовала свою
волю Европе... Что же, - и все это смиренно положить к ногам немцев?
Диктатура пролетариата!.. Слова-то какие! Глупость! Ох, глупость
российская... А мужичок? Ох, мужичок! Заплатит он горько за свои дела...
- Нет, Дмитрий Степанович, - отвечал Рощин на пространные рассуждения
доктора за чайным столом, - в России еще найдутся силы... Мы еще не
выдохлись... Мы не навоз для ваших немцев... Поборемся! Отстоим Россию! И
накажем... Накажем жестоко... Дайте срок...
Катя, третья собеседница за самоваром, понимала из всех этих споров
только одно, что любимый человек, Рощин, несчастен и страдает, как на
медленной пытке. Коротко стриженная, круглая голова его подернулась
серебром. Худое лицо с ввалившимися темными глазами было точно обугленное.
Когда он говорил, сжимая тяжелые руки на рваной клеенке стола: "Мы
отомстим! Мы накажем!" - Кате представлялось только, что вот он пришел
домой, обиженный, обессиленный, замученный, и грозит кому-то: "Погоди ты
там, ужо с тобой расправимся..." Кому, на самом деле, мог отомстить Рощин
- нежный, деликатный, смертельно уставший? Не этим же оборванным русским
солдатам, выпрашивающим на студеных улицах хлеба и папирос?.. Катя
осторожно садилась рядом с мужем и гладила его руку. Ее заливала нежность
и жалость к нему. Она не могла ощущать зла: ощутив его к кому-нибудь, она
осудила бы прежде всего себя.
Она ничего не понимала в происходящем! Революция представлялась ей
грозовой ночью, опустившейся на Россию. Она боялась некоторых слов:
например, совдеп казался ей свирепым словом, ревком - страшным, как рев
быка, просунувшего кудрявую морду сквозь плетень в сад, где стояла
маленькая Катя (было такое происшествие в детстве). Когда она
разворачивала коричневый газетный лист и читала "Французский империализм с
его мрачными захватными планами и хищническими союзами..." - ей
представлялся тихий в голубоватой летней мгле Париж, запах ванили и
грусти, журчащие ручейки вдоль тротуаров, вспоминала о незнакомом старом
человеке, который ходил за Катей повсюду и за день до смерти заговорил с
ней на скамейке в саду: "Вы не должны меня бояться, у меня грудная жаба, я
старик. Со мной случилось большое несчастье, - я вас полюбил. О, какое
милое, какое милое ваше лицо..." "Ну, какие же они империалисты", - думала
Катя.
Зима кончалась. По городу ходили слухи, один другого удивительнее.
Говорили, что англичане и французы тайно мирятся с немцами, с тем чтобы
общими силами двинуться на Россию. Рассказывали о легендарных победах
генерала Корнилова, который с горсточкой офицеров разбивает многотысячные
отряды Красной гвардии, берет станицы, отдает их за ненадобностью и к лету
готовит генеральное наступление на Москву.
- Ах, Катя, - говорил Рощин, - ведь я сижу в тепле, а там дерутся...
Нельзя, нельзя...
Четвертого февраля мимо окон докторской квартиры пошли толпы народа с
флагами и лозунгами... Падал крупный снег, поднималась метель, медные
трубы ревели "Интернационал". Шумно ввалился в столовую доктор в шапке и
шубе, засыпанный снегом.
- Господа, мир с немцами!
Рощин молча взглянул на ерническое, широкое, мокрое, самодовольно
ухмыляющееся лицо доктора и подошел к окошку. Там за сплошной пеленой
бурана шли бесчисленные толпы - в обнимку, кучами, крича и смеясь: шинели,
шинели, полушубки, бабы, мальчишки, - валила серая, коренная Русь. Откуда
взялось их столько?
Серебряный затылок Рощина, напряженный и недоумевающий, ушел в плечи.
Катя щекой коснулась его плеча. За высоким окном проходила не понятная ей
жизнь.
- Смотри, Вадим, - сказала она, - какие радостные лица... Неужели это
конец войне? Не верится, - какое счастье...
Рощин отстранился от нее, сжал за спиной руки, разрез рта его был
жесток.
- Рано обрадовались...
В небольшой сводчатой комнате сидело за столом пять человек - в помятых
пиджаках, в солдатских суконных рубахах. Их лица были темны от бессонницы.
На прожженном сукне, покрывавшем стол, среди бумаг, окурков и кусков
хлеба, стояли чайные стаканы и телефонные аппараты. Иногда дверь
отворялась в длинный, гудящий народом коридор, входил широкоплечий, в
ременном снаряжении, военный, приносил бумаги для подписи.
Председательствующий, пятый за столом, небольшого роста человек, в
сером куцем пиджаке, сидел в кресле, слишком высоком по его росту, и,
казалось, дремал. Левая рука его лежала на лбу, прикрывая глаза и нос; был
виден только прямой рот с жесткими усиками и небритая щека с двигающимся
мускулом. Только тот, кто близко знал его, мог заметить, что в щель между
пальцами, устало прикрывшими лицо его, глядит острый, лукавый глаз на
докладчика, отмечает игру лиц собеседников.
Почти непрерывно звонили телефоны. Тот же широкоплечий в ремнях снимал
трубки, говорил вполголоса, отрывисто: "Совнарком. Совещание. Нельзя..."
Время от времени кто-то наваливался на дверь из коридора, крутилась медная
ручка. За окнами бушевал ветер со взморья, бил в стекла крупой и дождем.
Докладчик кончил. Сидящие - кто опустил голову, кто обхватил ее руками.
Председательствующий передвинул ладонь выше на голый череп и написал
записочку, подчеркнув одно слово три раза, так что перо вонзилось в
бумагу. Перебросил записочку третьему слева, худощавому, с черными усами,
со стоячими волосами.
Третий слева прочел, усмехнулся в усы, написал на той же записке
ответ...
Председательствующий не спеша, глядя на окно, где бушевала метель,
изорвал записочку в мелкие клочки.
- Армии нет, продовольствия нет, докладчик прав, мы мечемся в пустоте,
- проговорил он глуховатым голосом. - Немцы наступают и будут наступать.
Докладчик прав...
- Но это конец? Какой же выход? Капитулировать? Уходить в подполье? -
перебили голоса.
- Какой выход? (Он сощурился.) Драться. Драться жестоко. Разбить
немцев. А если сейчас не разобьем, - отступим в Москву. Немцы возьмут
Москву, - отступив на Урал. Создадим Урало-Кузнецкую республику. Там -
уголь, железо и боевой пролетариат. Эвакуируем туда питерских рабочих.
Разлюбезное дело. А придет нужда - будем отступать хоть до Камчатки. Одно,
одно надо помнить: сохранить цвет рабочего класса, не дать его вырезать. И
мы снова займем Москву и Питер... На Западе еще двадцать раз
переменится... Вешать носы, хвататься за голову - не большевистское это
дело...
С неожиданной живостью он вскочил с высокого кресла, побежал, - руки в
карманах, - к дубовым дверям, распахнул половинку. Из коридора, из густых
испарений и тусклого света придвинулись к нему усатые, худые, морщинистые
лица, горящие глаза питерских рабочих... Он поднял большую руку,
запачканную чернилами:
- Товарищи, социалистическое отечество в опасности!..
2
В начале зимы на узловых станциях южнорусских дорог сталкивались два
человеческих потока. С севера в донские, кубанские, терские, богатые
хлебом места бежали от апокалипсического ужаса общественные деятели,
переодетые военные, коммерсанты, полицейские, помещики из пылающих усадеб,
аферисты, актеры, писатели, чиновники, подростки, почуявшие времена
Фенимора Купера, - словом, еще недавно шумное и пестрое население обеих
столиц.
Навстречу с юга двигалась сплошной массой закавказская миллионная армия
с оружием, пушками, снарядами, вагонами соли, сахара, мануфактуры. В
скрещениях получалась теснота, где работали белогвардейские шпионы.
Казаки-станичники выезжали к поездам скупать оружие, богатые мужики меняли
хлеб и сало на мануфактуру. Шныряли бандиты и мелкое жулье. Пойманных
пришибали тут же на путях.
Красногвардейские заслоны были мало действительны, их прорывали, как
паутину. Здесь были степи, воля. Здесь еще в седую старину ходили, заломив
шапки. Все было непрочно, текуче, неясно. Сегодня перекрикивали
иногородние, малоземельные и выбирали совдеп, а назавтра станичные казаки
разгоняли шашками коммунистов и слали гонца, - с грамотой в шапке, - в
Новочеркасск к атаману Каледину. Чихали здесь на питерскую власть.
Но с конца ноября питерская власть начала уже разговаривать серьезно.
Создавались первые революционные отряды, - это были передвигающиеся в
растерзанных вагонах эшелоны матросов, рабочих, бездомных фронтовиков. Они
плохо подчинялись командованию, бушевали, дрались свирепо, но при малейшей
неудаче откатывались и на грандиозных митингах после боя грозились
разорвать командиров.
По тогда уже задуманному плану Дон и Кубань окружались по трем основным
направлениям: с северо-запада двигался Саблин, отрезая Дон от Украины,
полукольцом к Ростову и Новочеркасску подходил Сиверс, из Новороссийска
надавливали отряды черноморских матросов. Изнутри готовилось восстание в
заводских и угольных районах.
В январе красные отряды приблизились к Таганрогу, Ростову и
Новочеркасску. В донских станицах рознь между казаками и иногородними не
достигла еще того напряжения, когда нужно браться за оружие. Дон еще лежал
недвижим. Реденькие войска атамана Каледина под давлением красных без боя
уходили с фронта.
Красные нависали смертельной угрозой. В Таганроге восстали рабочие и
выбили из города добровольческий полк Кутепова. Красный отряд урядника
Подтелкова разбил и уничтожил под Новочеркасском последний атаманский
заслон.
Тогда атаман Каледин обратился к Дону с последним, безнадежным призывом
- послать казаков-добровольцев в единственное стойкое военное образование
- в Добровольческую армию, формируемую в Ростове генералами Корниловым,
Алексеевым и Деникиным... Но на призыв атамана никто не отозвался.
Двадцать девятого января Каледин созвал в новочеркасском дворце
атаманское правительство. В белом зале за полукруглым столом сели
четырнадцать окружных старшин Войска Донского, знаменитые генералы и
представители "московского центра по борьбе с анархией и большевизмом".
Большого роста, хмурый, с висячими усами атаман сказал с мрачным
спокойствием:
- Господа, должен заявить вам, что положение наше безнадежно. Силы
большевиков с каждым днем увеличиваются. Корнилов отзывает все свои части
с нашего фронта. Решение его непреклонно. На мой призыв о защите Донской
области нашлось всего сто сорок семь штыков. Население Дона и Кубани не
только не поддерживает нас - оно нам враждебно. Почему это? Как назвать
этот позорный ужас? Шкурничество погубило нас. Нет больше чувства долга,
нет чести. Предлагаю вам, господа, сложить с себя полномочия и передать
власть в другие руки. - Он сел и затем прибавил, ни на кого не глядя: -
Господа, говорите короче, время не ждет...
Помощник атамана, "донской соловей" Митрофан Богаевский, крикнул ему
злобно:
- Иными словами - вы предлагаете передать власть большевикам?..
На это атаман ответил, что пусть войсковое правительство поступает так,
как ему заблагорассудится, и тотчас покинул заседание, - ушел, тяжело
ступая, в боковую дверь, к себе. Он взглянул в окно на мотающиеся голые
деревья парка, на безнадежные снежные тучи, позвал жену; она не ответила.
Тогда он пошел дальше, в спальню, где пылал камин. Он снял тужурку и
шейный крест, в последний раз, словно не вполне еще уверенный, близко
взглянул на военную карту, висевшую над постелью. Красные флажки густо
обступили Дон и кубанские степи. Игла с трехцветным флажком была воткнута
в черной точке Ростова. И только. Атаман вытянул из заднего кармана синих
с лампасами штанов плоский теплый браунинг и выстрелил себе в сердце.
Девятого февраля генерал Корнилов вывел свою маленькую Добровольческую
армию, состоящую сплошь из офицеров, юнкеров и кадет, - обозы генералов и
особо важных беженцев из Ростова за Дон, в степи.
Маленький, с калмыцким лицом, сердитый генерал шел в авангарде войск,
пешком, с солдатским мешком за плечами. В одной из телег, в обозе, ехал,
прикрытый тигровым одеялом, несчастный, больной бронхитом генерал Деникин.
За вагоном плыли бурые степи, оголенные от снега. В разбитое окно дул
свежий, ветер, пахнущий талой землей. Катя глядела в окно. Ее голову и
грудь покрывал оренбургский платок, завязанный на спине узлом. Рощин, в
солдатской шинели и рваном картузе, протянув ноги, дремал. Поезд шел
медленно. Вот потянулись голые, с прижатыми ветвями, высокие деревья,
густо обсаженные гнездами. Тучи грачей кружились над ними, раскачивались
на сучьях. Катя придвинулась ближе к окну. Грачи кричали тревожно, дико -
по-весеннему, так же, как кричали в далеком детстве, - о вешних водах, о
туманах, о первых грозах.
Катя и Рощин ехали на юг, - куда? В Ростов, в Новочеркасск, в донецкие
станицы? Туда, где запутывался узел гражданской войны. Рощин спал, уронив
голову, небритое лицо было обтянуто, жесткие морщины выступали у рта,
сложенного брезгливо. И вдруг Кате стало страшно: это было не его лицо, -
чужое, остроносое... В окно ветер нес крики грачей. Потряхиваясь на
стрелках, медленно шел вагон. По грязному шляху, наискосок уходящему в
степь, тянулись воза - лохматые лошаденки, телеги, залепленные грязью,
бородатые, чужие, страшные люди. Рощин затянул во сне не то храп, не то
стон, хриповатый, мучительный. Тогда Катя дрожащими руками коснулась его
лица:
- Вадим, Вадим...
Он резко оборвал страшную ноту. Разлепил бессмысленные глаза.
- Фу, черт, снится мерзость...
Вагон остановился. Теперь слышались, кроме грачиных, человеческие
голоса. Пробежали в мужичьих сапогах бабы с мешками, толкаясь, показывая
белые ляжки, полезли в товарный вагон. В окно купе, прямо на Катю,
просунулась в засаленном картузе косматая голова, от самых медвежьих глаз
заросшая бородой, свалянной в косицы.
- Случаем пулеметика не продадите?
На верхней полке крякнули, кто-то сильно повернулся, веселым голосом
ответил:
- Пушечки имеются, а пулеметики все продали.
- Пушки нам ни к чему, - сказал мужик, раздвигая большой рот, так что
борода пошла в стороны веником. Он влез с локтями в окошко, хитро
оглядывая внутренность купе, - нельзя ли к чему прицениться? С верхней
койки соскочил рослый солдат, - широкое лицо, голубые детские глаза,
ладный бритый череп. Затянул сильным движением ремень на шинели.
- Тебе, отец, не воевать, на печку пора, шептунов пускать.
- Это верно, - сказал мужик, - что на печку. Нет, солдат, нынче на печи
не поспишь. Спать не дадут. Ино кормиться надо.
- Разбоем?
- Ну, ты скажешь...
- А зачем тебе пулемет?
- Как тебе сказать? - Мужик закрутил нос, корявой рукой разворочал
шерсть на лице, и все это затем, чтобы скрыть блеск глаз, - так они у него
лукаво засмеялись. - Сынишка у меня с войны вернулся. Съезди да съезди,
говорит, на станцию, приценись к пулеметику. Пуда за четыре пшенички я бы
взял. А?
- Кулачье, - сказал солдат и засмеялся, - черти гладкие! А сколько у
тебя лошадей, папаша?
- Восемь бог дал. А из вещей каких или оружия, ничего для продажи нет?
- Он еще раз оглянул сидящих в купе и - вдруг и улыбка пропала, и глаза
погасли - отвернулся, будто это не люди были в купе, а дерьмо, и пошел по
грязи, по перрону, помахивая кнутиком.
- Видели его? - сказал солдат, ясно взглянув на Катю. - Восемь лошадей!
А сыновей у него душ двенадцать. Посадит их на коней, и пошли гулять по
степи, - добытчики. А сам - на печку, задницей в зерно. добычу копить.
Солдат перевел глаза на вощина, и вдруг брови его поднялись, лицо
просияло.
- Вадим Петрович, вы?
Рощин быстро оглянулся на Катю, но, - делать нечего. - "Здравствуй", -
протянул руку; солдат крепко пожал ее, сел рядом. Катя видела, что Рощину
не по себе.
- Вот встретились, - сказал он кисло. - Рад видеть тебя в добром
здравии, Алексей Иванович... А я, как видишь, - маскарад...
Тогда Катя поняла, что этот солдат был Алексей Красильников, бывший
вестовой Рощина. О нем Вадим Петрович не раз рассказывал, считал его
великолепным типом умного, даровитого русского мужика. Было странно, что
сейчас Рощин так холодно с ним обошелся. Но, видимо, Красильников понял -
почему. Улыбаясь, закурил. Спросил вполголоса, деловито:
- Супруга ваша?
- Да, женился. Будьте знакомы. Катя, это тот самый мой ангел-хранитель,
помнишь - я рассказывал... Повоевали, Алексей Иванович... Ну, что же, -
поздравляем с похабным миром... Русские орлы, хе-хе... Вот теперь
пробираюсь с женой на юг... Поближе к солнышку... (Это "солнышко"
прозвучало плохо, Рощин резко поморщился, Красильников и бровью не повел.)
Ничего другого не остается... Благодарное отечество наградило нас - штыком
в брюхо... (Он дернулся, точно по всему телу его обожгла вошь.) Вне закона
- враги народа... Так-то...
- Положение ваше затруднительное! - Красильников качнул головой,
прищурясь на окошко. Там за сломанным забором в железнодорожном
палисаднике сбивалась толпа. - Положение - как в чужой стране! Я вас
понимаю, Вадим Петрович, а другие не поймут. Вы народу нашего не знаете.
- То есть как не знаю?
- А так... И никогда не знали. И вас сроду обманывали.
- Кто обманывал?
- Обманывали мы - солдаты, мужики... Отвернетесь, а мы смеемся. Эх,
Вадим Петрович! Беззаветную отвагу, любовь к царю, отечеству - это господа
выдумали, а мы долбили по солдатской словесности... Я - мужик. Сейчас за
братишком моим еду в Ростов, - он там раненый лежит, офицерской пулей
пробита грудь, - возьму его и - назад, в деревню... Может,
крестьянствовать будем, может, воевать... Там увидим... А будем воевать по
своей охоте, - без барабанного боя, жестоко... Нет, не ездите на юг, Вадим
Петрович. Добра там не найдете...
Рощин, глядя на него блестящими глазами, облизнул сухие губы.
Красильников все внимательнее всматривался в то, что происходило в
палисаднике. А там нарастал злой гул голосов. Несколько человек полезло на
деревья - смотреть.
- Я говорю - с народом все равно не справитесь. Вы все равно как
иностранцы, буржуи. Это слово сейчас опасное, все равно сказать -
конокрады. На что генерал Корнилов вояка, - лично мне Георгиевский крест
приколол. А что же, - думал поднять станицы за Учредительное собрание, и
получился - пшик: слова не те, а уж он народ знает как будто... И слух
такой, что мечется сейчас в кубанских степях, как собака в волчьей стае...
А мужики говорят: "Буржуи бесятся, что им воли в Москве не дано..." И уж
винтовочки, будьте надежны, на всякий случай вычистили и смазали. Нет,
Вадим Петрович, вернитесь с супругой в столицу... Там вам безопаснее
будет, чем с мужичьем... Смотрите, что делают... (Он внезапно возвысил
голос, нахмурился.) Убьют сейчас его...
В палисаднике, видимо, дело подходило к концу. Двое коренастых солдат
крепко, со зверскими лицами, держали хилого человека в разодранной на
груди куртке из байкового одеяла. Небритое лицо его с припухшим носом было
смертно бледное, струйка крови текла с края дрожащих губ. Блестящими,
побелевшими глазами он следил за молодой разъяренной бабой. Она то рвала с
головы своей теплый платок, то приседала, тормоша юбки, то кидалась к
бледному человеку, схватывала его за взъерошенные дыбом волосы, кричала с
каким-то даже упоением:
- Украл, вытащил из-под подола, охальник! Отдай деньги! - Она схватила
его за щеки, замерла.
Бледный человек неожиданно вывернулся из ее пальцев, но коренастые
насели на него. Баба взвизгнула. Тогда, расталкивая народ, на месте
происшествия появился давешний мужик с медвежьей головой, плечом отстранил
бабу и коротко, хозяйственно ударил бледного человека в зубы: "И-эх!" Тот
сразу осел. На ближайшем дереве, перегнувшись, закричал кто-то с длинными
рукавами: "Бьют!" Толпа сейчас же сдвинулась. Над телом нагибались и
разгибались, взмахивая кулаками.
Окно вагона поплыло мимо толпы. Наконец-то! У Кати в горле стоял
клубочек задавленного крика. Рощин брезгливо морщился. Красильников
покачивал головой:
- Ай, ай, ай, и ведь, наверно, убили зря. Бабы эти кого хочешь
растравят. Не так мужик лют, как они. Что с ними сделалось за четыре эти
года - не поверите! Вернулись мы с войны, смотрим - другие бабы стали.
Теперь ее не погладишь вожжами, - сам сторожись, гляди веселей. Ах, до
чего бойки стали бабы...
На первый взгляд кажется непонятным, почему "организаторы спасения
России" - главнокомандующие Алексеев и Лавр Корнилов - повели горсть
офицеров и юнкеров - пять тысяч человек - с жалкой артиллерией, почти без
снарядов и патронов, на юг к Екатеринодару, в самую гущу большевизма,
охватившего полукольцом столицу кубанских казаков.
Строго стратегического плана здесь усмотреть нельзя. Добровольческая
армия была выпихнута из Ростова, который защищать не могла. В кубанские
степи ее гнала буря революции. Но был план политический, оправдавшийся
двумя месяцами позднее. Богатое казачество неминуемо должно было подняться
против иногородних - то есть всего пришлого населения, живущего арендой
казачьих земель и не владеющего никакими правами и привилегиями. На Кубани
на один миллион четыреста тысяч казачества приходилось иногородних миллион
шестьсот тысяч.
Иногородние неминуемо должны были стремиться к захвату земли и власти.
Казачество неминуемо - с оружием восстать за охрану своих привилегий.
Иногородними руководили большевики. Казачество вначале не хотело над собой
никакой руки: чего было лучше - сидеть помещиками по станицам! Но когда в
феврале авантюрист, родом казак, Голубов с двадцатью семью казаками
ворвался в Новочеркасске на заседание походного штаба атамана Назарова и,
потрясая наганом, под щелканье винтовочных замков, закричал: "Встать,
мерзавцы, советский атаман Голубов пришел принять власть!" - и на самом
деле на следующий день в роще за городом расстрелял атамана Назарова
вместе со штабом (с тем, чтобы самому взять атаманскую булаву), расстрелял
еще около двух тысяч казачьих офицеров, кинулся в степи, схватил там
Митрофана Богаевского, стал возить его по митингам, агитируя за вольный
Дон и за свое атаманство, и, наконец, сам был убит на митинге в станице
Заплавской, - словом, в феврале казачество осталось без головы. А тут еще
с севера наседала нетерпеливая, голодная, взъерошенная Великороссия.
Стать головой казачества, сев в Екатеринодаре, мобилизовать регулярное
казачье войско, отрезать от большевистской России Кавказ, грозненскую и
бакинскую нефть, подтвердить свою верность союзникам, - вот каков был на
первое время план командования Добровольческой армии, отправлявшейся в так
названный впоследствии "ледяной поход".
Матрос Семен Красильников (брат Алексея) лег вместе с другими на пашню,
на гребне оврага, невдалеке от железнодорожной насыпи. Рядом с ним
торопливо, как крот, ковырял лопаткой армеец. Закопавшись, высунул вперед
себя винтовку и обернулся к Семену:
- Плотней в землю уходи, братишка.
Семен с трудом выгребал из-под себя липкие комья. Пели пули над
головой. Лопата зазвенела о кирпич. Он выругался, поднялся на коленях, и
сейчас же горячим толчком ударило его в грудь. Захлебнулся и упал лицом в
вырытую ямку.
Это был один из многочисленных коротких боев, преграждавших путь
Добровольческой армии. Как всегда почти, силы красных были значительнее.
Но они могли драться, могли и отступить без большой беды: в бою, в этот
первый период войны, победа для них не была обязательна. Позиция ли
неудачна или слишком огрызались "кадеты", - ладно, наложим в другой раз, и
пропускали Корнилова.
Для Добровольческой армии каждый бой был ставкой на смерть или жизнь.
Армия должна была победить и продвинуться вместе с обозами и ранеными еще
на дневной переход. Отступать было некуда. Поэтому в каждый бой корниловцы
вкладывали всю силу отчаяния - и побеждали. Так было и в этот раз.
В полуверсте от залегших под пулеметным огнем цепей, на стогу
прошлогоднего сена, стоял, расставив ноги, Корнилов. Подняв локти, глядел
в бинокль. За спиной у него вздрагивал холщовый мешок. Черный с серой
опушкой нагольный полушубок расстегнут. Ему было жарко. Из-под бинокля
упрямо торчал подбородок, покрытый седой щетиной.
Внизу, прижавшись к стогу, стоял поручик Долинский, адъютант
командующего, - большеглазый, темнобровый юноша, в офицерской шинели, в
лихо смятой фуражке. Глотая волнение, катающееся по горлу, он глядел снизу
вверх на седой подбородок командующего, точно в этой щетине - страшно
человечной, близкой - было сейчас все спасение.
- Ваше превосходительство, сойдите, умоляю вас, подстрелят, - повторял
Долинский. Он видел, как разлепились у Корнилова лиловые губы, судорогой
оскалился рот. Значит, дело плохо. Долинский не глядел уже туда, где
черными крошечными фигурками поднимались над буро-зеленой степью,
перебегали густые цепи большевиков. Туда - сссссык, сссссык - уходили
шрапнели. Но он же знал, - снарядов мало, черт, мало... Бумммм, - серьезно
ухала за взорванным мостом красная шестидюймовка... Торопливо стучал
пулемет. И пчелками пели пули близко где-то над головой командующего.
- Ваше превосходительство, подстрелят...
Корнилов опустил бинокль. Коричневое калмыцкое лицо его, с черными, как
у жаворонка, глазами, собр
...Закладка в соц.сетях
