Жанр: Классика
Талисман
... слышалась музыка, почти в самом центре стана. К
своему удивлению, среди разных шлемов крестоносцев всех наций он увидел белые
тюрбаны и длинные копья, что указывало на появление вооруженных сарацин, а также
возвышавшиеся над толпой безобразные головы нескольких верблюдов-дромадеров с
несуразно длинными шеями.
Неприятно удивленный при виде столь неожиданного зрелища (по
установившемуся обычаю, все парламентерские флаги оставлялись за пределами
стана), барон осмотрелся, думая найти кого-нибудь, у кого он мог бы разузнать о
причинах этого опасного новшества. В первом, кто шел ему навстречу, он тотчас же
по надменной осанке признал испанца или шотландца и невольно пробормотал:
- Да, это шотландец, рыцарь Леопарда. Я видел, как он сражался - не так уж
плохо для уроженца этой страны.
Не желая обращаться к нему, он собрался было уже пройти мимо с угрюмым и
недовольным видом, как бы говоря: "Я тебя знаю, но не намерен вступать в
разговоры". Однако его намерение было расстроено северным рыцарем, который сразу
направился к нему и, отдав учтивый поклон, сказал:
- Милорд де Во Гилсленд, мне нужно поговорить с вами.
- Вот как, - ответил английский барон, - со мной? Но что вам угодно?
Говорите скорее: я иду по поручению короля.
- Мое дело касается короля Ричарда еще ближе, - отвечал Кеннет. - Я
надеюсь, что верну ему здоровье.
Окинув его недоверчивым взглядом, лорд Гилсленд отвечал:
- Но ведь ты же не лекарь, шотландец, я скорее поверил бы тебе, если б
услышал, что ты несешь королю богатство.
Раздраженный ответом барона, Кеннет все же спокойно ответил:
- Здоровье Ричарда - это слава и счастье всего христианства. Однако время
не ждет! Скажите, могу я видеть короля?
- Конечно нет, дорогой сэр, - сказал барон, - пока ты не изложишь яснее,
что у тебя за поручение. Шатер больного короля не может быть открыт для каждого,
словно шотландская харчевня.
- Милорд, - сказал Кеннет, - на мне такой же крест, как и на вас, а
важность того, что я имею вам сказать, вынуждает меня не придавать значения
вашему вызывающему поведению, которого в ином случае я бы не снес. Одним словом,
я привез с собой мавританского лекаря, который берется излечить короля Ричарда.
- Мавританского лекаря? - повторил де Во. - А кто поручится, что он не
привез какую-нибудь отраву вместо лекарства?
- Его собственная жизнь, милорд, которую он предлагает в залог.
- Знавал я не одного отчаянного головореза, - сказал де Во, - ценившего
свою жизнь не больше того, что она стоила, и готового шагать на виселицу так же
весело, как если бы палач был его партнером в танцах.
- Совершенно верно, милорд, - отвечал шотландец. - Саладин, которому
никто не откажет в мужестве и благородстве, прислал своего лекаря с почетной
свитой, стражей и конвоем, подобающим тому высокому положению, которое эль-хаким
note 9 занимает при дворе султана, с плодами и напитками для королевского стола
и с посланием, достойным благородных врагов. Он шлет ему пожелания скорейшего
избавления от лихорадки, с тем чтобы он мог принять султана с обнаженной саблей
в руке и конвоем в сто тысяч всадников. Не соблаговолите ли вы, как член
королевского Тайного совета, приказать развьючить верблюдов и распорядиться о
приеме ученого лекаря?
- Поразительно! - сказал де Во как бы про себя. - А кто поручится за
Саладина, если он прибегнет к хитрости и захочет сразу избавиться от своего
самого могущественного противника?
- Я сам, - сказал Кеннет, - ручаюсь за него своей честью, жизнью и
состоянием.
- Странно, - воскликнул де Во, - север ручается за юг, шотландец - за
турка! Могу ли я спросить вас, сэр рыцарь, а вы-то как вмешались в это дело?
- Мне было поручено, - сказал Кеннет, - вовремя паломничества по святым
местам вручить послание отшельнику энгаддийскому.
- Может ли мне быть доверено его содержание, сэр Кеннет, а также ответ
святого отца?
- Нет, милорд, - ответил шотландец.
- Но я член Тайного совета Англии, - надменно возразил англичанин.
- Этой стране я не подвластен, - сказал Кеннет. - Хотя я добровольно
следовал в войне за знаменами английского короля, все же я был послан от Совета
королей, принцев и высших полководцев воинства святого креста, и только им я
отдам отчет.
- Ах, вот как! - сказал гордый барон де Во. - Так знай же, посланец
королей и принцев, как ты себя называешь, что никакой лекарь не приблизится к
постели короля Ричарда Английского без согласия Томаса Гилсленда, и жестоко
поплатится тот, кто нарушит этот запрет.
С надменным видом он повернулся, чтобы уйти, но шотландец, подойдя к нему
ближе, спокойным голосом, в котором также звучала гордость, спросил, считает ли
его лорд Гилсленд джентльменом и благородным рыцарем.
- Все шотландцы рождаются джентльменами, - с некоторой иронией отвечал
Томас де Во. Но, почувствовав свою несправедливость и видя, что Кеннет
покраснел, он добавил: - Грешно было бы сомневаться в твоих достоинствах. Я сам
видел, как смело ты исполняешь свой воинский долг.
- Но в таком случае, - сказал шотландский рыцарь, довольный искренностью,
прозвучавшей в этом признании, - позвольте мне поклясться, Томас Гилсленд, что
как верный шотландец, гордящийся своим происхождением и предками, и как рыцарь,
пришедший сюда, чтобы обрести славу в земной жизни и заслужить прощение своих
грехов в жизни небесной, именем святого креста, что я ношу, я торжественно
заявляю, что желаю лишь спасения Ричарда Львиное Сердце, когда предлагаю ему
услуги этого мусульманского лекаря.
Англичанин, пораженный этой торжественной клятвой, с большей сердечностью
ответил ему:
- Скажи мне, рыцарь Леопарда: признавая, что ты сам уверен в искренности
султана (в чем я не сомневаюсь), правильно ли бы я поступил, если бы предоставил
этому неизвестному лекарю возможность испробовать свои зелья на том, кто так
дорог христианству, в стране, где искусство отравления людей - такое же обычное
дело, как приготовление пищи?
- Милорд, - отвечал шотландец, - на это я могу ответить лишь так: мой
оруженосец, единственный из моих приближенных, которого оставила мне война и
болезни, недавно заболел такой же лихорадкой, которая в лице доблестного короля
Ричарда поразила сердце нашего святого дела. Не прошло и двух часов, как этот
лекарь, эль-хаким, дал ему свои лекарства, а он уже впал в спокойный, исцеляющий
сон. Что эль-хаким в состоянии излечить эту губительную болезнь - я не
сомневаюсь; что он готов это сделать - я думаю, доказывается тем, что он послан
султаном, который настолько правдив и благороден, насколько может им быть
ослепленный неверный. В случае успеха лекаря ждет щедрая награда, при намеренной
ошибке - наказание - вот что может послужить достаточной гарантией.
Англичанин слушал, опустив взор, как бы в сомнении, хотя, видимо, он готов
был поверить словам своего собеседника.
Наконец он поднял глаза и спросил:
- Могу я повидать вашего больного оруженосца, дорогой сэр?
Шотландский рыцарь задумался и смутился, но затем ответил:
- Охотно, милорд Гилсленд, но вы должны помнить, когда увидите мое
скромное жилище, что кормимся мы не так обильно, спим не на мягком и не
заботимся о столь роскошном жилище, как это свойственно нашим южным соседям. Я
живу в бедности, милорд Гилсленд, - добавил он с подчеркнутой выразительностью.
И как бы нехотя он пошел вперед, показывая дорогу к своему временному жилищу.
Каковы бы ни были предубеждения де Во против нации, к которой принадлежал
его новый знакомый, и хотя мы не склонны отрицать, что причиной их была ее всем
известная бедность, он был слишком благороден, чтобы радоваться унижению этого
храбреца, открыто признавшего свою нищету, которую из гордости он хотел бы
скрыть.
- Воину-крестоносцу, - сказал де Во, - стыдно мечтать о мирском
великолепии или роскошном жилье, когда он идет в поход для покорения святого
города. Хоть нам и не сладко живется, но все же мы живем лучше, чем те мученики
и святые, что странствовали по этим местам, а теперь предстоят на небесах с
горящими золотыми светильниками и пальмовыми ветвями.
То была одна из самых метафорических и напыщенных речей, когда-либо
произнесенных Томасом Гилслендом: тем более что она далеко не выражала его
собственных чувств: сам он любил хороший стол, веселые пиры и роскошь. Тем
временем они подошли к тому месту, где расположился лагерь рыцаря Леопарда.
Действительно, внешний вид его жилища говорил о том, что законы аскетизма,
которым, по словам Гилсленда, должны следовать крестоносцы, здесь не были
нарушены. Согласно правилам крестоносцев, для рыцаря была оставлена свободной
площадь, достаточная, чтобы раскинуть тридцать шатров. Из тщеславия рыцарь
потребовал себе такой участок, якобы для первоначальной своей свиты. Половина
участка осталась свободной, а на другой половине стояло несколько убогих хижин,
сплетенных из прутьев и прикрытых пальмовыми ветвями; все они казались пустыми,
а некоторые были полуразрушены. Над главной хижиной, предназначенной для вождя,
на вершине копья было водружено знамя в форме ласточкиного хвоста. Его длинные
складки, как бы увядшие под палящими лучами азиатского солнца, неподвижно
свисали вниз. Но возле этой эмблемы феодального могущества и рыцарского
достоинства не было видно ни одного пажа или оруженосца, ни даже одинокого
часового. Стражем, охранявшим его от оскорбления, была лишь репутация его
владельца.
Кеннет окинул печальным взором все кругом, но, поборов свои чувства, вошел
в хижину, сделав знак барону Гилсленду следовать за ним. Де Во также окинул
хижину пытливым взглядом, выражавшим отчасти жалость, отчасти презрение,
которому это чувство, быть может, так же сродни, как любви. Слегка нагнувшись,
чтобы не задеть высоким шлемом за косяк, он вошел в низкую хижину и, казалось,
заполнил ее всю своей тучной фигурой.
Большую часть хижины занимали две постели. Одна была пуста; сделана она
была из листьев и покрыта шкурой антилопы. По доспехам, разложенным рядом, и
серебряному распятию, с благоговением воздвигнутому у изголовья, видно было, что
то была постель самого рыцаря. На соседней лежал больной, о котором говорил
Кеннет. Это был хорошо сложенный человек с суровыми чертами лица; он,
по-видимому, перешагнул за средний возраст. Его постель была более мягкой, чем
постель его господина; было ясно, что парадные одежды, которые рыцари носили при
дворе в мирное время, а также различные мелочи в одежде и украшения были
предоставлены Кеннетом для удобства его больного слуги. Недалеко от входа
английский барон заметил мальчика: он сидел на корточках перед жаровней,
наполненной древесным углем, обутый в грубые сапоги из оленьей шкуры, в синей
шапке и сильно потертом камзоле. Он жарил на железном листе лепешки из ячменной
муки, которые в то время, да и теперь еще, являлись любимой едой шотландцев.
Часть туши антилопы была развешана на подпорках хижины. Нетрудно догадаться, как
она была поймана: большая борзая, превосходившая породой даже тех, что стерегли
постель больного короля Ричарда, лежала тут же, наблюдая за тем, как пеклись
лепешки. Чуткий пес, завидя вошедших, глухо зарычал: это рычание походило на
раскаты отдаленного грома. Но при виде хозяина он завилял хвостом и вытянул
голову, как бы воздерживаясь от бурного выражения своего приветствия: казалось,
благородный инстинкт заставлял его вести себя тише в присутствии больного.
Рядом с постелью, на подушке, сделанной тоже из шкур, по восточному обычаю
скрестив ноги, сидел мавританский лекарь, о котором говорил Кеннет. При тусклом
свете его трудно было разглядеть; можно было лишь разобрать, что нижняя часть
его лица была скрыта длинной черной бородой, свисавшей на грудь, и что на нем
была круглая татарская барашковая шапка такого же цвета и темный широкий
турецкий кафтан. Во тьме виднелись лишь два проницательных глаза, светившихся
необычайным блеском.
Английский лорд молча стоял с выражением почтительного благоговения.
Несмотря на его обычную грубость, вид нищеты и страданий, переносимых без жалоб
и ропота, всегда внушал Томасу де Во больше уважения, чем великолепие
королевских покоев, если только покои не принадлежали самому королю Ричарду. Не
было ничего слышно, кроме тяжелого, но мерного дыхания больного, который спал
глубоким сном.
- Он не спал уже шесть ночей, - сказал Кеннет, - как мне говорил тот
малыш, что за ним ухаживает.
- Мой благородный шотландец, - сказал Томас де Во, схватив руку
шотландского рыцаря и сжимая ее с сердечностью, какую не решался придать своим
словам, - так не может продолжаться. У твоего оруженосца слишком скудная пища,
и за ним плохой уход.
Последние слова он произнес обычным решительным тоном, невольно повысив
голос. Больной беспокойно зашевелился.
- Господин мой, - пробормотал он как бы в полусне, - благородный сэр
Кеннет, как отрадно утолить жажду холодной водой Клайда после соленых источников
Палестины...
- Это он грезит о родной земле и, видно, счастлив в своих грезах, -
шепнул Кеннет Томасу де Во. Едва он произнес эти слова, как лекарь, внимательно
наблюдавший за пульсом больного, осторожно опустил его руку на постель, встал,
подошел к обоим рыцарям, знаком призывая их хранить молчание, и, взяв их под
руки, вывел из хижины.
- Во имя Иссы бен-Мариам, - сказал он, - того, кого мы чтим так же, как
и вы, хоть и не с таким слепым суеверием, не мешайте действию святого снадобья,
которое он принял. Разбудить теперь означало бы умертвить его, или он может
лишиться рассудка. Возвращайтесь в тот час, когда муэдзин будет с минарета
призывать верующих для вечерних молитв в мечети. Если никто не нарушит его сна,
я обещаю вам, что этот франкский воин без вреда для здоровья сможет уже говорить
с вами и ответить на вопросы, которые захочет задать ему его хозяин.
Рыцари ушли, уступая настояниям лекаря, видимо вполне понимавшего все
значение восточной пословицы: "Комната болящего - царство лекаря".
Они стояли около входа в хижину: Кеннет - ожидая, что посетитель с ним
простится, а де Во, видимо, обдумывал что-то, не решаясь уйти. Пес выбежал за
ними из хижины и ткнулся длинной мордой в руку хозяина, как бы требуя от него
внимания. Услышав ласковое слово своего господина и почувствовав легкое
прикосновение его руки, он, видимо, спеша выказать признательность за
благоговение и радость по поводу возвращения хозяина, стал носиться взад и
вперед, виляя хвостом, мимо полуразрушенных хижин по эспланаде, о которой мы
упомянули. При этом он ни разу не нарушил ее границ, как будто умное животное
понимало, что они охраняются знаменем его хозяина. После нескольких прыжков пес,
подойдя к хозяину, оставил свой игривый пыл, вернувшись к обычной важности и
словно стыдясь, что поддался слабости и не сдержал себя.
Оба рыцаря с удовольствием смотрели на него. Кеннет справедливо гордился
своим благородным животным. Английский барон тоже был страстным любителем охоты
и большим знатоком борзых.
- Ловкий, сильный пес, - сказал он. - Думаю, дорогой мой, что у короля
Ричарда нет собаки, которая могла бы помериться с ним, если верность его не
уступает его ловкости. Но я позволю себе спросить - при всем уважении и добрых
чувствах, которые я к тебе питаю, разве ты не слышал о приказе, запрещающем всем
ниже ранга графа держать в лагере собак без королевского разрешения? Полагаю,
что у тебя нет такого разрешения, сэр Кеннет? Я говорю это как королевский
шталмейстер.
- А я отвечаю как свободный шотландский рыцарь, - с достоинством ответил
Кеннет. - В настоящее время я следую за знаменем Англии, но не припомню, чтобы я
когда-нибудь подчинялся охотничьим законам этого королевства, и я не настолько
их уважаю, чтобы им подчиниться. Но как только протрубят сбор - моя нога уже в
стремени, не позже других, а едва прозвучит сигнал к атаке - копье мое никогда
еще не было среди последних. Что же касается моего досуга и свободы, то король
Ричард не вправе ставить им преграды.
- Все-таки, - сказал де Во, - это безумие не слушаться приказов короля.
Итак, с вашего позволения, так как это поручено мне, я пришлю вам охранную
грамоту на этого красавца.
- Благодарю вас, - сказал шотландец холодно, - но он хорошо знает
отведенное мне место, и здесь я сам могу его защитить. Однако, - сказал он,
внезапно меняя тон, - негоже мне так отвечать на вашу сердечность. От души
спасибо вам, милорд. Но конюшие и доезжачие короля могу схватить Росваля. Я
отвечу обидой на обиду, а это может привести к неприятностям. Вы видели так
много в моем хозяйстве, милорд, - добавил он с улыбкой, - что мне не стыдно
признаться! Росваль - наш главный фуражир. Надеюсь, что наш лев Ричард не будет
похож на льва в сказке менестрелей, который на охоте всю добычу присвоил себе. Я
не думаю, чтобы он сердился на бедного джентльмена, его верного соратника, если
тот в свободное время добудет себе немного дичи, в особенности когда другой пищи
и не достанешь.
- Поистине, ты лишь отдаешь должное королю, - сказал барон, - однако это
слово - "дичь" - сможет вскружить голову нашим норманским баронам.
- Мы недавно слышали, - сказал шотландец, - от менестрелей и пилигримов,
что ваши йомены, объявленные вне закона, образовали целые банды в графствах Йорк
и Ноттингем, а их вождь - отважный стрелок по прозвищу Робин Гуд со своим
помощником Маленьким Джоном. По-моему, лучше бы Ричард смягчил свои охотничьи
законы в Англии, вместо того чтобы навязывать их святой земле.
- Это сумасшествие, сэр Кеннет, - ответил де Во, пожимая плечами, видимо
желая избежать неприятного и опасного разговора. - Мы живем в сумасшедшем мире,
сэр. Я должен теперь вас покинуть, так как мне нужно вернуться в королевский
шатер. Во время вечерних молитв я, с вашего разрешения, посещу ваше жилище и
переговорю с этим мусульманским лекарем. Если вы не обидитесь, я охотно пришлю
что-нибудь, чтобы улучшить ваши трапезы.
- Благодарю, вас, сэр, - сказал Кеннет, - не нужно. Росваль уже
наготовил мне припасов недели на две, а ведь солнце Палестины хоть и приносит
болезни, но в то же время сушит нам оленину.
Два воина расстались лучшими друзьями, чем при встрече. Однако, прежде чем
разойтись, Томас де Во разузнал наконец о подробностях появления восточного
лекаря и получил от шотландского рыцаря верительные грамоты Саладина, чтобы
вручить их королю Ричарду.
* Глава VIII
Врач, от недугов знающий лекарства,
Важней солдат для блага государства.
"Илиада" Попа
- Странная история, сэр Томас, - сказал больной король, выслушав доклад
верного барона Гилсленда. - Ты уверен в благонадежности этого шотландца?
- Утверждать не могу, милорд, - ответил ревностный житель границы.
- Я живу слишком близко к шотландцам, чтобы мог на них полагаться; люди
эти бывают и откровенны и лживы. Но, судя по его поведению, сказать по совести,
будь он или сам сатана, или шотландец, он человек правдивый.
- А что ты скажешь о его поведении как рыцаря? - спросил король.
- Это скорее дело вашего величества, чем мое, но я уверен, что вы и сами
видели, как себя ведет этот рыцарь Леопарда. И слава о нем хорошая.
- Это правда, Томас, - сказал король. - Мы сами видели его в бою. Мы
намеренно идем в первые ряды, чтобы видеть, как сражаются наши вассалы и
подданные, а вовсе не для того, как думают многие, чтобы обрести себе славу. Мы
знаем всю тщету человеческих похвал: это дым. И не за этим поднимаем мы оружие.
Де Во не на шутку встревожился, услышав подобные признания короля, которые
так не соответствовали его натуре. Сначала он решил, что лишь близость смерти
заставила монарха говорить в столь откровенно пренебрежительном тоне о военной
славе, необходимой ему как воздух, но, вспомнив, что, входя в шатер, он встретил
королевского духовника, он был достаточно проницателен, чтобы понять, что
временное самоуничижение было продиктовано внушением священника. Поэтому он
ничего не ответил.
- Да, - продолжал Ричард, - я заметил, как он исполняет свой долг. Если
бы он ускользнул от моего наблюдения, мой предводительский жезл не стоил бы и
погремушки шута. Я давно оказал бы ему знаки моей милости, если бы не заметил
его вызывающе гордый вид и самоуверенность.
- Ваше величество, - сказал барон Гилсленд, видя, как меняется выражение
лица короля. - Боюсь, это я навлеку на себя ваш гнев, если скажу, что слегка
потворствовал его поступкам.
- Как, де Малтон, ты? - сказал король, нахмурив брови и негодующим тоном
выражая свое изумление. - Ты мог потворствовать его дерзости? Этого не может
быть.
- С разрешения вашего величества, - сказал де Во, - я беру на себя
смелость напомнить, что мне дано право разрешать людям наиболее знатного
происхождения содержать по одной или две борзых в пределах стана для поощрения
благородного искусства псовой охоты: да и кроме того, было бы грехом искалечить
или уничтожить такого замечательного и благородного пса.
- У него действительно такой красивый пес? - спросил король.
- Самое совершенное создание, - сказал барон, большой любитель охоты, -
и притом самой благородной северной породы: широкая грудь, крепкая спина, черная
шерсть с сероватыми пятнами на груди и ногах, сила - хоть быка повалит, быстрота
- загонит антилопу.
Король рассмеялся, услышав эту восторженную речь.
- Ну, раз ты разрешил ему держать этого пса, то не будем больше говорить
об этом. Но все-таки будь осторожен в выдаче разрешений таким
рыцарям-авантюристам, которые не подчиняются никакому государю или вождю: на них
нет никакой управы, и они, пожалуй, не оставят больше дичи в Палестине. Ну, а
теперь вернемся к ученому язычнику. Ты говоришь, что шотландец встретил его в
пустыне?
- Нет, ваше величество; вот что рассказывает шотландец. Он был послан к
старому Энгаддийскому отшельнику, о котором столько говорят.
- Проклятие! - воскликнул Ричард, вскакивая с постели. - Кем он послан и
для чего? Кто посмел послать туда кого бы то ни было, когда наша королева была в
Энгаддийском монастыре, совершая паломничество и молясь о нашем выздоровлении?
- Его послал Совет крестоносцев, милорд, - отвечал барон де Во. - Он
отказался сообщить мне, по какому делу. Думаю, мало кому известно, что ваша
августейшая супруга отправилась в паломничество: и даже монархи едва ли знали об
этом, так как королева лишена была возможности быть с вами, потому что из любви
к ней вы запретили ей ухаживать за вами, боясь заразы.
- Ну хорошо, об этом я разузнаю, - сказал Ричард. - Итак, ты говоришь,
что этот шотландец встретился с кочующим лекарем в Энгаддийской пещере?
- Не совсем так, ваше величество, - ответил де Во. - Но, кажется, в тех
местах он встретил сарацинского эмира; по дороге они вступили в бой и померились
силами, состязаясь в храбрости. Признав его достойным спутником, он, как это
принято среди странствующих рыцарей, вместе с ним отправился к Энгаддийской
пещере.
Здесь де Во умолк: он не принадлежал к тем, кто способен сразу рассказать
длинную историю.
- И там они встретили лекаря? - нетерпеливо спросил король.
- Нет, ваше величество, не там, - отвечал де Во, - но сарацин, узнав о
том, что ваше величество тяжело больны, добился, чтобы Саладин прислал к вам
личного лекаря, известного своим искусством. Он пришел в пещеру, где шотландский
рыцарь прождал его несколько дней. Он окружен большим почетом, словно
владетельный государь; барабаны, трубы, конный и пеший конвой. Он привез
верительные грамоты от Саладина.
- Джакомо Лоредани прочел их?
- Перед тем как принести их сюда, я показал их переводчику, и вот
английский текст.
Ричард взял свиток, на котором были начертаны следующие слова:
"Благословение аллаха и его пророка Мухаммеда".
- Нечестивый пес! - воскликнул Ричард, сплюнув в знак презрения.
"Саладин, король королей, султан Египта и Сирии, светоч и оплот земли, посылает
приветствие великому Мелеку Рику - Ричарду, королю Англии. Так как мы были
осведомлены, что тяжкий недуг одолел тебя, нашего высочайшего брата, и что при
тебе находятся лишь лекари - назареяне и иудеи, не осененные благословением
аллаха и нашего святого пророка ("Безумец"! - опять пробормотал английский
монарх), то мы посылаем для ухода за тобой нашего личного лекаря Адонбека
эль-хакима, перед которым ангел смерти Азраил простирает крылья и тотчас же
покидает шатер болящего. Ему известны все свойства трав и камней, пути солнца,
луны и звезд, и он может спасти человека от всего, что не начертано роком на его
челе. Поступая так, мы просим тебя от души принять его и использовать его знания
и опытность. Мы не только хотели бы оказать услуги тебе, чья доблесть составляет
славу всех народов Франгистана: мы этим можем привести к окончанию всей распри
между нами либо путем заключения достойного соглашения, либо поединком в
открытом поле. Мы сознаем, что неуместно тебе, носителю столь высокого сана и
обладающему такой доблестью, умирать смертью раба, как бы замученного своим
надсмотрщиком. Слава наша не может допустить, чтобы такой недуг сразил столь
храброго противника. Поэтому да позволено будет святому... "
- Стой, стой, - сказал Ричард, - хватит с меня об этом псе - пророке.
Мне противно думать, что храбрый и достойный султан может верить в дохлую
собаку. Да, я приму его лекаря; я отдам себя на попечение этого хакима, я не
останусь в долгу перед великодушием благородного султана, я встречусь с
Саладином в открытом поле, как он мне предлагает, и не дам ему повода называть
Ричарда, короля Англии, неблагодарным: своей булавой я сброшу его на землю.
Ударами, какие он редко на себе испытывал, я обращу его в христианскую веру. Я
заставлю его отречься от своих заблуждений перед моим мечом с крестом-рукоятью,
и я окрещу его на поле брани из собственного шлема, хоть очистительная вода,
может быть, и будет смешана с кровью. Торопись, де Во, что же ты медлишь с
выполнением столь приятного поручения? Приведи сюда хакима.
- Милорд, - отвечал барон; он чувствовал, что в потоке этих признаний
может усилиться лихорадка. - Подума
...Закладка в соц.сетях
