Жанр: Классика
Хождение по мукам
...тя перебила его поспешно:
- Нет, нет... Я все знаю... И вы тоже знаете обо мне...
- Екатерина Дмитриевна, вы...
Отчаянным голосом Катя крикнула:
- Да, видите сами!.. Умоляю вас - уходите...
У Даши в руках задрожала чашка. Там, в гостиной, молчали. Наконец Катя
проговорила совсем тихо:
- Уходите, Вадим Петрович...
- Прощайте.
Он вздохнул коротко. Проскрипели его смазные сапоги, хлопнула парадная
дверь. Катя вошла в столовую, села у стола, изо всей силы прижала к лицу
руки.
С тех пор об уехавшем она не говорила ни слова. Катя мужественно
переносила боль, хотя по утрам вставала с покрасневшими глазами, с
припухшим ртом. Рощин прислал с дороги открытку - поклон сестрам, -
письмецо положили на камин, где его засидели мухи.
Каждый вечер сестры ходили на Тверской бульвар - слушать музыку,
садились на скамью и глядели, как под деревьями гуляют девушки и подростки
в белых, розовых платьях, - очень много женщин и детей; реже проходил
военный, с подвязанной рукой, или инвалид на костыле. Духовой оркестр
играл вальс "На сопках Маньчжурии". Ту, ту, ту, - печально пел трубный
звук, улетая в вечернее небо. Даша брала Катину слабую, худую руку.
- Катюша, Катюша, - говорила она, глядя на свет заката, проступающий
между ветвями, - ты помнишь:
О любовь моя незавершенная,
В сердце холодеющая нежность...
Я верю, - если мы будем мужественны, мы доживем - когда можно будет
любить не мучаясь... Ведь мы знаем теперь, - ничего на свете нет выше
любви. Мне иногда кажется, - приедет из плена Иван Ильич и будет совсем
иной, новый. Сейчас я люблю его одиноко, бесплотно. И мы встретимся так,
точно мы любили друг друга в какой-то другой жизни.
Прислонившись к ее плечу, Екатерина Дмитриевна говорила:
- А у меня, Данюша, такая горечь, такая темнота на сердце, совсем оно
стало старое. Ты увидишь хорошие времена, а уж я не увижу, отцвела
пустоцветом.
- Катюша, стыдно так говорить.
- Нет, девочка, нужно быть мужественной.
В один из таких вечеров на скамейку, на другой ее конец, сел какой-то
военный. Оркестр играл старый вальс. За деревьями зажглись неяркие огни
фонарей. Сосед по скамейке глядел так пристально, что Даше стало неловко
шее. Она обернулась и вдруг испуганно, негромко воскликнула:
- Нет!
Рядом с ней сидел Бессонов, тощий, облезлый, в мешком висящем френче, в
фуражке с красным крестом. Поднявшись, он молча поздоровался. Даша
сказала: "Здравствуйте", - и поджала губы. Екатерина Дмитриевна
отклонилась на спинку скамьи, в тень Дашиной шляпы, и закрыла глаза.
Бессонов был не то весь пыльный, не то немытый - серый.
- Я видел вас на бульваре вчера и третьего дня, - сказал он Даше,
поднимая брови, - но подойти не решался... Уезжаю воевать. Вот видите, - и
до меня добрались.
- Как же вы едете воевать, вы же в Красном Кресте? - сказала Даша с
внезапным раздражением.
- Положим, опасность сравнительно, конечно, меньшая. А впрочем, мне
глубоко все безразлично, - убьют, не убьют... Скучно, скучно, Дарья
Дмитриевна. - Он поднял голову и поглядел ей на губы тусклым взглядом. -
Так скучно от всех этих трупов, трупов, трупов...
Катя спросила, не открывая глаз:
- Вам скучно от этого?
- Да, весьма скучно, Екатерина Дмитриевна. Раньше оставалась еще
кое-какая надежда... Ну, а после этих трупов и трупов надвинулась
последняя ночь... Трупы и кровь, хаос. Так вот... Дарья Дмитриевна, я,
строго говоря, подсел к вам для того, чтобы попросить пожертвовать мне
полчаса времени.
- Зачем? - Даша глядела ему в лицо, чужое, нездоровое, и вдруг ей
показалось с такой ясностью, что закружилась голова, - этого человека она
видит в первый раз.
- Я много думал над тем, что было в Крыму, - проговорил Бессонов,
морщась. - Я бы хотел с вами побеседовать, - он медленно полез в боковой
карман френча за портсигаром, - я бы хотел рассеять некоторое невыгодное
впечатление...
Даша прищурилась, - ни следа на этом противном лице волшебства. И она
сказала твердо:
- Мне кажется, - нам не о чем говорить с вами. - И отвернулась. -
Прощайте, Алексей Алексеевич.
Бессонов скривился усмешкой, приподнял картуз и отошел прочь. Даша
глядела на его слабую спину, на слишком широкие штаны, точно готовые
свалиться, на тяжелые пыльные сапоги, - неужели это был тот Бессонов -
демон ее девичьих ночей?
- Катюша, посиди, я сейчас, - проговорила она поспешно и побежала за
Бессоновым. Он свернул в боковую аллею. Даша, запыхавшись, догнала его и
взяла за рукав. Он остановился, обернулся, глаза его, как у больной птицы,
стали прикрываться веками.
- Алексей Алексеевич, не сердитесь на меня.
- Я-то не сержусь, вы сами не пожелали со мной разговаривать.
- Нет, нет, нет... Вы не так меня поняли... Я к вам ужасно хорошо
отношусь, я вам хочу всякого добра... Но о том, что было, не стоит
вспоминать, прежнего ничего не осталось... Я чувствую себя виноватой, мне
вас жалко...
Он поднял плечи, с усмешкой поглядел мимо Даши на гуляющих.
- Благодарю вас за жалость.
Даша вздохнула, - если бы Бессонов был маленьким мальчиком - она повела
бы его к себе, вымыла теплой водой, накормила бы конфетками. А что она
поделает с этим, - сам себе выдумал муку и мучается, сердится, обижается.
- Алексей Алексеевич, если хотите - пишите мне каждый день, я буду
отвечать, - сказала Даша, глядя ему в лицо как можно добрее. Он откинул,
голову, засмеялся деревянным смехом:
- Благодарю... Но у меня отвращение к бумаге и чернилам... - сморщился,
точно хлебнул кислого. - Либо вы - святая, Дарья Дмитриевна, либо вы
дура... Вы - адская мука, посланная мне заживо, поняли?
Он сделал усилие отойти, но точно не мог оторвать ног. Даша стояла,
опустив голову - она все поняла, ей было печально, но на сердце холодно.
Бессонов глядел на ее склоненную шею, на нетронутую, нежную грудь, видную
в прорези белого платья, и думал, что, конечно, - это смерть.
- Будьте милосердны, - сказал он простым, тихим, человеческим голосом.
Она, не поднимая головы, прошептала сейчас же: "Да, да", - и прошла между
деревьями. В последний раз Бессонов отыскал взглядом в толпе ее
светловолосую голову, - она не обернулась. Он положил руку на дерево,
вцепился пальцами в зеленую кору - земля, последнее прибежище, уходила
из-под ног.
26
Тусклым шаром над торфяными пустынными болотами висела луна. Курился
туман по канавам брошенных траншей. Повсюду торчали пни, кое-где чернели
низкорослые сосны. Было влажно и тихо. По узкой гати медленно, лошадь за
лошадью, двигался санитарный обоз. Полоса фронта была всего верстах в трех
за зубчатым очертанием леса, откуда не доносилось ни звука.
В одной из телег в сене навзничь лежал Бессонов, прикрывшись попоной,
пахнущей лошадиным потом. Каждую ночь с закатом солнца у него начиналась
лихорадка, постукивали зубы от озноба, все тело точно высыхало, и в мозгу
с холодным кипением проходили ясные, легкие, пестрые мысли. Это было
дивное ощущение потери телесной тяжести.
Натянув попону до подбородка, Алексей Алексеевич глядел в мглистое,
лихорадочное небо, - вот он - конец земного пути: мгла, лунный свет и,
точно колыбель, качающаяся телега; так, обогнув круг столетий, снова
скрипят скифские колеса. А все, что было, - сны: огни Петербурга, строгое
великолепие зданий, музыка в сияющих теплых залах, обольщение
взвивающегося театрального занавеса, обольщение снежных ночей, женских
рук, раскинутых на подушках, - темных, безумных зрачков... Волнения
славы... Упоение славы... Полусвет рабочей комнаты, восторгом бьющееся
сердце и упоение рождающихся слов... Девушка с белыми ромашками,
стремительно вошедшая из света прихожей в его темную комнату, в его
жизнь... Все это сны... Качается телега... Сбоку идет мужик в картузе,
надвинутом на глаза: две тысячи лет он шагает сбоку телеги... Вот оно,
раскрытое в лунной мгле, бесконечное пространство времени... Из темноты
веков надвигаются тени, слышно, - скрипят телеги, черными колеями бороздят
мир. А там, в тусклом тумане, - торчащие печные трубы, среди пожарищ дымы
до самого неба и скрип и грохот колес. И скрип и грохот громче, шире, все
небо полно душу потрясающим гулом...
Вдруг телега остановилась. Сквозь гул, наполняющий белесую ночь,
слышались испуганные голоса обозных. Бессонов приподнялся. Невысоко над
лесом, в свете луны, плыла длинная, поблескивающая гранями, колонна -
повернулась, блеснула, ревя моторами, и из брюха ее появился узкий
синевато-белый луч света, побежал по болоту, по пням, по сваленным
деревьям, по ельнику и уперся в шоссе, в телеги.
Сквозь гул послышались слабые звуки, точно быстро застучал метроном...
С телег посыпались люди. Санитарная двуколка повернула на болото и
опрокинулась... И вот, в ста шагах от Бессонова, на шоссе вспыхнул
ослепительный куст света, черной кучей поднялась на воздух лошадь, телега,
взвился огромный столб дыма, и грохотом и вихрем раскидало весь обоз.
Лошади с передками поскакали по болоту, побежали люди. Телегу, где лежал
Бессонов, дернуло, повалило, и Алексей Алексеевич покатился под шоссе в
канаву, - в спину ему ударило тяжелым мешком, завалило соломой.
Цеппелин бросил вторую бомбу, затем гул моторов его стал отдаляться и
затих. Тогда Бессонов, охая, начал разгребать солому, с трудом выполз из
навалившейся на него поклажи, отряхнулся и взобрался на шоссе. Здесь
стояло несколько телег, боком, без передков; на болоте, закинув морду,
лежала лошадь в оглоблях и, как заведенная, дергала задней ногой.
Бессонов потрогал лицо и голову, - около уха было липко, он приложил к
царапине платок и пошел по шоссе к лесу. От испуга и падения так дрожали
ноги, что через несколько шагов пришлось присесть на кучу заскорузлого
щебня. Хотелось выпить коньяку, но фляжка осталась с поклажей в канаве.
Бессонов с трудом вытянул из кармана трубочку, спички и закурил, -
табачный дым был горек и противен. Тогда он вспомнил о лихорадке - дело
плохо, во что бы то ни стало нужно дойти до леса, там, ему говорили, стоит
батарея. Бессонов поднялся, но ноги совсем отнялись, как деревянные, едва
двигались внизу живота. Он опять опустился на землю и стал их растирать,
вытягивать, щипать и, когда почувствовал боль, поднялся и побрел.
Месяц теперь стоял высоко, дорога вилась во мгле через пустые болота,
казалось - не было ей конца. Положив руки на поясницу, пошатываясь, с
трудом поднимая и волоча пудовые сапоги, Бессонов сам говорил с собой:
"Тащись, тащись, покуда не переедут колесами... Писал стишки, соблазнял
глупеньких женщин... Взяли тебя и вышвырнули, - тащись на закат, покуда не
упадешь... Можешь протестовать, пожалуйста. Протестуй, вой... Попробуй,
попробуй, закричи пострашнее, завой..."
Бессонов вдруг обернулся. С шоссе вниз скользнула серая тень... Холодок
прошел по спине. Он усмехнулся и, громко произнося отрывочные,
бессмысленные фразы, опять двинулся посреди дороги... Потом осторожно
оглянулся, - так и есть, шагах в пятидесяти за ним тащилась большеголовая,
голенастая собака.
- Черт знает что такое! - пробормотал Бессонов. И пошел быстрее и опять
поглядел через плечо. Собак было пять штук, они шли позади него гуськом,
опустив морды, - серые, вислозадые. Бессонов бросил в них камешком: - Вот
я вас!.. Пошли прочь, пакость...
Звери молча шарахнулись вниз, на болото. Бессонов набрал камней и время
от времени останавливался и кидал их... Потом шел дальше, свистал, кричал:
"Эй, эй..." Звери вылезли из-под шоссе и опять тащились за ним гуськом.
С боков дороги начался низкорослый ельник. И вот на повороте Бессонов
увидел впереди себя человеческую фигуру. Она остановилась, вглядываясь, и
медленно отступила в тень ельника.
- Черт! - прошептал Бессонов и тоже попятился в тень и стоял долго,
стараясь преодолеть удары сердца. Остановились и звери неподалеку.
Передний лег, положил морду на лапы. Человек впереди не двигался. Бессонов
с отчетливой ясностью видел белое, как плева, длинное облако, находящее на
луну. Затем раздался звук, иглой вошедший в мозг, - хруст сучка под ногой,
должно быть, того человека. Бессонов быстро вышел на середину дороги и
зашагал, с бешенством сжимая кулаки. Наконец, направо он увидал его, - это
был высокий солдат, сутулый, в накинутой шинели, длинное, безбровое лицо
его было, как неживое, - серое, с полуоткрытым ртом. Бессонов крикнул:
- Эй ты, какого полка?
- Со второй батареи.
- Поди проводи меня на батарею.
Солдат молчал, не двигаясь, - глядел на Бессонова мутным взором, потом
повернул лицо налево:
- Это кто же энти-то?
- Собаки, - ответил Бессонов нетерпеливо.
- Ну, нет, это не собаки.
- Идем, поворачивайся, проводи меня.
- Нет, я не пойду, - сказал солдат тихо.
- Послушай, у меня лихорадка, пожалуйста, доведи меня, я тебе денег
дам.
- Нет, я туда не пойду, - солдат повысил голос, - я дезертир.
- Дурак, тебя же поймают.
- Все может быть.
Бессонов покосился через плечо, - звери исчезли, должно быть, зашли в
ельник.
- А далеко до батареи?
Солдат не ответил. Бессонов повернулся, чтобы идти, но солдат сейчас же
схватил его за руку у локтя, крепко, точно клещами:
- Нет, вы туда не ходите...
- Пусти руку.
- Не пущу! - Не отпуская руки, солдат смотрел в сторону, повыше
ельника. - Я третий день не евши... Давеча задремал в канаве, слышу -
идут... Думаю, значит, часть идет. Лежу. Они идут, множество, - идут в
ногу по шоссе. Что за история? Я из канавы гляжу - идут в саванах, -
конца-краю нет... Как туман...
- Что ты мне говоришь? - закричал Бессонов диким голосом и рванулся.
- Говорю верно, а ты верь, сволочь!..
Бессонов вырвал руку и побежал, точно на ватных, не на своих ногах.
Вслед затопал солдат сапожищами, тяжело дыша, схватил за плечо, Бессонов
упал, закрыл шею и голову руками. Солдат, сопя, навалился, просовывая
жесткие пальцы к горлу, - стиснул его и замер, застыл.
- Вот ты кто, вот ты кто оказался! - шептал солдат сквозь зубы. Когда
по телу лежащего прошла длинная дрожь, оно вытянулось, опустилось, точно
расплющилось в пыли, солдат отпустил его, встал, поднял картуз и, не
оборачиваясь на то, что было сделано, пошел по дороге. Пошатнулся, мотнул
головой и сел, опустив ноги в канаву.
- Что ж теперь, куда ж теперь? - проговорил солдат про себя. - О,
смерть моя!.. Жрите меня, сволочи...
Иван Ильич Телегин пытался бежать из концентрационного лагеря, но был
пойман и переведен в крепость, в одиночное заключение. Здесь он замыслил
второй побег и в продолжение шести недель подпиливал оконную решетку. В
середине лета неожиданно всю крепость эвакуировали, и Телегин, как
штрафной, попал в так называемую "Гнилую яму". Это было страшное и
удручающее место: в широкой котловине на торфяном поле стояли четыре
длинных барака, обнесенные колючей проволокой. Вдалеке, у холмов, где
торчали кирпичные трубы, начиналась узкоколейка, ржавые рельсы тянулись
через все болото и кончались неподалеку от бараков, у глубокой выемки -
месте прошлогодних работ, на которых от тифа и дизентерии погибло более
пяти тысяч русских солдат. На другой стороне буро-желтой равнины
поднимались неровными зубцами лиловые Карпаты. На север от бараков, далеко
по болоту, виднелось множество сосновых крестов. В жаркие дни над равниной
поднимались испарения, жужжали оводы, солнце стояло красновато-мутное,
разлагая это безнадежное место.
Пустынны и печальны Карпаты в осенний ветреный вечер. Тревожно и смутно
было беглецам, когда по извилистой, вымытой дождями до камня беловатой
дороге они взобрались на перевал. Три, четыре высокие сосны покачивались
над обрывом. Внизу, в закурившемся тумане, почти невидимый, глухо шумел
лес. Еще глубже, на дне пропасти, ворчал и плескался многоводный поток,
грохотал каменьями.
За стволами сосен, далеко за лесистыми, пустынными вершинами гор, среди
свинцовых туч, светилась длинная щель заката. Ветер дул вольно и сильно на
этой высоте, хлопал кожей автомобильного фартука.
Беглецы сидели молча. Телегин рассматривал карту, Мельшин, облокотясь о
руль, глядел в сторону заката. Голова его была забинтована тряпкой.
- Что же нам с автомобилем делать? - спросил он негромко. - Бензина
нет.
- Машину так оставлять нельзя, сохрани бог, - ответил Телегин.
- Спихнуть ее под кручу, только и всего. - Мельшин, крякнув, спрыгнул
на дорогу, потопал ногами, разминаясь, стал трясти Жукова за плечо. - Эй,
капитан, будет спать, приехали!
Жуков, не раскрывая глаз, вылез на дорогу, споткнулся и сел на камешек.
Иван Ильич вытащил из автомобиля кожаные плащи и погребец с провизией,
приготовленной судьям для обеда в "Гнилой яме". Провизию разложили по
карманам, надели плащи и, взявшись за крылья машины, покатили ее к обрыву.
- Сослужила, матушка, службу, - сказал Мельшин. - Ну-ка, навались!
Передние колеса повисли над пропастью. Пыльно-серая длинная машина,
обитая кожей, окованная бронзой, послушная, как живое существо, осела,
накренилась и вместе с камнями и щебнем рухнула вниз; на выступе скалы
зацепилась, затрещала, перевернулась и, со все увеличивающимся грохотом
летящих камней и осколков железа, загудела вниз, в поток. Отозвалось эхо и
далеко покатилось по туманным ущельям.
Беглецы свернули в лес и пошли вдоль дороги. Говорили мало, шепотом.
Было теперь совсем темно. Над головами важно шумели сосны, и шум их был
подобен падающим в отдалении водам.
Время от времени Телегин спускался на шоссе смотреть верстовые столбы.
В одном месте, где предполагался военный пост, сделали большой обход,
перелезли через несколько оврагов, в темноте натыкались на поваленные
деревья, на горные ручьи, - промокли и ободрались. Шли всю ночь. Один раз
под утро послышался шум автомобиля, - тогда они легли в канаву, автомобиль
проехал неподалеку, были даже слышны голоса.
Утром беглецы выбрали место для отдыха в глухой лесной балке, у ручья.
Поели, опорожнили до половины фляжку с коньяком, и Жуков попросил обрить
его найденной в автомобиле заржавленной бритвой. Когда были сняты борода и
усы, у него неожиданно оказался детский подбородок и припухшие большие
губы. Телегин и Мельшин долго хохотали, указывая на него пальцами. Жуков
был в восторге, мычал и мотал губами, - он просто оказался пьян. Его
завалили листьями и велели спать.
После этого Телегин и Мельшин, разложив на траве карту, срисовали
каждый для себя маленький топографический снимок. Назавтра решено было
разделиться: Мельшин с Жуковым пойдут на Румынию, Телегин свернет на
Галицию. Большую карту зарыли в землю. Нагребли листьев, зарылись в них и
сейчас же уснули.
Высоко на краю шоссе над балкой стоял человек, опершись на ружье, -
часовой, охраняющий мост. Вокруг, у ног его, в лесной пустыне, было тихо,
лишь тяжелый тетерев пролетал через поляну, задевая крыльями об ельник, да
где-то однообразно падала вода. Часовой постоял и отошел, вскинув ружье.
Когда Иван Ильич открыл глаза, - была ночь; между черных неподвижных
ветвей светились ясные звезды. Он начал припоминать вчерашний день, но
ощущение душевного напряжения на суде и во время побега было столь
болезненно, что он отогнал от себя эти мысли.
- Вы не спите, Иван Ильич? - спросил тихий голос Мельшина.
- Нет, давно не сплю. Вставайте, будите Жукова.
Через час Иван Ильич шагал один вдоль белеющей в темноте дороги.
На десятые сутки Телегин достиг прифронтовой полосы. Все это время он
шел только по ночам, с началом дня забирался в лес, а когда пришлось
спуститься на равнину, выбирал для ночлега местечко подальше от жилья.
Питался сырыми овощами, таская их с огородов.
Ночь была дождливая и студеная. Иван Ильич пробирался по шоссе между
идущими за запад санитарными фурами, полными раненых, телегами с домашним
скарбом, толпами женщин и стариков, тащившими на руках детей, узлы и
утварь.
Навстречу, на восток, двигались военные обозы и воинские части. Было
странно подумать, что прошел четырнадцатый и пятнадцатый и кончается
шестнадцатый год, а все так же по разбитым дорогам скрипят обозы, бредут в
покорном отчаянии жители из сожженных деревень. Лишь теперь огромные
воинские лошади - едва волочат ноги, солдаты - ободрались и помельчали,
толпы бездомных людей - молчаливы и равнодушны. А там, на востоке, откуда
резкий ветер гонит низкие облака, все еще бьют люди людей и не могут
истребить друг Друга.
На топкой низине, на мосту через вздувшуюся речку, шевелилось в темноте
огромное скопище людей и телег. Громыхали колеса, щелкали бичи,
раздавались крики команды, двигалось множество фонарей, и свет их падал на
крутящуюся между сваями мутную воду.
Скользя по скату шоссе, Иван Ильич добрался до моста. По нему проходил
военный обоз. Раньше дня нечего было и думать пробраться на ту сторону.
При въезде на мост лошади приседали в оглоблях, цеплялись копытами за
размокшие доски, едва выворачивали возы. С краю, у въезда, стоял всадник в
развеваемом ветром плаще, держал фонарь и кричал хрипло. К нему подошел
старик, сдернул картузик, - что-то, видимо, просил. Всадник вместо ответа
ударил его в лицо железным фонарем, и старик повалился под колеса.
Дальний конец моста тонул в темноте, но по пятнам огней казалось, что
там - тысячи беглецов. Обоз продолжал медленно двигаться. Иван Ильич
стоял, прижатый к телеге, - на ней в накинутом одеяле сидела худая женщина
с нависшими на глаза волосами. Одною рукой она обхватила птичью клетку, в
другой держала вожжи. Вдруг обоз стал. Женщина с ужасом обернулась. С той
стороны моста вырастал гул голосов, быстрее двигались фонари. Что-то
случилось. Дико, по-звериному, завизжала лошадь. Чей-то протяжный голос
крикнул по-польски: "Спасайся!" И сейчас же ружейный залп рванул воздух.
Шарахнулись лошади, затрещали телеги, завыли, завизжали женские, детские
голоса.
Направо, издалека, мелькнули редкие искорки, донеслись ответные
выстрелы. Иван Ильич взлез на колесо, всматриваясь. Сердце колотилось, как
молоток. Стреляли, казалось, отовсюду, по всей реке. Женщина с клеткой
полезла с воза, задралась юбкой и упала. "Ой! ратуйте!" - басом закричала
она. Клетка с птицей покатилась под откос.
С криками и треском обоз снова двинулся через мост на рысях. "Стой,
стой!" - донеслись сейчас же надрывающиеся голоса. Иван Ильич увидел, как
большая повозка накренилась к краю моста, перевалилась через перила и
рухнула в реку. Тогда он соскочил с колеса, перепрыгивая через брошенные
узлы, догнал обоз и бросился ничком на идущую телегу. Сейчас же в голову
ему ударил сладкий запах печеного хлеба. Иван Ильич просунул руку под
брезент, отломил от каравая горбушку и, задыхаясь от жадности, стал есть.
В суматохе, среди выстрелов, обоз перешел наконец на ту сторону моста.
Иван Ильич спрыгнул с телеги, пробрался между экипажами беглецов на поле и
пошел вдоль дороги. Из отрывочных фраз, уловленных из темноты, он понял,
что стрельба была по неприятельскому, то есть русскому, разъезду. Стало
быть, линия фронта верстах в десяти, не дальше, от этих мест.
Несколько раз Иван Ильич останавливался - перевести дух. Идти было
трудно против ветра и дождя. Ноги ломило в коленях, лицо горело, глаза
воспалились и припухли. Наконец он сел на бугор канавы и опустил голову в
руки. За шею текли ледяные капли дождя, все тело болело.
В это время до слуха его дошел круглый глухой звук, точно где-то далеко
провалилась земля. Через минуту возник второй такой же вздох ночи. Иван
Ильич поднял голову, вслушиваясь. Он различал между этими глубокими
вздохами глухое ворчание, то затихающее, то вырастающее в сердитые
перекаты. Звуки доносились не с той стороны, куда Иван Ильич шел, а слева,
почти со стороны противоположной.
Он присел на другую сторону канавы: теперь ясно были видны низкие,
рваные облака, летящие в небе, грязном и железном. Это был рассвет. Это
был восток. Там была Россия.
Иван Ильич поднялся, затянул пояс и, разъезжаясь ногами по грязи, пошел
в ту сторону через мокрые жнивья, канавы и полузавалившиеся остатки
прошлогодних окопов.
Когда совсем разъяснело, Телегин опять увидел в конце поля шоссейную
дорогу, полную людей и экипажей. Он остановился, оглядываясь. В стороне,
под огромным, наполовину облетевшим деревом, стояла белая часовенка. Дверь
была сорвана, на круглой крыше и на земле валялись вялые листья.
Иван Ильич решил здесь подождать сумерек, зашел в часовенку и лег на
зеленый от мха пол. Нежный и томительный запах листьев туманил голову.
Издалека доносились громыхание колес и удары бичей. Эти шумы казались
удивительно приятными и вдруг провалились. На глаза точно надавили
пальцами. В свинцовой тяжести сна понемногу появилось живое пятнышко. Оно
словно силилось стать сновидением, но не могло. Усталость была так велика,
что Иван Ильич мычал и поглубже зарывался в сон. Но пятнышко тревожило.
Сон становился все тоньше, и опять загромыхали вдалеке колеса. Иван Ильич
вздохнул и сел.
В дверь были видны плотные плоские тучи; солнце, склонившись к закату,
протянуло широкие лучи под их свинцово-мокрыми днищами. Жидкое пятно света
легло на ветхую стену часовенки, осветило склоненное лицо деревянной,
полинявшей от времени божьей матери в золотом венчике; младенец, одетый в
ситцевое истлевшее
...Закладка в соц.сетях
