Жанр: Классика
Черный карлик
... ты.
- Ничего не могу сказать в защиту наших обычных сельских развлечений - они
не слишком-то гуманны, Элши, но все же...
- Но все же, - прервал его карлик, - они лучше, чем твои обычные занятия.
Уж лучше проявлять свою бессмысленную и праздную жестокость по отношению к
бессловесным рыбам, чем к ближнему своему.
А впрочем, почему? Почему бы людям не набрасываться друг на друга и не
пожирать один другого, пока все людское стадо не исчезнет с лица земли и не
останется один лишь громадный и разжиревший Левиафан, а он, придушив всех и
пожрав их вместе с костями, останется без пищи и будет реветь целыми днями, пока
сам не подохнет от голода! Вот конец, воистину достойный человечества.
- Дела ваши, Элши, лучше, чем слова, - отвечал Эрнсклиф. - Вы сохраняете
жизнь людям, которых облыжно хулите из ненависти к роду человеческому.
- Это верно, но почему я так делаю? Слушай же.
Ты меньше других внушаешь мне отвращение, и я, пожалуй, изменю своим
привычкам и скажу несколько слов из сострадания к твоей слепоте. Если я не могу
насылать болезни на людские семьи и мор на их стада, я могу продлить жизнь тех,
кто будет служить той же цели, уничтожая своих ближних. Умри Алиса из Бауэра
зимой, юный Рутвин не погиб бы прошлой весной от любви к ней. Когда пронеслась
весть, что рыжий разбойник Уэстбернфлет на смертном одре, никто и не думал гнать
скот под охрану крепостных (лен. Мои снадобья, мое искусство вернули его к
жизни. А сейчас разве кто-нибудь осмелится оставить стадо на пастбище без
присмотра или ляжет спать, не спустив собаку?
- Не спорю, - молвил в ответ Эрнсклиф, - излечив разбойника, вы не оказали
большого благодеяния людям. Но, в противовес этому, возьмем моего друга Хобби,
честного Хобби из Хейфута. Прошлой зимой ваше искусство излечило его от
лихорадки, которая едва не стоила ему жизни.
- Так думают в своем невежестве простые смертные, - сказал карлик со
злорадной усмешкой, - и они говорят так по глупости. Тебе случалось когда-нибудь
видеть котенка прирученной людьми дикой кошки?
Какой он игривый, какой ласковый... Но попробуй пустить его вместе с
куропатками, ягнятами или утками - моментально проснется его врожденная
кровожадность, жажда хватать, рвать на части, грызть и пожирать.
- Таков инстинкт любого зверя, - возразил Эрнсклиф. - Но какое это имеет
отношение к Хобби?
- Это как бы образ его характера. Это копия с него, - пояснил отшельник. В
настоящий момент он похож на ручное, безвредное домашнее животное, потому что
ему не представляется случая проявить свои врожденные наклонности. Но вот
прозвучит боевая труба, молодой гончий пес почует запах крови - и он станет не
менее свирепым, чем самые дикие из его предков на границе, которые когда-то
сжигали дома беззащитных поселян. Ты не сможешь отрицать, что даже сейчас он
часто подбивает тебя на кровавую месть за зло, причиненное тебе в детстве.
Эрнсклиф вздрогнул, но отшельник, казалось, не заметил этого и продолжал:
- Боевая труба зазвучит, молодой пес будет лакать горячую кровь; тогда я
посмеюсь и скажу: "Для этого я и спас тебя! "
После короткого молчания он продолжал:
- Вот для чего я лечу людей; моя цель - увеличить число страданий на земле
и даже в этой пустыне сыграть свою роль в жизненной трагедии. Лежи ты на
смертном одре - я из сострадания, быть может, пошлю тебе чашу с ядом.
- Премного обязан, Элши! Я не премину обратиться к вам в надежде обрести
утешение с вашей помощью.
- Не обольщай себя надеждой, - отвечал отшельник, - что я наверняка
уступлю мимолетному чувству жалости. Зачем мне избавлять глупца, способного
столь хорошо переносить все тяготы жизни, от горя, на которое его обрекают
собственные стремления и людская подлость? Зачем мне играть роль великодушного
индейца и вышибать томагавком мозги несчастного пленника, лишив тем самым
трехдневного развлечения своих соплеменников в тот самый миг, когда костры уже
горят, щипцы накалились, котлы кипят, ножи наточены и все готово для того, чтобы
терзать, жечь, поджаривать и резать несчастную жертву?
- Вы нарисовали страшную картину жизни, Элши, но она меня не пугает, -
возразил Эрнсклиф. - В одном смысле наш земной удел - терпеть и страдать, но в
другом - действовать и наслаждаться. После дня трудов наступает вечер покоя;
даже терпеливое смирение находит награду в сознании выполненного долга.
- Я с презрением отвергаю эту рабскую, скотскую философию! - воскликнул
карлик, и его глаза загорелись безумным огнем. - Я отвергаю ее, потому что она
пригодна разве только для животных, удел которых - погибнуть. Но хватит; я не
стану больше попусту тратить с тобой речей.
Он поспешно поднялся, но, прежде чем войти в хижину, добавил с большой
убежденностью:
- Чтобы ты не думал больше, что мои так называемые благодеяния проистекают
из глупого и холопского чувства, называемого любовью к ближнему, знай, что
найдись на свете человек, который разбил бы в моем сердце самую дорогую надежду,
вырвал у меня сердце и расплавил мой мозг, превратив его в вулкан, то и тогда,
будь его жизнь и благосостояние в моих руках, я бы не стал уничтожать его,
подобно этому хрупкому черепку (он схватил стоявшую перед ним глиняную кружку) -
вот так! (Он с яростью швырнул кружку о стену.) Нет! (Он говорил теперь более
спокойно, но с огромной горечью.) Я бы избаловал его богатством и властью, чтобы
возбудить в нем самые низменные страсти и помочь осуществить его подлые замыслы;
он смог бы без всякой помехи предаваться пороку и совершать злодеяния; он
находился бы в центре водоворота, который беспрестанно кипел и бурлил, суля
гибель всякому приблизившемуся к нему кораблю; подобно землетрясению, он
сотрясал бы самую почву, на которой стоит, и превращал бы всех живущих окрест в
жалких, никому не нужных отщепенцев вроде меня!
С этими словами несчастный стремглав бросился в хижину, яростно захлопнул
за собой дверь, и тут же один за другим задвинул два засова, как будто опасался,
как бы к нему не вторгся кто-нибудь из ненавистной ему породы людей, доводивших
его до безумия. Эрнсклиф покинул пустошь со смешанным чувством ужаса и жалости,
размышляя о том, какие странные и трагические обстоятельства могли привести в
столь тяжелое душевное состояние человека, чья речь выдавала в нем происхождение
и образование, не свойственные простолюдину. Его удивляло также, какое множество
достоверных сведений, касающихся личной жизни и наклонностей своих соседей, знал
этот человек, так недолго проживший в здешних местах и ведущий столь замкнутый
образ жизни.
"При его поразительной осведомленности, - рассуждал Эрнсклиф сам с собой,
- при его образе жизни, нескладной внешности и столь ярко выраженных
человеконенавистнических взглядах нисколько не удивительно, что в народе
считают, будто он знается с дьяволом".
* Глава V
Весна не минет и скалы холодной,
Что стынет средь бесплодных горных круч.
Лишайник оживет и мох воскреснет
В рисе апрельской и в сиянье мая, -
Так сердце хладное растает вновь
От женских слез иль девичьей улыбки.
Бомонт
С приближением лета погода становилась все теплее, и отшельник все чаще
выходил посидеть на широком плоском камне перед своим домом. И вот однажды около
полудня по пустоши, на довольно большом расстоянии от его хижины, пронеслась
кавалькада джентльменов и леди на конях с богатой сбруей и в сопровождении
многочисленной свиты слуг. Тут были и собаки, и соколы и запасные лошади. Воздух
то и дело оглашался возгласами охотников и звуками охотничьих рогов. При виде
столь веселого сборища отшельник хотел было скрыться в своем жилище, как вдруг к
хижине подскакали три молодые леди со своими слугами. Всадницы отделились от
остальных и сделали круг, чтобы удовлетворить свое любопытство и посмотреть на
Мудреца с Маклстоунской пустоши.
При виде столь необычного и безобразного существа одна из молодых женщин
вскрикнула и закрыла лицо руками. Вторая истерически хихикнула, пытаясь этим
скрыть охвативший ее ужас, и обратилась к отшельнику с просьбой предсказать ей
будущее.
Как бы извиняясь за несдержанность своих подруг, вперед выступила третья.
Она, бесспорно, превосходила всех и красотой, и одеждой, и убранством своего
коня.
- Мы сбились с тропы на болоте, а наши спутники далеко опередили нас, -
сказала она. - Когда мы заметили вас на пороге этой хижины, отец, мы повернули
сюда, чтобы...
- Молчи! - прервал ее карлик. - Так молода - и уже так лжива! И ты сама
знаешь, что явилась сюда насладиться сознанием своей молодости, богатства и
красоты: оно доставляет особое удовольствие при виде старости, нищеты и
уродства. Но чего можно ожидать от дочери твоего отца? О, как ты непохожа на
свою мать!
- Так вы знаете моих родителей! А меня вы знаете?
- Знаю. Правда, наяву я вижу тебя впервые. Но я видел тебя во сне.
- Во сне?
- Да, во сне, Изабелла Вир. Когда я бодрствую, мои мысли меньше всего
заняты тобой или твоими родными.
- Когда вы бодрствуете, сэр, - сказала одна из подруг мисс Вир как бы в
насмешку серьезным тоном, - ваши мысли, несомненно, шествуют тропою мудрости.
Глупость имеет возможность посещать вас только во сне.
- Зато тобой, - возразил карлик с раздражением, которого трудно было
ожидать от философски настроенного отшельника, - глупость владеет безраздельно и
во сне и наяву.
- Господи помилуй, - сказала та, - да он сущий прорицатель!
- Это так же верно, - продолжал отшельник, - как то, что ты женщина.
Женщина! Вернее сказать - дама, знатная дама. Ты попросила предсказать твое
будущее. Все просто в твоей судьбе: твоя жизнь - это непрерывная погоня за
удовлетворением нелепых прихотей, сменяющих одна другую и тут же забываемых,
погоня, которая началась с первыми твоими младенческими шагами и кончится, лишь
когда ты состаришься и будешь ковылять на костылях. Любовь и прочие глупости
юных лет пришли теперь на смену игрушкам и детским забавам, а в старости
появятся карты и кости. Весной бабочки порхают по цветам, летом появляются
колючки чертополоха, а осенью и зимой остаются увядшие листья - все достигнуто,
все надоело, все позади. Отойди, теперь ты знаешь свою судьбу.
- Но ведь все достигнуто, - возразила, смеясь, молодая женщина, которая
приходилась мисс Вир кузиной, - это уже кое-что, а, Нэнси?
И она повернулась к девушке, которая первой подошла к карлику:
- А ты не хочешь спросить о своем будущем?
- Ни за что на свете, - отвечала та, робко попятившись, - для меня
достаточно того, что я услышала о тебе.
- Ну что ж, - сказала мисс Айлдертон, протягивая карлику деньги, - тогда я
заплачу за свое гадание. Принцесса в долгу перед своим оракулом.
- Правда не продается и не покупается, - промолвил предсказатель, с
презрительным и мрачным видом отталкивая награду.
- Ну что ж, мистер Элшендер, - сказала молодая женщина, - тогда я оставлю
эти деньги себе. Они мне пригодятся в погоне за удовлетворением моих прихотей.
- Еще как пригодятся, - отвечал циник, - без денег мало кому удается
удовлетворять свои прихоти; хуже того: без денег легко пасть жертвой чужих
прихотей. Постой!
Последний возглас относился к мисс Вир, которая повернулась, чтобы
последовать за своими отъехавшими спутницами.
- Мне нужно тебе еще кое-что сказать. У тебя есть то, что любой из твоих
подруг хотелось бы иметь - если не на самом деле, то хотя бы в глазах
окружающих: красота, богатство, талант, положение в обществе.
- Простите меня, отец, но мои подруги ждут меня. А что до ваших лестных
слов и предсказаний, то они меня ничуть не трогают.
- Постой, - продолжал карлик, схватив лошадь за повод. - Я не ярмарочная
гадалка и тем более не льстец. Всем благам, данным тебе судьбою, всем без
исключения, противостоит в равных долях зло: неразделенная любовь, отвергнутая
дружба, заточение в монастыре или ненавистное супружество. Даже я, ненавидя все
человечество, не могу пожелать тебе большего зла, чем то, которое предопределено
тебе в жизни.
- Если это так, отец, то теперь, пока я еще благоденствую, дайте мне
возможность совершить поступок, который явится самым лучшим утешением во всех
моих бедах. Вы стары и бедны. Случись с вами какое-нибудь несчастье, ваше жилище
так далеко от людей, что никто не придет вам на помощь. Многое в вашем образе
жизни вызывает подозрения у простонародья. Эти подозрения могут легко перейти в
насилие. Дайте мне возможность думать, что я облегчила судьбу хотя бы одного
человека на земле. Примите от меня посильную помощь. Сделайте это ради меня,
если не ради себя самого. Тогда, если меня и постигнут предсказанные вами, может
быть так верно, беды, я смогу думать, что более счастливые годы моей жизни не
были прожиты совсем зря.
Старик заговорил прерывающимся от волнения голосом, почти не обращаясь к
молодой леди.
- Да, таким образом ты и должна мыслить и говорить, если человек когдалибо
вообще говорит то, что думает. Но этого никогда не бывает - нет, нет.
Увы! Слова и мысли не могут быть едиными. И все же подожди минутку, не
уходи, пока я не вернусь.
Он прошел в свой маленький садик и вернулся с полураспустившейся розой в
руках.
- Впервые за все эти годы ты заставила меня уронить слезу. В знак моей
благодарности за это доброе дело возьми эту самую простую розу. Сохрани ее и
никогда не расставайся с ней. Приди ко мне, когда будешь в беде. Покажи эту розу
или хотя бы лепесток от нее - пусть даже он будет таким же иссохшим, как мое
сердце. И тогда, как бы я ни гневался на мерзкий и ненавистный мне мир, цветок
пробудит лучшие чувства в моей груди и новые надежды в твоей. Но не вздумай
присылать ко мне кого-нибудь! - воскликнул он, впадая в свою обычную
мизантропию. - Никаких посредников! Приходи сама - тогда то сердце и та дверь,
которые закрыты для всякого другого, откроются перед тобой и перед твоим горем.
А теперь - удались!
Он отпустил повод, и девушка поехала прочь, вы-. разив свою благодарность
этому странному существу. в той мере, в какой позволило ей это сделать удивление
перед необычностью его речей. Она то и дело оглядывалась на карлика, который
стоял возле своего жилища, пока всадница, пересекая пустошь по направлению к
отцовскому замку Эллисло, не скрылась за холмом.
Между тем подруги перебрасывались шутками с мисс Вир по поводу необычайной
встречи со знаменитым мудрецом.
- Нашей Изабелле счастье сопутствует и дома и на охоте! Ее сокол на лету
бьет тетерева, а ее глаза насмерть ранят кавалеров. Что же остается ее
родственницам и бедным подругам? Ничего! Даже кудесник не смог избежать ее чар!
Сжалься над нами, дорогая Изабелла! Умерь силу своего обаяния. Или по крайней
мере открой торговлю и продай нам те чары, которые не нужны тебе самой!
- Можешь взять их все по самой сходной цене, - отвечала мисс Вир, - и
кудесника в придачу.
- Нет, пусть кудесник достанется Нэнси, - сказала мисс Айлдертон, - он
восполнит то, чего ей недостает: она ведь у нас совсем непохожа на колдунью.
- Боже мой, сестрица, - отозвалась юная мисс Айлдертон, - на что мне это
чудовище! Я глянула на него один раз и тут же закрыла глаза. И хоть я крепко
зажмурилась, он так и стоит передо мною, как живой.
- Значит, ты плохо зажмурилась, Нэнси, - сказала ее сестра. - А жаль: надо
уметь закрывать глаза на недостатки людей. Это особенно важно при выборе
поклонника. Придется мне, видно, взять мудреца себе. Я посажу его в японский
ларец своей матушки и буду всем показывать. Пусть видят, что Шотландия может
произвести на свет урода в человеческом облике в десять тысяч раз более
безобразного, чем фарфоровые чудовища, которые увековечивают богатое воображение
пекинских и кантонских мастеров.
- Судьба этого бедняка, - сказала мисс Вир, - наводит на столь грустные
мысли, что я не могу, как. обычно, разделить твое веселье, Люси. Как ему жить в
этом безлюдном краю, вдали от всякого жилья, если у него нет средств к
существованию. А если ему кто-то и помогает, то одно лишь подозрение, что у него
есть деньги, может подвергнуть его опасности быть ограбленным и убитым кемнибудь
из наших. разбойных соседей.
- Но ты забываешь, что его считают колдуном, - сказала Нэнси Айлдертон.
- Даже если потусторонние силы ему изменят, - вставила ее сестра, - ему
достаточно воспользоваться своим природным уродством. Ведь стоит ему на виду у
своих врагов высунуть в окно или дверь свою огромную башку и повернуть к ним
свое сверхъестественно безобразное лицо, и ни один, даже самый смелый грабитель
не решится подойти к нему. Ах, как мне бы хотелось заполучить эту голову Горгоны
хотя бы на полчасика!
- Зачем, Люси? - спросила мисс Вир.
- О, я бы напугала и выгнала из замка этого мрачного, чопорного и
спесивого сэра Фредерика Лэнгли, которого обожает твой папаша и которого ты сама
терпеть не можешь. Уверяю вас, я всю жизнь буду благодарна нашему колдуну только
за то, что он избавил нас на полчаса от общества этого человека: не задумай мы
посетить Элши, мы и не подумали бы отколоться от остальных.
- А как бы ты отнеслась к тому, - сказала мисс Вир вполголоса, чтобы ее не
услышала младшая сестра, ехавшая впереди по узкой тропинке, - как бы ты
отнеслась к тому, милая Люси, если бы тебе, допустим, предложили терпеть; его
общество всю жизнь?
- Как бы я к этому отнеслась? Я бы трижды ответила: нет, нет и еще раз
нет, и каждый раз все громче и, громче, пока меня не услышали бы даже в
Карлайле.
- А сэр Фредерик все равно скажет, что девятнадцать "нет" равны половине
"да".
- Ну, это зависит исключительно от того, как эти "нет" были сказаны, -
отвечала мисс Люси. - Будь уверена, я бы отказала ему так, что не осталось бы ни
тени надежды.
- А если бы твой отец, - продолжала мисс Вир, - сказал тебе: "Выходи за
него или..."?
- Я бы приняла любые формы этого "или", даже будь мой отец еще более
жесток, чем все злые отцы из старинных романов.
- Даже если он стал бы тебя стращать теткой-аббатисой и монастырем?
- А я бы ему пригрозила зятем-протестантом и еще радовалась бы, что
веление совести дает мне возможность пойти наперекор его воле. А сейчас, пока
Нэнси нас не слышит, вот что я хочу тебе сказать. Ты будешь права перед богом и
людьми, если воспротивишься всеми доступными тебе средствами этому нелепому
браку. Он самодовольный, честолюбивый и скрытный человек и к тому же заговорщик.
Всем известны его жадность и жестокость. Он плохой сын и плохой брат. Он черств
и бездушен даже по отношению к своим родным. Изабелла, я бы скорее умерла, чем
вышла за него.
- Смотри, чтобы мой отец как-нибудь не услышал, какие ты мне даешь советы,
- сказала мисс Вир, - иначе, дорогая Люси, не бывать тебе больше в замке
Эллнсло.
- Я была бы только рада никогда больше не переступать его порог, -
отвечала ее подруга, - если б только и ты навсегда его покинула и нашла себе
лучшего защитника, чем тот, кто назначен тебе природой. О, если б мой бедный
отец был, как прежде, здоров! С какой готовностью он принял и укрыл бы тебя на
то время, пока ты не избавишься от этих нелепых домогательств.
- Я молю бога о том же, дорогая Люси, - отвечала Изабелла, - но боюсь, что
теперь, когда здоровье твоего отца так пошатнулось, он не сможет дать отпор всем
тем попыткам, которые немедленно будут предприняты, чтобы вернуть несчастную
беглянку.
- Боюсь, что так, - отвечала мисс Айлдертон, - но все-таки мы обсудим все
это и что-нибудь придумаем. По всей видимости, твой отец и его гости цели" ком
поглощены каким-то таинственным заговором.
Недаром в замок приносят какие-то письма, приезжают и таинственно исчезают
какие-то незнакомцы., Недаром там собирают и чистят оружие, и повсюду царит
суета, а все мужчины ходят мрачными и озабоченными. Так вот, если положение
станет опасным, мы всегда сможем устроить наш собственный маленький заговор.
Пусть джентльмены не думают, что заговоры - это только их дело. У нас есть
сообщник, которому я спокойно доверюсь, - Не Нэнси ли это?
- Что ты? Нэнси - порядочная девушка и очень к тебе привязана, но
заговорщица из нее никудышная - вроде Рено или других мелких заговорщиков из
"Спасенной Венеции". Нет, нет, у нас есть свой Джафир или Пьер - если этот
персонаж тебе больше по душе... Я вот знаю, что упоминание о нем будет тебе
приятно, но как-то не решаюсь назвать его, так как боюсь тебя раздосадовать. А
сама ты не догадываешься, кто это? В его имени сочетаются два слова:
"орел" и "скала", - но не английское слово "орел", а нечто похожее на его
шотландский вариант.
- Уж не на молодого ли Эрнсклифа ты намекаешь? - зардевшись, воскликнула
мисс Вир.
- На кого же еще мне намекать? - отвечала Люси. - Не секрет, что Джафиров
и Пьеров у нас раз-два и обчелся, а всяких Рено и Бедамаров хоть отбавляй.
- Что за нелепости ты говоришь, Люси! Пьесы да романы совсем вскружили
тебе голову. Ты же знаешь, что я никогда не выйду замуж без согласия отца, и
отец никогда не согласится на мой брак с человеком, о котором ты говоришь. А
потом, кроме твоих сумасбродных предположений и догадок, мы ничего толком не
знаем о намерениях Эрнсклифа, и вдобавок ко всему эта роковая ссора...
- В которой был убит его отец, - подхватила Люси. - Но ведь это было так
давно! И к тому же, я надеюсь, миновало время кровавых междоусобиц, когда вражда
между двумя семьями переходила от отца к сыну, подобно испанской игре в шахматы,
и каждое новое поколение совершало одно-два убийства только для того, чтобы не
дать вражде угаснуть. Нынче мы вносимся к ссорам точно так же, как к платьям:
примеряем их и изнашиваем до того, что от них ничего не остается. Так что думать
о распрях наших отцов столь же глупо, как надевать доставшиеся нам от них в
наследство штаны или камзолы.
- Ты рассуждаешь слишком легкомысленно, Люси, - отвечала мисс Вир.
- Нисколько. Рассуди сама. Ведь никто никогда не считал, что именно твой
отец нанес этот смертельный удар, хотя он и участвовал в схватке. Кроме того, в
прежние времена после взаимной резни кланы порой совсем были не прочь
породниться. Так что рука какой-нибудь дочери или сестры часто становилась
залогом их примирения. Ты вот смеешься над моим пристрастием к романтическим
историям, а я все равно считаю, что ты больше чем кто-нибудь другой
заслуживаешь, чтобы тебя и твои переживания описали в каком-нибудь романе. И я
уверена, что проницательный читатель сразу бы понял, что любовь между тобой и
Эрнсклифов предопределена именно вследствие того препятствия, которое ты
считаешь непреодолимым.
- Но времена романтических любовных историй прошли. Ныне царит печальная
действительность, ибо вот перед нами замок Эллисло.
- И вот перед нами сэр Фредерик Лэнгли, который ждет у ворот замка, чтобы
помочь дамам сойти с лошадей. Для меня он омерзительнее всякой жабы.
Назло ему я отдам лошадь старому конюху Хорсингтону.
Говоря это, молодая женщина пустила лошадь вперед галопом и, с легким
кивком проехав мимо сэра Фредерика Лэнгли, готовившегося было взять ее коня под
уздцы, спрыгнула прямо в объятия старого конюха. Изабелла охотно сделала бы то
же самое, но не посмела: рядом стоял ее отец, и его обычно суровое лицо
помрачнело от неудовольствия, так что ей волей-неволей пришлось принять
ухаживания ненавистного ей поклонника.
* Глава VI
Пусть никто не называет нас, телохранителей ночи, дневными грабителями,
пусть зовут нас лесничими Дианы, рыцарями мрака, любимцами луны.
"Генрих IV", ч. I
Остаток дня, который ознаменовался встречей с молодыми женщинами,
отшельник провел в своем садике. Вечером он снова вышел посидеть на любимом
камне. Солнце, заходившее за холмистую гряду облаков, отбрасывало мрачные
отблески на пустошь и окрашивало в темный пурпур силуэты поросших вереском гор,
которые окружали эту пустынную местность.
Карлик сидел, наблюдая за сгущавшимися и наплывавшими друг на друга
массами облаков. В зловещих лучах заходившего светила, падавших на его одинокую
и неуклюжую фигуру, его можно было принять за злого духа надвигающейся грозы или
гнома, вызванного из недр земных содроганием почвы, возвещавшим об ее
приближении. Пока он сидел и разглядывал хмурое грозовое небо, к нему быстро
подъехал всадник. Он остановил коня - как бы для того, чтобы дать ему немного
отдышаться, - и поклонился отшельнику с дерзким и в то же время как бы смущенным
видом.
Всадник был высокий, худой человек, жилистый и костлявый, но, по всей
видимости, чрезвычайно сильный физически. Чувствовалось, что он всю жизнь
занимался ратными трудами, которые не дают полнеть и в то же время закаляют и
укрепляют мускулы. Его загорелое и веснушчатое лицо с острыми чертами и зловещим
выражением говорило о сочетании властности, дерзости и изворотливости в нраве
его обладателя, причем каждое из названных качеств по очереди брало верх над
всеми остальными. Рыжеватые волосы и брови, из-под которых смотрели
пронизывающим взглядом серые глаза, завершали малопривлекательный облик
незнакомца.
При нем была пара седельных пистолетов в кобуре, еще одну пару он заткнул
за пояс, хотя и старался скрыть их, застегнув свой камзол. На нем был ржавый
стальной шлем, куртка из буйволовой кожи старинного покроя и перчатки. Правая
перчатка была покрыта маленькими стальными пластинками и напоминала старинную
латную рукавицу. Длинный палаш завершал его вооружение.
- Итак, - сказал карлик, - грабеж и убийство снова восседают в седле.
- Да, да, Элши, - отвечал бандит. - твое лекарское искусство помогло мне
снова сесть на моего гнедого.
- И забыты все обещания исправиться, которые ты давал во время болезни, -
продолжал Элшендер.
- Отброшены за ненадобностью, заодно с целебным питьем и размоченными
сухарями, - заявил бывший больной, нимало не смутившись. - Помнишь, Элши, эти
строчки, ведь ты хорошо знаком с их автором?
Коли черт здоров, то на кой ему черт врачи?
А коль болен черт, он и черта просит: лечи!
- Что верно, то верно, - сказал отшельник. - Скорее отучишь волка от
сырого мяса или ворона от падали, чем тебя от твоего проклятого ремесла.
- А что ты от меня хочешь? Это же у меня врожденное - в крови. Недаром все
мужчины из рода Уэстбернф
...Закладка в соц.сетях
