Жанр: Классика
Пертская красавица, или валентинов день
...енной измене.
- Вы слышали? - обратился Ивиот к Рэморни, который стоял с угрюмым видом, не зная,
на что решиться. - Готовы вы отдать приказ о сдаче замка или предоставите это мне?
- Нет, негодяй! - перебил рыцарь. - Я до последнего вздоха буду повелевать тобою.
Отвори ворота, опусти мост и сдай замок Дугласу!
- Вот это называется и по-рыцарски и по доброй воле! - сказал Двайнинг. - Совсем как
если бы медная труба, что провизжала тут минуту назад, назвала своею собственной
музыкой те звуки, которые вдохнул в нее грязный трубач.
- Злосчастный! - сказала Кэтрин. - Или молчи, или обрати свои мысли к вечности: ты
стоишь на ее пороге.
- А что тебе до того? - ответил Двайнинг. - Ты, девушка, волей-неволей услышишь то,
что я тебе скажу, и ты станешь это повторять повсюду, потому что так тебе прикажет твоя
женская природа. Перт и вся Шотландия узнают, какого человека они потеряли в
Хенбейне Двайнинге!
Звон оружия между тем возвестил, что вновь прибывшие спешились, вошли в замок и
приступили к разоружению его малочисленного гарнизона. Сам Дуглас взошел на
бойницы с небольшим отрядом своих воинов и подал им знак взять под стражу Рэморни и
Двайнинга. Другие выволокли откуда-то из угла онемевшего от ужаса Бонтрона.
- Эти трое опекали принца во время его мнимой болезни? - сказал Дуглас, ведя допрос,
начатый им в зале замка.
- Больше к нему никого не допускали, - сказал Ивиот, - хоть я и предлагал свои услуги.
- Ведите нас в опочивальню герцога и волоките следом узников... Тут еще должна быть
в замке одна женщина, если ее не умертвили или не увезли тайком, - подруга той
потешницы, что первая подняла тревогу.
- Вот она, милорд, - сказал Ивиот и вывел вперед Кэтрин.
Ее красота и волнение произвели впечатление даже на бесстрастного графа.
- Ничего не бойся, девушка, - сказал он, - ты заслужила и похвалу и награду. Расскажи
мне как на исповеди, чему ты была свидетельницей в этом замке.
Кэтрин в нескольких словах поведала свою страшную повесть.
- Твои слова, - сказал Дуглас, - в точности согласуются с рассказом потешницы...
Теперь идем в опочивальню принца.
Графа повели к покою, где якобы обитал эти дни несчастный герцог Ротсей. Но ключа
не нашли, и графу, чтобы войти, пришлось ждать, пока взломают дверь. Глазам вошедших
представились печальные останки принца - изможденное тело, наспех брошенное на
кровать, - убийцы, как видно, намеревались обрядить его так, чтобы оно походило на труп
человека, отошедшего в свой час, но им помешал переполох, поднявшийся в связи с
побегом Луизы. Дуглас стоял и глядел на тело заблудшего юноши, которого прихоти и
бурные страсти привели к безвременной гибели.
- У меня были счеты с ним, - сказал граф, - но такое зрелище изгоняет из памяти
всякую обиду.
- Хе-хе!... Мы тут хотели так устроить, - сказал Двайнинг, - чтобы вид был приятнее
для вашего превосходительства. Но вы явились слишком неожиданно, а когда торопишься,
то и работаешь кое-как.
Дуглас точно и не слышал сказанного узником, так пристально смотрел он на
мертвого, на его увядшее, изможденное лицо, окоченелые члены. Кэтрин, едва стоявшей
на ногах от слабости, разрешили наконец удалиться, и она сквозь сутолоку и смятение
пробралась в свою прежнюю комнату, где ее заключила в объятия уже вернувшаяся Луиза.
Дуглас между тем продолжал расследование. В мертвой руке принца нашли зажатый
клок волос, цветом и жесткостью походивших на угольно-черную щетину Бонтрона.
Таким образом, хогя голод сделал половину дела, смерть Ротсея, по-видимому, явилась
следствием прямого насилия. Потайной ход в темницу, ключи от которой нашли
привязанными к поясу наемного убийцы, расположение ее свода, пробоина в стене,
дававшая приток воздуха снаружи, жалкое соломенное ложе и брошенные на нем кандалы
- все полностью подтверждало рассказ Кэтрин и девушки-менестреля.
- Что тут колебаться? - сказал Дуглас своему близкому родственнику, лорду Бэлвини,
когда они вышли из подземелья. - Покончить с убийцами! Повесить их на бойницах.
- Но следовало бы, милорд, провести какой-то суд, - заметил Бэлвини.
- Чего ради? - возразил Дуглас. - Их захватили с кровью на руках. Я вправе своею
властью казнить их на месте. Впрочем, погоди... Нет ли в нашем отряде каких-нибудь
джедвудцев?
- Сколько угодно: и Тэрнбулы, и Резерфорды, и Эйнсли, и многие другие, - сказал
Бэлвини.
- Созовите мне присяжных из них - это все люди добрые и верные, только любят
управляться по-свойски. Ты проследи, чтобы мерзавцев казнили, а я тем временем
проведу в большом зале суд, и посмотрим, кто быстрей управится, судьи или палач.
Сладим по джедвудскому обычаю: наспех повесить, а потом судить на досуге.
- Стойте, милорд, - сказал Рзморни, - вы раскаетесь в своей опрометчивости... Не
позволите ли вы мне сказать вам одно слово на ухо?
- Ни за что на свете! - сказал Дуглас. - Если есть тебе что сказать, говори во
всеуслышание.
- Так знайте же все, - сказал громко Рэморни, - что при благородном графе имеются
письма от герцога Олбени и от меня самого, которые переправлялись ему через этого
труса и отступника Банкла - пусть посмеет отрицать!... Письма, в которых графу дается
совет на некоторое время удалить герцога Ротсея от двора и запереть его здесь, в замке
Фолкленд.
- Да, но ни слова не говорится о том, - возразил со злобной улыбкой Дуглас, - чтобы
бросить принца в подземелье, заморить голодом... удушить!... Уведите негодяев, Бэлвини,
довольно им грязнить своим дыханием воздух в божьем мире!
Узников поволокли к бойницам. Но когда пошли приготовления к казни, аптекарь
выразил вдруг горячее желание еще раз увидеть Кэтрин - как он уверял, "ради блага своей
души". В надежде, что закоренелый грешник в последний час раскаялся, девушка
согласилась вновь подняться к бойницам, не отступив перед зрелищем, столь претившим
ей. Она сразу увидела Бонтрона, пьяного до бесчувствия, обезоруженного, без панциря,
Рэморни, который тщетно старался скрыть страх, пока вел разговор со священником,
вызванным к нему для напутствия по его особой просьбе, и увидела Двайнинга таким,
каким знала его всегда: смиренным, подобострастным, сгорбленным. В руке он держал
серебряное перо, которым что-то строчил на клочке пергамента.
- Кэтрин, - сказал он, - я хочу - хе-хе-хе! - сказать тебе кое-что о сути моих
религиозных верований.
- Если таково твое намерение, зачем терять время со мною? Обратись к этому доброму
монаху.
- Этот добрый монах, - сказал Двайнинг, - хе-хе!... давно уже поклоняется тому
божеству, которому я служил. Поэтому я предпочитаю привести к своему алтарю нового
почитателя - в твоем лице, Кэтрин. Этот клочок пергамента расскажет тебе, как
проникнуть в мою часовню, где я так часто, укрытый ото всех, отправлял богослужение на
свой лад. Те иконы, что ты там найдешь, я оставляю тебе в наследство - просто лишь
потому, что тебя я ненавижу и презираю меньше, чем всех других безмозглых людишек,
которых я был принужден доныне называть своими ближними. А теперь уходи... или
оставайся, и ты увидишь, как умирает знахарь, - так же, как жил, или нет.
- Да не допустит того пречистая! - воскликнула Кэтрин.
- Постой, - сказал аптекарь, - я должен молвить еще словечко, а этот доблестный лорд
пусть послушает, если хочет.
Лорд Бэлвини подошел, влекомый любопытством: непоколебимое бесстрашие
человека, который никогда не обнажал меча и не носил брони, тщедушного карлика,
представлялось ему чем-то колдовским.
- Видишь ты это орудьице? - сказал преступник, показывая серебряное перо. - При его
посредстве я могу уйти даже из-под власти Черного Дугласа.
- Не давайте ему ни чернил, ни бумаги, - поспешно сказал Бэлвини. - Он наведет чары.
- Не бойтесь, ваше благородие и любомудрие, хе-хе-хе! - возразил Двайнинг с обычным
своим смешком и отвинтил верхушку пера, в котором оказалось запрятано нечто вроде
крошечной губки, с горошину величиной. - Теперь смотрите, - сказал узник и поднес ее к
губам.
Действие было мгновенным. Он упал перед ними мертвый, с застывшей на лице
презрительной усмешкой.
Кэтрин вскрикнула и, спасаясь бегством от страшного зрелища, кинулась сломя голову
вниз по лестнице. Лорд Бэлвини окаменел на мгновение, потом закричал:
- Он, может быть, навел чары! Повесить его на бойнице живого или мертвого! Если его
гнусная душа только ждет в сторонке и еще воротится, она найдет тело со свернутой шеей.
Приказ был исполнен. Затем повели на казнь Бон-трона и Рэморни. Бонтрон, видно,
так и умер, не успев понять, что с ним происходит. Рэморни, бледный как смерть, но
полный все той же гордости, которая привела его к гибели, потребовал, чтобы ему, как
рыцарю, дали умереть не в петле, а на плахе.
- Дуглас никогда не меняет своего приговора, - сказал Бэлвини. - Но твои права будут
уважены... Пришлите сюда повара с резаком.
Челядинец быстро явился на зов.
- Ты что дрожишь, парень? - сказал ему Бэлвини. - А ну, сшиби-ка своим резаком этому
человеку золоченые шпоры с пят! Теперь, Джон Рэморни, ты уже не рыцарь, а подлый
виллан. Кончай с ним, провост-маршал! Вздерни его промеж двух его товарищей - и, если
можно, выше их обоих.
Четверть часа спустя Бэлвини сошел доложить Дугласу, что преступники казнены.
- Значит, следствие продолжать ни к чему, - сказал граф. - Что вы скажете, господа
присяжные, виновны эти люди в государственной измене или нет?
- Виновны, - объявили угодливые присяжные с похвальным единодушием. - Нет нужды
в добавочных уликах.
- Протрубите сбор - и на коней! Мы едем одни с нашей личной свитой. Да накажите
людям, чтоб молчали обо всем, что здесь произошло, пока не доложим королю, а это
можно будет сделать не раньше как в вербное воскресенье, по окончании боя. Отберите,
кому нас провожать, и объявите каждому - тем, кто поедет с нами и кто останется здесь, -
что болтун умрет.
Через несколько минут Дуглас и латники, отобранные его сопровождать, уже сидели в
седлах. Послали гонцов к его дочери, вдовствующей герцогине Ротсей, с приказом, чтобы
она направлялась в Перт, держась берегов Лохливена, в обход Фолкленда, и с просьбой
принять под свое покровительство Кэтрин Гловер и потешницу - двух девиц, о чьей
безопасности печется ее отец.
Проезжая лесом, всадники оглянулись и увидели тела повешенных - три черных пятна
на стенах старого замка.
- Рука наказана, - сказал Дуглас, - но кто потянет к ответу голову, которая заправляла
сделанным?
- Вы хотите сказать - герцога Олбени? - спросил Бэлвини.
- Именно, родич... И если бы я прислушался к голосу своего сердца, я обвинил бы его в
деянии, совершенном, я уверен, по его указке. Но доказательств нет - только сильное
подозрение, а между тем у Олбени много сторонников в доме Стюартов, которым, и то
сказать, не оставалось другого выбора: не идти же за полоумным королем или за
беспутным Ротсеем. Давно ли заключил я свой союз с Олбени, но попробуй я его порвать,
и сразу вспыхнет гражданская война, а это будет гибелью для несчастной Шотландии в
такое время, когда ей грозят вторжением Перси, поднявшие голову после предательства
Марча. Нет, Бэлвини, наказать Олбени мы предоставим небу, и оно в добрый час свершит
свой суд над ним и его домом.
Глава ХХХШ
Наш час настал, мечей металл Остер, но страха нет.
Кто в битве пал, а кто бежал,
Поведает рассвет.
Сэр Эпуолд
Напомним читателю, что Саймон Гловер и его красавица дочь, второпях покидая свой
дом, не успели оповестить Генри Смита ни о своем отъезде, ни о грозной опасности,
которая гнала их из родного города. Поэтому, когда влюбленный в утро их побега
появился на Кэрфью-стрит, вместо сердечного привета, какого ждал он от честного
мастера, и ясной, точно апрельское солнце, улыбки, полурадостной-полуосуждающей,
какою могла бы его подарить Кэтрин, его встретила нежданная, ошеломляющая весть, что
отец и дочь уехали чуть свет по зову неизвестного, который старательно прятал лицо в
капюшон. К этому Дороти (а читатель уже знаком с ее обычаем преждевременно
разглашать печальные новости, по-своему их толкуя) сочла нужным добавить, что ее
хозяин с молодой хозяйкой не иначе как отправились в Горную Страну, удирая от
неприятных гостей - приставов, которые и впрямь час спустя явились в дом, именем
королевской комиссии обшарили все углы, опечатали лари, где, на их взгляд, могли
храниться бумаги, и, уходя, оставили отцу и дочери приказ в назначенный день предстать
пред судом комиссии под угрозой объявления вне закона. Эти недобрые подробности
Дороти постаралась передать в самых черных красках, а в утешение встревоженному
жениху добавила только то, что хозяин поручил ей сказать ему, чтобы он спокойно
оставался в Перте и ждал от них вестей. Смиту пришлось отказаться от первого своего
решения тотчас отправиться за ними следом в Горную Страну и, что бы их там ни ждало,
разделить их участь.
Он вспомнил, однако, о своих неоднократных столкновениях с людьми из клана Кухил,
в частности - свою ссору с Конахаром, которому предстояло сделаться верховным вождем
клана, и, пораздумав, решил, что оказал бы худую услугу друзьям, появившись в тех
местах, где они укрываются, с его вторжением их прибежище стало бы для них
небезопасным. Оружейник знал, как дружен Саймон с вождем кухилов, и справедливо
рассудил, что тот, несомненно, возьмет Гловера под свое покровительство. Он же, Генри
Смит, послужил бы тому лишь помехой: неизбежно возникла бы ссора, а что может
сделать один человек, как бы ни был он доблестен, в споре с целым племенем
мстительных горцев? В то же время он горел негодованием, когда думал о том, что
Кэтрин оказалась в полной власти молодого Конахара, в котором оружейник не мог не
видеть своего соперника, располагавшего теперь столькими средствами для успеха в
своих домогательствах. Что, если юный ьождь поставит безопасность отца в зависимость
от благосклонности дочери? Смит отнюдь не сомневался в преданности Кэтрин, но знал
он и то, как бескорыстна девушка по всему своему образу мыслей и как нежно привязана
к отцу, если любовь к жениху будет положена на одну чашу весов, на другую же -
безопасность, а может быть, и жизнь отца, кто знает, которая перетянет? Глубокое и
страшное сомнение говорило оружейнику, что едва ли первая. Терзаемый помыслами,
которые нам нет нужды перебирать, он все же решил остаться дома, как-нибудь подавить
свое беспокойство и ждать от старика обещанных вестей. Весть пришла, но нисколько не
облегчила тревогу.
Сэр Патрик Чартерис не забыл, что взял на себя известить Смита о намерениях
беглецов. Но в суматохе, вызванной передвижением войск к границе, он не имел
возможности сам передать это известие. Поэтому он передоверил дело своему
посреднику, Китту Хеншо. Но сей достойный муж, как известно читателю, состоял на
откупе у Рэморни, а тому как раз важно было скрывать от всех, а тем более от такого
храброго и дерзкого поклонника, как Генри, истинное местонахождение Кэтрин. Поэтому
Хеншо сообщил обеспокоенному Смиту, что его друг перчаточник благополучно прибыл в
Горную Страну, где ему ничто не грозит, и хотя он прямо не сказал того же и о Кэтрин, он
тем не менее постарался оставить Генри при мысли, что и она вместе с Саймоном
находится под покровительством клана Кухил. От имени сэра Патрика он несколько раз
заверил оружейника, что отец и дочь оба в безопасности и что если Генри желает добра
им и себе, пусть спокойно сидит дома, предоставив событиям идти своим чередом.
Итак, с болью в сердце Генри решил спокойно ждать более верных известий, а пока
что занялся доделкой панциря, который, решил он, будет так хорошо закален и так тонко
отработан, как ни один еще панцирь, вышедший из его искусных рук. Такое упражнение в
своем ремесле было ему приятнее всякого другого занятия, какое мог бы он придумать
для себя, и служило приличным предлогом, чтобы запереться в своей кузнице, чуждаясь
всякого общества: при встречах с людьми пустые слухи, возникавшие каждый день,
смущали бы его и расстраивали. Он решил положиться на сердечную дружбу Саймона,
верность его дочери и благосклонность мэра, который, думал он, так высоко оценив его
доблесть после боя с Бонтроном, конечно, не оставит его в беде. Но день шел за днем, и
лишь незадолго до вербного воскре-сенья сэр Патрик Чартерно, приехав в город кое-чем
распорядиться в связи с предстоящей битвой, собрался наконец заглянуть к оружейнику.
Он зашел к нему в кузницу с необычным для него видом сокрушенного сочувствия, и
Генри сразу понял, что гость принес недобрую весть. Тревога сдавила сердце кузнеца, и
поднятый молот застыл в воздухе над раскаленным железом, а сжимавшая его рука, всегда
могучая, как у сказочного исполина, так вдруг ослабела, что у Генри едва достало силы
осторожно опустить свое орудие на землю, не выронив его из руки.
- Мой бедный Генри, - сказал сэр Патрик, - я принес тебе невеселую новость...
впрочем, еще не совсем достоверную. Если же она окажется верна, такому, как ты,
удальцу не следует слишком горячо принимать ее к сердцу.
- Во имя господа бога, милорд, - сказал Генри, - я надеюсь, вы не принесли дурных
вестей о Саймоне Гловере и его дочери?
- В отношении их самих - нет, - сказал сэр Патрик. - Они благополучно здравствуют.
Но для тебя, Генри, моя новость будет не очень веселой. Китт Хен-шо, верно, уже передал
тебе, что я пробовал устроить Кэтрин Гловер в дом к одной почтенной леди, к герцогине
Ротсей, думая, что та не откажет ей в покровительстве. Но леди отклонила мое
ходатайство, и Кэтрин отослали к отцу в Горную Страну. Все сложилось как нельзя хуже.
Ты слышал, конечно, что Гилкрист Мак-Иан умер и во главе клана Кухил стал теперь его
сын Эхин, тот, кого мы знали в Перте под именем Конахара, бывший подмастерье старого
Саймона. И слышал я от одного моего слуги, что среди Мак-Ианов поговаривают, будто
молодой вождь хочет жениться на Кэтрин. Моему слуге об этом рассказали (понятно, под
большим секретом), когда он ездил в край Бредалбейнов для переговоров о предстоящей
битве. Новость пока не проверена, однако, Генри, это очень похоже на правду.
- Слуга вашей милости сам виделся с Саймоном Гловером и его дочерью" - выговорил
Генри, еле дыша, и кашлянул, чтобы скрыть от мэра крайнее свое волнение.
- Не довелось ему, - сказал сэр Патрик. - Горцы, видать, ревниво оберегали своих
гостей и не дали ему поговорить со стариком, а попросить, чтобы ему позволили
свидеться с Кэтрин, он и вовсе не посмел - побоялся их всполошить. К тому же по-гэльски
он не говорит, а его собеседник был не силен в английском, так что тут могла получиться
и ошибка. Во всяком случае, ходит такой слух, и я почел нужным передать его тебе. Но в
одном ты можешь быть уверен: свадьба не состоится, пока не будет покончено с тем
делом на вербное воскресенье, и я тебе советую ничего не затевать, покуда мы толком
всего не разузнаем, потому что всегда лучше знать наверняка, даже когда это причиняет
боль... Ты пойдешь в ратушу? - добавил он, помолчав. - Предстоит разговор о подготовке
арены на Северном Лугу. Тебе будут рады.
- Нет, мой добрый лорд.
- Ладно, Смит. Вижу по твоему короткому ответу, что мое известие тебя расстроило,
но в конце концов женщины все - что флюгер, уж это так! Соломон и многие другие
изведали это раньше нас с тобой.
С этими словами сэр Патрик Чартерис удалился в полной уверенности, что наилучшим
образом справился с задачей утешителя.
Но несчастный жених совсем по-другому отнесся к его сообщениям и попытке
приукрасить дурную весть.
"Мэр, - сказал он горько самому себе, - ей-богу, превосходный человек. Он так высоко
несет свою баронскую голову, что, если скажет бессмыслицу, бедняк должен считать ее
разумной, как должен хвалить прескверный эль, если ему поднесут его в серебряном
бокале его светлости. Как бы это все звучало при других обстоятельствах? Допустим,
качусь я вниз по крутому склону Коррихи-Ду, и, когда я уже у самого обрыва, является
лорд-мэр и кричит: "Генри, тут пропасть, и я с прискорбием должен тебе сказать, что ты
того и гляди скатишься в нее. Но не унывай, ибо небо может послать на твоем пути
камень или куст, за который ты уцепишься. Как бы то ни было, я посчитал, что для тебя
утешительно будет узнать наихудшее, - вот я тебе это и сообщаю. Я не знаю точно, какова
глубина пропасти, сколько в ней сотен футов, но об этом ты сможешь судить, когда
достигнешь ее дна, ибо всегда лучше знать наверняка. Кстати, не пойдешь ли ты поиграть
в шары? " И такой болтовней хотят заменить дружескую попытку уберечь несчастного и
не дать ему сломать себе шею!... Я как подумаю о том, схожу с ума. Так бы, кажется, и
схватил свой молот да пошел бы крушить все кругом. Но я должен сохранять спокойствие.
И если этот горный стервятник, назвавшийся соколом, схватит мою горлинку, то он
узнает, умеет ли пертский горожанин натянуть тетиву".
Был уже четверг, последний перед роковым вербным воскресеньем, и воины обоих
кланов ожидались в город на другой день, чтобы всю субботу они могли отдыхать и
готовиться к битве. От каждой стороны было выслано вперед по два-три человека -
получить указания, необходимые для правильного разрешения спора: где стать лагерем
каждому отряду и тому подобное. Поэтому Генри не удивился, увидав в своем проулке
могучего, рослого горца, который шел и опасливо смотрел вокруг, как уроженцы дикого
края глазеют на диковины более цивилизованной страны. Сердце Смита уже потому не
лежало к пришельцу, что тот был родом из Горной Страны, а наш оружейник разделял
предубеждение пертских горожан против их северных соседей, но его неприязнь
удвоилась, когда он разглядел на незнакомце плед расцветки клана Кухил. Вдобавок
вышитая серебром ветка с дубовыми листьями указывала, что он принадлежит к личной
охране молодого Эхина, на которую клан возлагал столько надежд в связи с
предстоявшим сражением.
Все приметив, Генри удалился к себе в кузницу, так как вид пришельца пробудил в нем
недобрые чувства, а зная, что горец должен скоро сразиться в большом бою и нельзя его
втягивать в мелкую ссору, он решил по крайней мере избежать дружеского разговора с
ним. Однако через несколько минут дверь кузницы раскрылась, и, запахнувшись в свой
тартан, от которого его богатырская фигура показалась еще более мощной, горец
переступил порог с надменным видом человека, убежденного, что его достоинство ставит
его выше всех и вся. Он стоял, озираясь, и, казалось, ждал, что повергнет всех в
изумление. Но Генри был не склонен потакать его тщеславию и продолжал бить молотом
по лежащей на его наковальне нагрудной пластинке для панциря, точно и не видел гостя.
- Ты Гоу Хром? - спросил горец.
- Так зовут меня те, кто хочет, чтобы им перебили хребет, - ответил Генри.
- Не обижайся, - сказал горец. - Она сама при-шель купить панцирь.
- "Она сама" может повернуть свои голые ляжки и выйти за порог, - ответил Генри. - У
меня нет ничего на продажу.
- Через два дня вербное воскресенье, а то она заставиль бы тебя петь другую песню, -
возразил гэл.
- А так как сегодня пятница, - сказал Генри с тем же пренебрежительным
спокойствием, - я попрошу тебя не застить мне свет.
- Ты неучтивый человек, но она сама тоже fir nan ord, и она знает, что кузнец горяч, как
огонь, когда железо горячо.
- Если "она сама" молотобоец, она должна уметь выковать себе доспехи, - ответил
Генри.
- Так бы она и сделала и не стала бы тебя тревожить. Но, говорят, Гоу Хром, когда ты
куешь мечи и броню, ты над ними поешь и свистишь напевы, которые обладают силой
делать клинок таким, что он разрезает стальное кольцо, как бумагу, а латы и кольчугу -
такими, что стальные копья отскакивают от них, как горох.
- Тебя дурачили, как невежду. Добрый христианин не стал бы верить такому вздору, -
сказал Генри. - Я, когда работаю, насвистываю что придется, как всякий честный
ремесленник, и чаще всего песенку о роще Висельников. Мой молот бьет веселей под этот
напев.
- Друг, напрасно давать шпоры коню, когда он стреножен, - сказал надменно горец. -
Сейчас она сама не может драться. Невысокая доблесть так ее колоть.
- Клянусь гвоздем и молотом, ты прав! - сказал Смит, меняя тон. - Но говори прямо,
друг, чего ты от меня хочешь? Я не расположен к пустой болтовне.
- Броню для моего вождя, Эхина Мак-Иана, - ответил горец.
- Ты кузнец, сказал ты? Как ты посудишь об этой? - спросил Смит, доставая из сундука
кольчугу, над которой работал последние дни.
Гэл ощупал ее как диковину, с восхищением и некоторой завистью. Он долго
разглядывал каждое колечко и пластинку и наконец объявил, что это лучшая кольчуга,
какую он видел в жизни.
- Предложить за нее сто коров и быков с отарой овец в придачу - и то будет дешево, -
произнес горец. - И она сама меньше не предложит, если ты уступишь ей кольчугу.
- Ты даешь честную цену, - возразил Генри, - но этот панцирь не будет продан ни за
золото, ни за скот. Я имею обыкновение испытывать свои панцири своим же мечом, и эту
кольчугу я не отдам никому на иных условиях, как только если покупающий померится со
мною в честном состязании: на три крепких удара и три броска. На таком условии твой
вождь может ее получить.
- Куда хватил! Выпей и ляг спать, - сказал с пренебрежительной усмешкой горец. - Ты
сошла с ума! Думаешь, глава клана Кухил станет ссориться и драться с пертским
ремесленником вроде тебя? Вот что. Я скажу, а ты слушай. Она сама окажет тебе
большую честь для человека твоего рода и племени. Она будет биться с тобой сама за
прекрасный панцирь.
- Сперва она должна доказать, что она мне чета, - сказал Генри с угрюмой усмешкой.
- Как, я тебе не чета? Я из лейхтахов Эхина Мак-Иана!
- Попытаем, коли хочешь. Ты говоришь, что ты fir nan ord? А умеешь ли бросать
кузнечный молот?
- Умею ли! Спроси орла, может ли он пролететь над Феррагоном.
- Но прежде чем помериться со мной, ты должен потягаться с одним из моих
лейхтахов. Эй, Дантер, сюда! Постой за честь города Перта! Ну, горец, вот стоят перед
тобою в ряд молоты, выбирай любой, и пойдем в сад.
Горец, носивший имя Норман-нан-Орд, то есть Норман Молотобоец, доказа
...Закладка в соц.сетях
