Жанр: Классика
Гиперболоид инженера Гарина
...скаленного газа.
Небо точно улетело вверх над всей равниной. Пространства заполнились
зелено-розовым светом. Выступили в нем, точно при солнечном затмении,
каждый сучок, каждый клок травы, камень и два окаменевших белых человеческих
лица.
Ударило. Загрохотало. Поднялся рев разверзшейся земли. Сотряслись горы.
Ураган потряс и пригнул деревья. Полетели камни, головни. Тучи дыма
застлали и равнину.
Стало темно, и в темноте раздался второй, еще более страшный взрыв.
Весь дымный воздух насытился мрачно-ржавым, гнойным светом.
Ветер, осколки камней, сучьев опрокинули и увлекли под кручу Хлынова
и Вольфа.
- Капитан Янсен, я хочу высадиться на берег.
- Есть.
- Я хочу, чтобы вы поехали со мной.
Янсен покраснел от удовольствия. Через минуту шестивесельная лакированная
шлюпка легко упала с борта "Аризоны" в прозрачную воду. Три смуглокрасных
матроса соскользнули по канату на банки, Подняли весла, замерли.
Янсен ждал у трапа. Зоя медлила, - все еще глядела рассеянным взором
на зыбкие от зноя очертания Неаполя, уходящего вверх террасами, на терракотовые
стены и башни древней крепости над городом, на лениво курящуюся
вершину Везувия. Было безветренно, и море - зеркально.
Множество лодок лениво двигалось по заливу. В одной стоя греб кормовым
веслом высокий старик, похожий на рисунки Микеланджело. Седая борода
падала на изодранный, в заплатках, темный плащ, короной взлохмачены седые
кудри. Через плечо - холщовая сума.
Это был известный всему свету Пеппо, нищий.
Он выезжал в собственной лодке просить милостыню. Вчера Зоя швырнула
ему с борта стодолларовую бумажку. Сегодня он снова направлял лодку к
"Аризоне". Пеппо был последним романтиком старой Италии, возлюбенной богами
и музами. Все это ушло невозвратно. Никто уж больше не плакал,
счастливыми глазами глядя на старые камни. Сгнили на полях войны те художники,
кто, бывало, платил звонкий золотой, рисуя Пеппо среди развалин
дома Цецилия Юкундуса в Помпее. Мир стал скучен.
Медленно поворачивая весло, Пеппо проплыл вдоль зеленоватого от отсветов
борта "Аризоны", поднял великолепное, как медаль, морщинистое лицо
с косматыми бровями и протянул руку. Он требовал жертвоприношения. Зоя,
перегнувшись вниз, спросила его поитальянски:
- Пеппо, отгадай, - чет или нечет?
- Чет, синьора.
Зоя бросила ему в лодку пачку новеньких ассигнаций.
- Благодарю, прекрасная синьора, - величественно сказал Пеппо.
Больше нечего было медлить. Зоя загадала на Пеппо: приплывет к лодке
старый нищий, ответит "чет", - все будет хорошо.
Все же мучили дурные предчувствия: а вдруг в отеле "Сплендид" засада
полиции? Но повелительный голос звучал в ушах: "... Если вам дорога
жизнь вашего друга..." Выбора не было.
Зоя спустилась в шлюпку. Янсен сел на руль, весла взмахнули, и набережная
Санта Лючия полетела навстречу, - дома с наружными лестницами, с
бельем и тряпьем на веревках, узкие улички ступенями в гору, полуголые
ребятишки, женщины у дверей, рыжие козы, устричные палатки у самой воды
и рыбацкие сети, раскинутые на граните.
Едва шлюпка коснулась зеленых свай набережной, сверху, по ступеням,
полетела куча оборванцев, продавцов кораллов и брошек, агентов гостиниц.
Размахивая бичами, орали парные извозчики, полуголые мальчишки кувыркались
под ногами, завывая, просили сольди у прекрасной форестьеры.
- "Сплендид", - сказала Зоя, садясь вместе с Янсеном в коляску.
У портье гостиницы Зоя спросила, нет ли корреспонденции на имя мадам
Ламоль? Ей подали радиотелефонограмму без подписи: "Ждите до вечера субботы".
Зоя пожала плечами, заказала комнаты и поехала с Янсеном осматривать
город. Янсен предложил - музей.
Зоя скользила скучающим взором по застывшим навеки красавицам Возрождения,
- они навьючивали на себя несгибающуюся парчу, не стригли волос,
видимо, не каждый день брали ванну и гордились такими мощными плечами и
бедрами, которых бы постыдилась любая рыночная торговка в Париже. Еще
скучнее было смотреть на мраморные головы императоров, на лица позеленевшей
бронзы - лежать бы им в земле... на детскую порнографию помпейских
фресок. Нет, у древнего Рима и у Возрождения был дурной вкус. Они не
понимали остроты цинизма. Довольствовались разведенным вином, неторопливо
целовались с пышными и добродетельными женщинами, гордились мускулами
и храбростью. Они с уважением волочили за собой прожитые века. Они не
знали, что такое делать двести километров в час на гоночной машине. Или
при помощи автомобилей, аэропланов, электричества, телефонов, радио,
лифтов, модных портных и чековой книжки (в пятнадцать минут по чеку вы
получаете золота столько, сколько не стоил весь древний Рим) выдавливать
из каждой минуты жизни до последней капли все наслаждения.
- Янсен, - сказала Зоя. (Капитан шел на полшага сзади, прямой, медно-красный,
весь в белом, выглаженный и готовый на любую глупость.) -
Янсен, мы теряем время, мне скучно.
Они поехали в ресторан. Между блюдами Зоя вставала, закидывала на
плечи Янсену голую прекрасную руку и танцевала с ничего не выражающим
лицом, с полузакрытыми веками. На нее "бешено" обращали внимание. Танцы
возбуждали аппетит и жажду. У капитана дрожали ноздри, он глядел в тарелку,
боясь выдать блеск глаз. Теперь он знал, какие бывают любовницы у
миллиардеров. Такой нежной, длинной, нервной спины ни разу еще не ощущала
его рука во время танцев, ноздри никогда не вдыхали такого благоухания
кожи и духов. А голос - певучий и насмешливый... А умна... А шикарна...
Когда выходили из ресторана, Янсен спросил:
- Где мне прикажете быть этой ночью - на яхте или в гостинице?
Зоя взглянула на него быстро и странно и сейчас же отвернула голову,
не ответила.
Зоя опьянела от вина и танцев. "О-ла-ла, как будто я должна отдавать
отчет". Входя в подъезд гостиницы, она оперлась о каменную руку Янсена.
Портье, подавая ключ, скверно усмехнулся черномазо-неаполитанской рожей.
Зоя вдруг насторожилась:
- Какие-нибудь новости?
- О, никаких, синьора.
Зоя сказала Янсену:
- Пойдите в курительную, выкурите папиросу, если вам не надоело со
мной болтать, - я позвоню...
Она легко пошла по красному ковру лестницы. Янсен стоял внизу. На повороте
она обернулась, усмехнулась. Он, как пьяный, пошел в курительную
и сел около телефона. Закурил, - так велела она. Откинувшись, - представлял:
...Она вошла к себе... Сняла шляпу, белый суконный плащ... Не спеша,
ленивыми, слегка неумелыми, как у подростка, движениями начала раздеваться...
Платье упало, она перешагнула через него. Остановилась перед
зеркалом... Соблазнительная, всматривающаяся большими зрачками в свое
отражение... Да, да, она не торопится, - таковы женщины... О, капитан
Янсен умеет ждать... Ее телефон - на ночном столике... Стало быть, он
увидит ее в постели... Она оперлась о локоть, протянула руку к аппарату...
Но телефон не звонил. Янсен закрыл глаза, чтобы не видеть проклятого
аппарата... Фу, в самом деле, нельзя же быть влюбленным, как мальчишка...
А вдруг она передумала? Янсен вскочил. Перед ним стоял Роллинг У
капитана вся кровь ударила в лицо.
- Капитан Янсен, - проговорил Роллинг скрипучим голосом, - благодарю
вас за ваши заботы о мадам Ламоль, на сегодня она больше не нуждается в
них. Предлагаю вам вернуться к вашим обязанностям...
- Есть, - одними губами произнес Янсен.
Роллинг сильно изменился за этот месяц, - лицо его потемнело, глаза
ввалились, бородка черно-рыжеватой щетиной расползлась по щекам. Он был
в теплом пиджаке, карманы на груди топорщились, набитые деньгами и чековыми
книжками... "Левой в висок, - правой наискось, в скулу, и - дух вон
из жабы... - железные кулаки у капитана Янсена наливались злобой. Будь
Зоя здесь в эту секунду, взгляни на капитана, от Роллинга остался бы мешок
костей.
- Я буду через час на "Аризоне", - нахмурясь, повелительно сказал
Роллинг.
Янсен взял со стола фуражку, надвинул глубоко, вышел. Вскочил на извозчика:
"На набережную!" Казалось, каждый прохожий усмехался, глядя на
него: "Что, надавали по щекам!" Янсен сунул извозчику горсть мелочи и
кинулся в шлюпку: "Греби, собачьи дети". Взбежав по трапу на борт яхты,
зарычал на помощника: "Хлев на палубе!" Заперся на ключ у себя в каюте
и, не снимая фуражки, упал на койку. Он тихо рычал.
Ровно через час послышался оклик вахтенного, и ему ответил с воды
слабый голос. Заскрипел трап. Весело, звонко крикнул помощник капитана:
- Свистать всех наверх!
Приехал хозяин. Спасти остатки самолюбия можно было, только встретив
Роллинга так, будто ничего не произошло на берегу. Янсен достойно и спокойно
вышел на мостик. Роллинг поднялся к нему, принял рапорт об отличном
состоянии судна и пожал руку. Официальная часть была кончена. Роллинг
закурил сигару, - маленький, сухопутный, в теплом темном костюме,
оскорбляющем изящество "Аризоны" и небо над Неаполем.
Была уже полночь. Между мачтами и реями горели созвездия. Огни города
и судов отражались в черной, как базальт, воде залива. Взвыла и замерла
сирена буксирного пароходика. Закачались вдали маслянисто-огненные столбы.
Роллинг, казалось, был поглощен сигарой, - понюхивал ее, пускал
струйки дыма в сторону капитана. Янсен, опустив руки, официально стоял
перед ним.
- Мадам Ламоль пожелала остаться на берегу, - сказал Роллинг, - это
каприз, но мы, американцы, всегда уважаем волю женщины, будь это даже
явное сумасбродство.
Капитан принужден был наклонить голову, согласиться с хозяином. Роллинг
поднес к губам левую руку, пососал кожу на верхней стороне ладони.
- Я останусь на яхте до утра, быть может, весь завтрашний день...
Чтобы мое пребывание не было истолковано как-нибудь вкривь и вкось...
(Пососав, он поднес руку к свету из открытой двери каюты.) Э, так вот...
вкривь и вкось... (Янсен глядел теперь на его руку, на ней были следы от
ногтей.) Удовлетворяю ваше любопытство: я жду на яхту одного человека.
Но он меня здесь не ждет. Он должен прибыть с часу на час. Распорядитесь
немедленно донести мне, когда он поднимется на борт. Покойной ночи.
У Янсена пылала голова. Он силился что-нибудь понять. Мадам Ламоль
осталась на берегу. Зачем? Каприз... Или она ждет его? Нет, - а свежие
царапины на руке хозяина... Что-то случилось... А вдруг она лежит на
кровати с перерезанным горлом? Или в мешке на дне залива? Миллиардеры не
стесняются.
За ужином в кают-компании Янсен потребовал стакан виски без содовой,
чтобы как-нибудь прояснило мозги. Помощник капитана рассказывал газетную
сенсацию - чудовищный взрыв в германских заводах Анилиновой компании,
разрушение близлежащего городка и гибель более чем двух тысяч человек.
Помощник капитана говорил:
- Нашему хозяину адски везет. На гибели анилиновых заводов он зарабатывает
столько, что купит всю Германию вместе с потрохами, Гогенцоллернами
и социал-демократами. Пью за хозяина.
Янсен унес газеты к себе в каюту. Внимательно прочитал описание взрыва
и разные, одно нелепее другого, предположения о причинах его. Именем
Роллинга пестрели столбцы. В отделе мод указывалось, что с будущего сезона
в моде - борода, покрывающая щеки, и высокий котелок вместо мягкой
шляпы. В "Экзельсиор" на первой странице - фотография "Аризоны" и в овале
- прелестная голова мадам Ламоль. Глядя на нее, Янсен потерял присутствие
духа. Тревога его все росла.
В два часа ночи он вышел из каюты и увидел Роллинга на верхней палубе,
в кресле. Янсен вернулся каюту. Сбросил платье, на голое тело надел
легкий костюм из тончайшей шерсти, фуражку, башмаки и бумажник завязал в
резиновый мешок. Пробили склянки - три. Роллинг все еще сидел в кресле.
В четыре он продолжал сидеть в кресле, но силуэт его с ушедшей в плечи
головой казался неживым, - он спал. Через минуту Янсен неслышно спустился
по якорной цепи в воду и поплыл к набережной.
- Мадам Зоя, не беспокойте себя напрасно: телефон и звонки перерезаны.
Зоя опять присела на край постели. Злая усмешка дергала ее губы.
Стась Тыклинский развалился посреди комнаты в кресле, - крутил усы,
рассматривал свои лакированные полуботинки. Курить он все же не смел, -
Зоя решительно запретила, а Роллинг строго наказал проявлять вежливость
с дамой.
Он пробовал рассказывать о своих любовных похождениях в Варшаве и Париже,
но Зоя с таким презрением смотрела в глаза, что у него деревенел
язык. Приходилось помалкивать. Было уже около пяти утра. Все попытки Зои
освободиться, обмануть, обольстить не привели ни к чему.
- Все равно, - сказала Зоя, - так или иначе я дам знать полиции.
- Прислуга в отеле подкуплена, даны очень большие деньги.
- Я выбью окно и закричу, когда на улице будет много народу.
- Это тоже предусмотрено. И даже врач нанят, чтобы установить ваши
нервные припадки. Мадам, вы, так сказать, для внешнего света на положении
жены, пытающейся обмануть мужа. Вы - вне закона. Никто не поможет и
не поверит. Сидите смирно.
Зоя хрустнула пальцами и сказала по-русски:
- Мерзавец. Полячишка. Лакей. Хам.
Тыклинский стал надуваться, усы полезли дыбом. Но ввязываться в ругань
не было приказано. Он проворчал:
- Э, знаем, как ругаются бабы, когда их хваленая красота не может подействовать.
Мне жалко вас, мадам. Но сутки, а то и двое, придется нам
здесь просидеть в тет-а-тете. Лучше лягте, успокойте ваши нервы... Байбай,
мадам.
К его удивлению, Зоя на этот раз послушалась. Сбросила туфельки, легла,
устроилась на подушках, закрыла глаза.
Сквозь ресницы она видела толстое, сердитое, внимательно наблюдающее
за ней лицо Тыклинского. Она зевнула раз, другой, положила руку под щеку.
- Устала, пусть будет что будет, - проговорила она тихо и опять зевнула.
Тыклинский удобнее устроился в кресле. Зоя ровно дышала. Через некоторое
время он стал тереть глаза. Встал, прошелся, - привалился к косяку.
Видимо, решил бодрствовать стоя.
Тыклинский был глуп. Зоя выведала от него все, что было нужно, и теперь
ждала, когда он заснет. Торчать у дверей было трудно. Он еще раз
осмотрел замок и вернулся к креслу.
Через минуту у него отвалилась жирная челюсть. Тогда Зоя соскользнула
с постели. Быстрым движением вытащила ключ у него из жилетного кармана.
Подхватила туфельки. Вложила ключ, - тугой замок неожиданно заскрипел.
Тыклинский вскрикнул, как в кошмаре: "Кто? Что?" Рванулся с кресла.
Зоя распахнула дверь. Но он схватил ее за плечи. И сейчас же она впилась
в его руку, с наслаждением прокусила кожу.
- Песья девка, курва! - заорал он по-польски. Ударил коленкой Зою в
поясницу. Повалил. Отпихивая ее ногой в глубь комнаты, силился закрыть,
дверь. Но - что-то ему мешало. Зоя видела, как шея его налилась кровью.
- Кто там? - хрипло спросил он, наваливаясь плечом.
Но его ступни продолжали скользить по паркету, - дверь медленно растворялась.
Он торопливо тащил из заднего кармана револьвер и вдруг отлетел
на середину комнаты.
В двери стоял капитан Янсен. Мускулистое тело его облипала мокрая
одежда. Секунду он глядел в глаза Тыклинскому. Стремительно, точно падая,
кинулся вперед. Удар, назначавшийся Роллингу, обрушился на поляка:
двойной удар, - тяжестью корпуса на вытянутую левую - в переносицу - и
со всем размахом плеча правой рукой снизу в челюсть. Тыклинский без крика
опрокинулся на ковер. Лицо его было разбито и изломано.
Третьим движением Янсен повернулся к мадам Ламоль. Все мускулы его
танцевали.
- Есть, мадам Ламоль.
- Янсен, как можно скорее, - на яхту.
- Есть на яхту.
Она закинула, как давеча в ресторане, локоть ему за шею. Не целуя,
придвинула рот почти вплотную к его губам:
- Борьба только началась, Янсен. Самое опасное впереди.
- Есть самое опасное впереди.
- Извозчик... гони, гони вовсю... Я слушаю, мадам Ламоль... Итак...
Покуда я ждал в курительной...
- Я поднялась к себе. Сняла шляпу и плащ...
- Знаю.
- Откуда?
Рука Янсена задрожала за ее спиной. Зоя ответила ласковым движением.
- Я не заметила, что шкаф, которым была заставлена дверь в соседний
номер, отодвинут. Не успела я подойти к зеркалу, открывается дверь, и -
передо мной Роллинг... Но я ведь знала, что вчера еще он был в Париже. Я
знала, что он до ужаса боится летать по воздуху... Но если он здесь,
значит, для него действительно вопрос жизни или смерти... Теперь я поняла,
что он задумал... Но тогда я просто пришла в ярость. Заманить, устроить
мне ловушку... Я ему наговорила черт знает что... Он зажал уши и
вышел...
- Он спустился в курительную и отослал меня на яхту...
- В том-то и дело... Какая я дура!.. А все эти танцы, вино, глупости...
Да, да, милый друг, когда хочешь бороться - глупости нужно оставить...
Через две-три минуты он вернулся. Я говорю: объяснимся... Он, -
наглым голосом, каким никогда не смел со мной говорить: "Мне объяснять
нечего, вы будете сидеть в этой комнате, покуда я вас не освобожу..."
Тогда я надавала ему пощечин...
- Вы настоящая женщина, - с восхищением сказал Янсен.
- Ну, милый друг, это была вторая моя глупость. Но какой трус!.. Снес
четыре оплеухи... Стоял с трясущимися губами... Только попытался удержать
мою руку, но это ему дорого обошлось. И, наконец, третья глупость:
я заревела...
- О, негодяй, негодяй!..
- Подождите вы, Янсен... У Роллинга идиосинкразия к слезам, его корчит
от слез... Он предпочел бы еще сорок пощечин... Тогда он позвал поляка,
- тот стоял за дверью. У них все было условленно. Поляк сел в
кресло Роллинг сказал мне: "В виде крайней меры - ему приказано стрелять".
И ушел. Я принялась за поляка Через час мне был ясен во всех подробностях
предательский план Роллинга. Янсен, милый, дело идет о моем
счастье... Если вы мне не поможете, все пропало... Гоните, гоните извозчика...
Коляска пролетела по набережной, пустынной в этот час перед рассветом,
и остановилась у гранитной лестницы, где внизу поскрипывало несколько
лодок на черномаслянистой воде.
Немного спустя Янсен, держа на руках драгоценную мадам Ламоль, неслышно
- поднялся по брошенной с кормы веревочной лестнице на борт "Аризоны"
Роллинг проснулся от утреннего холода. Палуба была мокрая. Побледнели
огни на мачтах. Залив и город были еще в тени, но дым над Везувием уже
розовел.
Роллинг оглядывал сторожевые огни, очертания судов. Подошел к вахтенному,
постоял около него. Фыркнул носом. Поднялся на капитанский мостик.
Сейчас же из каюты вышел Янсен, свежий, вымытый, выглаженный. Пожелал
доброго утра. Роллинг фыркнул носом, - несколько более вежливо, чем вахтенному.
Затем он долго молчал, крутил пуговицу на пиджаке. Это была дурная
привычка, от которой его когда-то отучала Зоя. Но теперь ему было все
равно. К тому же, наверно, на будущий сезон в Париже будет в моде - Крутить
пуговицы. Портные придумают даже специальные пуговицы для кручения.
Он спросил отрывисто:
- Утопленники всплывают?
- Если не привязывать груза, - спокойно ответил Янсен.
- Я спрашиваю: на море, если человек утонул, значит - утонул?
- Бывает, - неосторожное движение, или снесет волна, или иная какая
случайность - все это относится в разряд утонувших. Власти обычно не суют
носа.
Роллинг дернул плечом.
- Это все, что я хотел знать об утопленниках. Я иду к себе в каюту.
Если подойдет лодка, повторяю, не сообщать, что я на борту. Принять
подъехавшего и доложить мне.
Он ушел. Янсен вернулся в каюту, где за синими задернутыми шторками
на капитанской койке спала Зоя.
В девятом часу к "Аризоне" подошла лодка. Греб какой-то веселый оборванец,
подняв весла, он крикнул:
- Алло... Яхта "Аризона"?
- Предположим, что так, - ответил датчанин-матрос, перегнувшись через
фальшборт.
- Имеется на вашей посудине некий Роллинг?
- Предположим.
Оборванец открыл улыбкой великолепные зубы:
- Держи.
Он ловко бросил на палубу письмо, матрос подхватил его, оборванец
щелкнул языком:
- Матрос, соленые глаза, дай сигару.
И пока датчанин раздумывал, чем бы в него запустить с борта, тот уже
отплыл и, приплясывая в лодке и кривляясь от неудержимой радости жизни в
такое горячее утро, запел во все горло.
Матрос поднял письмо, понес его капитану. (Таков был приказ.) Янсен
отодвинул шторку, наклонился над спящей Зоей. Она открыла глаза, еще
полные сна.
- Он здесь?
Янсен подал письмо. Зоя прочла:
"Я жестоко ранен. Будьте милосердны. Я боролся, как лев, за ваши интересы,
но случилось невозможное: мадам Зоя на свободе. Припадаю к вашим..."
Не дочитав, Зоя разорвала письмо.
- Теперь мы можем ожидать его спокойно. (Она взглянула на Янсена,
протянула ему руку.) Янсен, милый, нам нужно условиться. Вы мне нравитесь.
Вы мне нужны. Стало быть, неизбежное должно случиться...
Она коротко вздохнула:
- Я чувствую, - с вами будет много хлопот. Милый друг, это все лишнее
в жизни - любовь, ревность, верность... Я знаю - влечение. Это стихия. Я
так же свободна отдавать себя, как и вы брать, - запомните, Янсен. Заключим
договор: либо я погибну, либо я буду властвовать над миром. (У Янсена
поджались губы, Зое понравилось это движение.) Вы будете орудием
моей воли. Забудьте сейчас, что я - женщина. Я фантастка. Я авантюристка,
- понимаете вы это? Я хочу, чтобы все было мое. (Она описала руками
круг.) И тот человек, единственный, кто может мне дать это, должен сейчас
прибыть на "Аризону". Я жду его, и ждет Роллинг...
Янсен поднял палец, оглянулся. Зоя задернула шторки. Янсен вышел на
мостик. Там стоял, вцепившись в перила, Роллинг. Лицо его, с криво и
плотно сложенным ртом, было искажено злобой. Он всматривался в еще дымную
перспективу залива.
- Вот он, - с трудом проговорил Роллинг, протягивая руку, и палец его
повис крючком над лазурным морем, - вон в той лодке.
И он торопливо, наводя страх на матросов, кривоногий, похожий на краба,
побежал по лестнице с капитанского мостика и скрылся у себя внизу.
Оттуда по телефону он подтвердил Янсену давешний приказ - взять на борт
человека, подплывающего на шестивесельной лодке.
Никогда не случалось, чтобы Роллинг отрывал пуговицы на пиджаке. Сейчас
он открутил все три пуговицы. Он стоял посреди пышной, устланной ширазскими
коврами, отделанной драгоценным деревом каюты и глядел на стенные
часы.
Оборвав пуговицы, он принялся грызть ногти. С чудовищной быстротой он
возвращался в первоначальное дикое состояние. Он слышал оклик вахтенного
и ответ Гарина с лодки. У него вспотели руки от этого голоса.
Тяжелая лодка ударилась о борт. Раздалась дружная ругань матросов.
Заскрипел трап, застучали шаги. "Бери, подхватывай... Осторожнее... Готово...
Куда нести?" - Это грузили ящики с гиперболоидами. Затем все
утихло.
Гарин попался в ловушку. Наконец-то! Роллинг взялся холодными влажными
пальцами за нос и издал шипящие, кашляющие звуки. Люди, знавшие его,
утверждали, что он никогда в жизни не смеялся. Неправда! Роллинг любил
посмеяться, но без свидетелей, наедине, после удачи и именно так, беззвучно.
Затем по телефону он вызвал Янсена:
- Взяли на борт?
- Да.
- Проведите его в нижнюю каюту и заприте на ключ. Постарайтесь сделать
это чисто, без шума.
- Есть, - бойко ответил Янсен. Что-то уж слишком бойко, Роллингу это
не понравилось.
- Алло, Янсен?
- Да.
- Через час яхта должна быть в открытом море.
- Есть.
На яхте началась беготня. Загрохотала якорная цепь. Заработали моторы.
За иллюминатором потекли струи зеленоватой воды. Стал поворачиваться
берег. Влетел влажный ветер в каюту. И радостное чувство скорости разлилось
по всему стройному корпусу "Аризоны".
Разумеется, Роллинг понимал, что совершает большую глупость. Но не
было прежнего Роллинга, холодного игрока, несокрушимого буйвола, непременного
посетителя воскресной проповеди. Он поступал теперь так или иначе
не потому, что это было выгодно, а потому, что мука бессонных ночей,
ненависть к Гарину, ревность искали выхода: растоптать Гарина и вернуть
Зою.
Даже невероятная удача - гибель заводов Анилиновой компании - прошла
как во сне. Роллинг даже не поинтересовался, сколько сотен миллионов
отсчитали ему двадцать девятого биржи всего мира.
В этот день он ждал Гарина в Париже, как было условленно. Гарин не
приехал. Роллинг предвидел это и тридцатого бросился на аэроплане в Неаполь.
Теперь Зоя была убрана из игры. Между ним и Гариным никто не стоял.
Расправа продумана была до мелочей. Роллинг закурил сигару. Он нарочно
несколько медлил. Он вышел из каюты в коридор. Отворил дверь на нижнюю
палубу, - там стояли ящики с аппаратами? Два матроса, сидевшие на них,
вскочили. Он отослал их в кубрик.
Захлопнув дверь на нижнюю палубу, он не спеша пошел к противоположной
двери, в рубку. Взявшись за дверную ручку, заметил, что пепел на сигаре
надломился. Роллинг самодовольно улыбнулся, мысли были ясны, давно он не
ощущал такого удовлетворения.
Он распахнул дверь. В рубке, под хрустальным колпаком верхнего света,
сидели, глядя на вошедшего, Зоя, Гарин и Шельга. Тогда Роллинг отступил
в коридор. Он задохнулся, мозг его будто мгновенно взболтали ложкой. Нос
вспотел. И, что было уже совсем чудовищно, он улыбнулся жалко и глупо,
совсем как служащий, накрытый за подчищиванием бухгалтерской книги (был
с ним такой случай лет двадцать пять назад).
- Добрый день, Роллинг, - сказал Гарин, вставая, - вот и я, дружище.
Произошло самое страшное - Роллинг попал в смешное положение.
Что можно было сделать? Скрежетать зубами, бушевать, стрелять? Еще
хуже, еще глупее... Капитан Янсен предал его, - ясно. Команда не надежна...
Яхта в открытом море. Усилием воли (у него даже скрипнуло что-то
внутри) Роллинг согнал с лица проклятую улыбку.
- А! - Он поднял руку и помотал ею, приветствуя - А, Гарин... Что же,
захотели проветриться? Прошу, рад... Будем веселиться...
Зоя сказала резко:
- Вы скверный актер, Роллинг. Перестаньте потешать публику. Входите и
садитесь. Здесь все свои, - смертельные
...Закладка в соц.сетях
