Жанр: Классика
Тихий Дон
...енькие полчаса,
пока выкармливали лошадей на коновязях овсом, перекидывались короткими
фразами.
- Погано тут, ребяты!
- Мочи нету!
- А вахмистр - вот сука-то! Копыты коню промывать заставляет.
- Теперя дома блины трескают, масленая...
- Девку бы зараз пошшупал, эх!
- Я, братушки, ноне во сне видал, будто косим мы с батей сено в лугу, а
миру кругом высыпало, как ромашки за гумнами, - говорил, сияя ласковыми
телячьими глазами, смирный Прохор Зыков. - Косим мы это, трава так и
полегает... Ажник дух во мне играет!..
Жена теперича скажет: "Что-то мой Миколушка делает?"
- Ого-го-го! Она, брат, небось, со свекром в голопузика играет.
- Ну, уж ты...
- Да ни в жисть не стерпит любая баба, чтоб без мужа на стороне не
хлебнуть.
- Об чем вы горюете? Кубыть, корчажка с молоком, приедем со службы - и
нам достанется.
На всю сотню весельчак и похабник, бессовестный и нагловатый Егорка
Жарков встревал в разговор, подмигивая и грязно улыбаясь:
- Дело известное: твой батя снохе не спустит. Кобелина добрый. Так же
вот было раз... - Он играл глазами, оглядывая слушателей. - Повадился один
такой-то к снохе, покою не дает, а муж мешается. Он ить что придумал?
Ночью вышел на баз и растворил нарошно ворота, скотина вся и ходит по
базу. Он и говорит сыну: "Ты, такой-сакой, чего ж так дверцы прикрывал?
Гля: скотина вся вышла, поди загони!" Он-то думал, дескать, сын выйдет, а
он тем часом к снохе прилабунится, а сын заленился. "Поди, - шепчет жене,
- загони". Энта и пошла. Вот он лежит, слухает, а отец сполз с пригрубка и
на коленях к кровати гребется. Сын-то, не будь дурак, скалку взял с лавки
и ждет. Вот это отец подполз к кровати и только рукой лапнул, а сын его
скалом кы-ы-ык потянет через лысину. "Тпрусь, шумит, проклятый! Повадился
дерюжку жевать!.." А у них телок в куренях ночевал и все подойдет, да и
жует одежду. Сын-то навроде как на телка, а сам батяню резанул и лежит,
помалкивает... Старик-то дополз до пригрубка, лежит, шишку обминает, а она
взыграла с гусиное яйцо. Вот лежал, лежал и говорит: "Иван, а Иван?" -
"Чего ты, батя?" - "Ты кого ж это вдарил?" - "Да телка", - говорит. А
старик ему со слезьми: "Какой же, грит, из тебя, к чертовой матери, хозяин
будет, ежели ты так скотину бьешь?"
- А здоров ты брехать.
- На цепь тебя, рябого.
- Что за базар? Разойдись! - орал вахмистр, подходя, и казаки
расходились к лошадям, посмеиваясь и перебрасываясь шутками. После чая
выходили на строевые занятия. Урядники выколачивали домашнюю закваску.
- Пузо-то подбери, эй ты, требуха свиная!
- Равнение, на-пра-во, ша-агом...
- Взвод, стой!
- Арш!
- Эй, левофланговый, как стоишь, мать твою?..
Господа офицеры стояли в стороне и, наблюдая, как гоняют по широкому
задворью казаков, курили, иногда вмешиваясь в распоряжения урядников.
Глядя на вылощенных, подтянутых офицеров в нарядных бледно-серых
шинелях и красиво подогнанных мундирах, Григорий чувствовал между собой и
ими неперелазную невидимую стену; там аккуратно пульсировала своя, не
по-казачьи нарядная, иная жизнь, без грязи, без вшей, без страха перед
вахмистрами, частенько употреблявшими зубобой.
На Григория, да и на всех молодых казаков, тяжкое впечатление произвел
случай, происшедший на третий день после приезда в имение. Учились в
конном строю; лошадь Прохора Зыкова, парня с телячье-ласковыми глазами,
которому часто снились сны о далекой, манившей его станице, норовистая и
взгальная, при проездке лягнула вахмистерского коня. Удар был не силен и
слегка лишь просек кожу на стегне левой ноги. Вахмистр наотмашь хлестнул
Прохора плетью по лицу, наезжая на него конем, крикнул:
- Ты чего глядишь?.. Чего глядишь? Я тебе, с-с-сукиному сыну! Ты у меня
продневалишь суток трое...
Сотенный командир, что-то приказывавший взводному офицеру, видел эту
сценку и отвернулся, теребя темляк шашки, скучающе и длинно зевая. Прохор
рукавом шинели вытер со вздувшейся щеки полосу проступившей крови,
задрожал губами.
Выравнивая в строю лошадь, Григорий глядел на офицеров, но те
разговаривали, словно ничего не случилось. Суток пять спустя Григорий на
водопое уронил в колодец цебарку, вахмистр налетел на него коршуном, занес
руку.
- Не трожь!.. - глухо кинул Григорий, глядя в рябившую под срубом воду.
- Что? Лезь, гад, вынимай! Морду искровеню!..
- Выну, а ты не трожь! - не поднимая головы, медленно растягивал слова
Григорий.
Если б у колодца были казаки - по-иному обошлось бы дело: вахмистр,
несомненно, избил бы Григория, но коноводы были у ограды и не могли
слышать разговора. Вахмистр, подступая к Григорию, оглядывался на них,
хрипел, выкатывая хищные, обессмысленные гневом глаза:
- Ты мне что? Ты как гутаришь с начальством?
- Ты, Семен Егоров, не насыпайся!
- Грозишь?.. Да я тебя в мокрое!..
- Вот что, - Григорий оторвал от сруба голову, - ежели когда ты вдаришь
меня - все одно убью! Понял?
Вахмистр изумленно зевал квадратным сазаньим ртом, не находил ответа.
Момент для расправы был упущен. Посеревшее, известкового цвета лицо
Григория не сулило ничего доброго, и вахмистр растерялся. Он пошел от
колодца, оскользаясь по грязи, взметанной у желоба, по которому сливали
воду в долбленые корыта, и, уже отойдя, сказал, обернувшись, размахивая
кулаком, как кувалдой:
- Сотенному доложу! Вот я сотенному отрапортую!
Но сотенному почему-то так и не сказал, а на Григория недели две гнал
гонку, придирался к каждой пустяковине, вне очереди посылал в караулы и
избегал встречаться глазами.
Нудный, однообразный распорядок дня выматывал живое. До вечера, пока
трубач не проиграет зорю, мотались на занятиях в пешем и конном строю,
убирали, чистили и выкармливали на коновязях лошадей, зубрили
бестолковщину "словесности" и лишь в десять часов, после проверки и
назначения на караулы, становились на молитву, и вахмистр, обводя
построенную шеренгу круглыми оловяшками глаз, заводил отроду сиповатым
голосом "Отче наш".
С утра начиналась та же волынка, и шли дни разные и в то же время
похожие, как близнецы.
На все имение, кроме старой жены управляющего, была одна женщина, на
которую засматривалась вся сотня, не исключая и офицеров, - молоденькая,
смазливая горничная управляющего - полька Франя. Она часто бегала из дома
в кухню, где властвовал старый безбровый повар.
Сотня, разбитая на марширующие взводы, со вздохами и подмигиванием
следила за шелестом серой Франиной юбки. Чувствуя на себе постоянные
взгляды казаков и офицеров, Франя словно обмаслилась в потоках похоти,
излучаемых тремястами глаз, и, вызывающе подрагивая бедрами, рысила из
дома в кухню, из кухни в дом, улыбаясь взводам поочередно, господам
офицерам в отдельности. Ее внимания добивались все, но, по слухам,
преуспевал лишь курчавый и густо волосатый сотник.
Уже перед весной случилось это. В этот день Григорий дневалил на
конюшне. Он чаще бывал в одном конце конюшни, где не ладили офицерские
кони, попавшие в общество кобылы. Был обеденный перерыв. Григорий только
что отходил плетью белоногого есаульского коня и заглянул в станок к
своему Гнедому. Конь мокро хрустел сеном, косил на хозяина розовый глаз,
поджимая заднюю, ушибленную на рубке ногу. Поправляя на нем недоуздок,
Григорий услышал топот и приглушенный крик в темном углу конюшни. Он пошел
мимо станков, слегка изумленный необычным шумом. Глаза ему залепила вязкая
темнота, неожиданно хлынувшая в проход. Хлопнула дверь конюшни, и чей-то
сдержанный голос шепотом крикнул:
- Скорей, ребята!
Григорий прибавил шагу.
- Кто такой?
На него наткнулся ощупью пробиравшийся к дверям урядник Попов.
- Ты, Григорий? - шепнул он, лапая плечи Григория.
- Погоди. Что тут такое?..
Урядник подребезжал виноватым смешком, схватил Григория за рукав:
- Тут... Постой, куда ты?
Григорий вырвал руку, распахнул дверь. На обезлюдевшем дворе ходила
пестрая, с подрезанным хвостом курица и, не зная того, что назавтра
помышляет повар приготовить из нее суп пану управляющему, походя копалась
в навозе и клохтала в раздумье, где бы положить яйцо.
Свет, плеснувшийся Григорию в глаза, на секунду ослепил его, Григорий
заслонил глаза ладонью и повернулся, заслышав усилившийся шум в темном
углу конюшни. Касаясь рукой стенки, пошел туда; на стенке и на яслях
против дверей выплясывал солнечный зайчик. Григорий шел, хмурясь от света,
обжегшего зрачки. Ему навстречу попался Жарков - балагур. Он шел, на ходу
застегивая ширинку спадавших шаровар, мотая головой.
- Ты чего?.. Что вы тут?..
- Иди скорей! - шепнул Жарков, дыша в лицо Григорию свонявшимся запахом
грязного рта, - там... там чудо!.. Франю там затянули ребята...
Расстелили... - Жарков хахакнул и, обрезав смех, глухо стукнулся спиной о
рубленую стену конюшни, откинутый Григорием. Григорий бежал на шум возни,
в расширенных, освоившихся с темнотой глазах его белел страх. В углу, там,
где лежали попоны, густо толпились казаки - весь первый взвод. Григорий,
молча раскидывая казаков, протискался вперед. На полу, бессовестно и
страшно раскидав белевшие в темноте ноги, не шевелясь, лежала Франя, с
головой укутанная попонами, в юбке, разорванной и взбитой выше груди. Один
из казаков, не глядя на товарищей, криво улыбаясь, отошел к стене, уступая
место очередному. Григорий рванулся назад и побежал к дверям.
- Ва-а-ахмистр!..
Его догнали у самых дверей, валя назад, зажали ему ладонью рот.
Григорий от ворота до края разорвал на одном гимнастерку, успел ударить
другого ногой в живот, но его подмяли, так же, как Фране, замотали голову
попоной, связали руки и молча, чтобы не узнал по голосу, понесли и кинули
в порожние ясли. Давясь вонючей шерстью попоны, Григорий пробовал кричать,
бил ногами в перегородку. Он слышал перешепоты там, в углу, скрип дверей,
пропускавших входивших и уходивших казаков. Минут через двадцать его
развязали. На выходе стояли вахмистр и двое казаков из другого взвода.
- Ты помалкивай! - сказал вахмистр, часто мигая и глядя вбок.
- Дуру не трепи, а то... ухи отрежем, - улыбнулся Дубок - казак чужого
взвода.
Григорий видел, как двое подняли серый сверток - Франю (у нее, выпирая
под юбкой острыми углами, неподвижно висели ноги) и, взобравшись на ясли,
выкинули в пролом стены, где отдиралась плохо прибитая пластина. Стена
выходила в сад. Над каждым станком коптилось вверху грязное крохотное
окошко. Казаки застучали, взбираясь на перегородки, чтобы посмотреть, что
будет делать упавшая у пролома Франя; некоторые спеша выходили из конюшни.
Звериное любопытство толкнуло и Григория. Уцепившись за перекладину, он
подтянулся на руках к окошку и, найдя ногами опору, заглянул вниз. Десятки
глаз глядели из прокопченных окошек на лежавшую под стеной. Она лежала на
спине, ножницами сводя и разводя ноги, скребла пальцами талый у стены
снежок. Лица ее Григорий не видел, но слышал затаенный сап казаков,
торчавших у окошек, и хруст, приятный и мягкий, сена.
Она лежала долго, потом встала на четвереньки. У нее дрожали,
подламываясь, руки. Григорий ясно видел это. Качаясь, поднялась на ноги и,
растрепанная, чужая и незнакомая, обвела окошки долгим-долгим взглядом.
И пошла, цепляясь одной рукой за кустики жимолости, другой опираясь о
стену и отталкиваясь...
Григорий прыгнул с перегородки, растирая ладонью горло; он задыхался.
У дверей ему кто-то, он даже не помнил кто, деловито и ясно сказал:
- Вякнешь кому - истинный Христос, убьем! Ну?
На занятиях взводный офицер, увидев оторванную пуговицу на шинели
Григория, спросил:
- Кто тебя тягал? Это еще что за мода?
Григорий глянул на кружок, вдавленный в сукне оторванной пуговицей;
пронизанный воспоминанием, в первый раз за длинный отрезок времени
чуть-чуть не заплакал.
III
Над степью - желтый солнечный зной. Желтой пылью дымятся нескошенные
вызревшие заливы пшеницы. К частям косилки не притронуться рукой. Вверх не
поднять головы. Иссиня-желтая наволока неба накалена жаром. Там, где
кончается пшеница, - шафранная цветень донника.
Хутор скочевал в степь. Косили жито. Выматывали в косилках лошадей,
задыхались в духоте, в пряной пыли, в хрипе, в жаре... Ветер, наплывавший
от Дона редкими волнами, подбирал полы пыли; марью, как чадрой, кутал
колючее солнце.
Петро, метавший с косилки, выпил с утра половину двухведерной баклаги.
Пил теплую противную воду, и через минуту ссыхалось во рту, мокли рубаха и
портки, текло с лица, шкварился в ушах немолчный трельчатый звон, репьем
застревало в горле слово. Дарья, укутав платком лицо, расстегнув прореху
рубашки, копнила. В ложбинке меж побуревших грудей копился серый зернистый
пот. Лошадей, запряженных в косилку, гоняла Наталья. У нее свекловицей
рдели опаленные щеки, глаза слезились. Пантелей Прокофьевич ходил по
рядам, как искупанный. Мокрая, непросыхающая рубаха жгла тело. Казалось,
что не борода стекает у него с лица на грудь, а черная растаявшая колесная
мазь.
- Взмылился, Прокофич? - крикнул с воза, проезжая мимо, Христоня.
- Мокро! - Прокофьевич махнул рукой и захромал, растирая подолом рубахи
скопившуюся на животе влагу.
- Петро, - крикнула Дарья, - ох, кончай!
- Погоди, загон проедем.
- Перегодим жару. Я брошу!
Наталья остановила лошадей, задыхаясь, будто она тянула косилку, а не
лошади. К ним шла Дарья, медленно переставляла по жнивью черные, потертые
чириками ноги.
- Петюшка, тут ить пруд недалеко.
- Ну, уж недалеко, версты три!
- Искупаться бы.
- Покель дойдешь оттель... - вздохнула Наталья.
- И черт-те чего идтить. Коней выпрягем, и верхи!
Петро опасливо поглядел на отца, вершившего копну, махнул рукой:
- Выпрягайте, бабы!
Дарья отцепила постромки и лихо вскочила на кобылу. Наталья, ежа в
улыбке растрескавшиеся губы, подвела коня к косилке, примащивалась сесть с
косилочного стула.
- Давай ногу, - услужил Петро, подсаживая ее.
Поехали. Дарья с оголенными коленями и сбитым на затылок платком
поскакала вперед. Она по-казацки сидела на лошади, и Петро не утерпел,
чтобы не крикнуть ей вслед:
- Эй гляди, потрешь!
- Небось! - отмахнулась Дарья.
Пересекая летник, Петро глянул влево. Далеко по серой спине шляха от
хутора быстро двигался меняющий очертания пыльный комок.
- Верхи какой-то бегет. - Петро сощурился.
- Шибко! Ты гля, как пылит! - удивилась Наталья.
- Что бы такое? Дашка! - крикнул Петро рысившей впереди жене. - Погоди,
вон конного поглядим.
Комочек упал в лощину, выбрался оттуда увеличенный до размеров муравья.
Сквозь пыль просвечивала фигура верхового. Минут через пять стало видно
отчетливей. Петро всматривался, положив на поля соломенной рабочей шляпы
грязную ладонь.
- Так недолго и лошадь запалить, наметом идет.
Он, нахмурившись, снял с полей шляпы руку, некое смятение коснулось его
лица и застыло на развилке приподнятых бровей.
Теперь уже ясно виден был верховой. Он шел броским наметом, левой рукой
придерживал фуражку, в правой вяло вился запыленный красный флажок.
Он проскакал мимо съехавшего со шляха Петра так близко, что слышен был
гулкий хрип коня, вдыхавшего в легкие раскаленный воздух, крикнул, оскалив
квадратный серо-каменный рот:
- Сполох!
На след, оставленный в пыли подковой его коня, упала желтоватая пена.
Петро проводил глазами конного. Одно осталось у него в памяти: тяжкий хрип
полузагнанного коня и, когда глянул вслед ему, - мокрый, отливающий
стальным блеском круп.
Не осознав еще окончательно подступившего несчастья, Петро тупо оглядел
трепещущую в пыли пену, степь, сползающую к хутору волнистым скатом. Со
всех концов по желтым скошенным кулигам хлеба скакали к хутору казаки. По
степи, до самого желтеющего в дымчатой непрогляди бугра, вздували комочки
пыли всадники, а там, где, выбравшись на шлях, скакали они толпою, тянулся
к хутору серый хвостище пыли. Казаки, числившиеся на военной службе,
бросали работу, выпрягали из косилок лошадей, мчались в хутор. Петро
видел, как Христоня выпряг из арбы своего гвардейца-коня и ударился
наметом, раскорячивая длинные ноги, оглядываясь на Петра.
- Что же это? - охнула Наталья, испуганно пялясь на Петра, и взгляд ее
- взгляд зайца под прицелом - встряхнул Петра.
Он подскакал к стану; прыгнув на ходу с лошади, натянул скинутые в
разгаре работы шаровары и, махнув отцу рукой, растаял в таком же облачке
пыли, как и те, что серыми текучими веснушками расцветили истлевавшую в
зное степь.
На площади серая густела толпа. В рядах - лошади, казачья справа,
мундиры с разными номерами погонов. На голову выше армейцев-казаков, как
гуси голландские среди мелкорослой домашней птицы, похаживали в голубых
фуражках атаманцы.
Кабак закрыт. Военный пристав хмур и озабочен. У плетней по улицам -
празднично одетые бабы. Одно слово в разноликой толпе: "мобилизация".
Пьяные, разгоряченные лица. Тревога передается лошадям - визг и драка,
гневное ржанье. Над площадью - низко повисшая пыль, на площади - порожние
бутылки казенки, бумажки дешевых конфет.
Петро вел в поводу заседланного коня. Около ограды здоровенный черный
атаманец, застегивая необъятные синие шаровары, щерит рот в белозубой
улыбке, возле него серенькой перепелкой чечекает низкорослая казачка -
жена ли, любушка ли.
- Я тебе за эту курву чертей всыплю! - обещает казачка.
Она пьяна, в распатлаченных космах - подсолнуховая лузга, развязаны
концы расписного полушалка. Атаманец, затягивая пояс, приседает,
улыбается: под морщеным морем шаровар годовалый телок пройдет - не
зацепится.
- Не наскакивай, Машка.
- Кобель проклятый! Бабник!
- Ну так что ж?
- Гляделки твои бесстыжие!
А рядом вахмистр в рыжей оправе бороды спорит с батарейцем:
- Ничего не будет! Постоим сутки - и восвояси.
- А ну как война?
- Тю, мил друг! Супротив нас какая держава на ногах устоит?
Рядом бессвязно скачущий разговор; немолодой красивый казак горячится:
- Нам до них дела нету. Они пущай воюют, а у нас хлеба не убратые!
- Это беда-а-а! Гля, миру согнали, а ить ноне день - год кормит.
- Потравят копны скотиной.
- У нас уж ячмень зачали косить.
- Астрицкого царя, стал быть, стукнули?
- Наследника.
- Станишник, какого полка?
- Эй, односум, забогател, мать твою черт!
- Га, Стешка, ты откель?
- Атаман гутарил, дескать, на всякий случай согнали.
- Ну, казацтво, держися!
- Ишо б годок погодить им, вышел бы я из третьей очереди.
- А ты, дед, зачем? Аль не отломал службу?
- Как зачнут народ крошить - и до дедов доберутся.
- Монопольку закрыли!
- Эх, ты, свистюля! У Марфутки хучь бочонок можно купить.
Комиссия начала осмотр. В правление трое казаков провели пьяного
окровавленного казака. Откидываясь назад, он рвал на себе рубаху,
закатывая калмыцкие глаза, хрипел:
- Я их, мужиков, в крровь! Знай донского казака!
Кругом, сторонясь, одобрительно посмеивались, сочувствовали:
- Крой их!
- За что его сбатовали?
- Мужика какого-то изватлал!
- Их следовает!
- Мы им ишо врежем.
- Я, браток, в тысячу девятьсот пятом годе на усмирении был. То-то
смеху!
- Война будет - нас опять на усмиренья будут гонять.
- Будя! Пущай вольных нанимают. Полиция пущай, а нам, кубыть, и
совестно.
У прилавка моховского магазина - давка, толкотня. К хозяевам пристал
подвыпивший Томилин Иван. Его увещевал, разводя руками, сам Сергей
Платонович: компаньон его Емельян Константинович Цаца пятился к дверям.
- Ну, цто это такое... Цестное слово, это бесцинство! Мальцик, сбегай к
атаману!
Томилин, вытирая о шаровары потные ладони, грудью пер на нахмуренного
Сергея Платоновича:
- Прижал с векселем, гад, а теперя робеешь? То-то! И морду побью, ищи с
меня! Заграбил наши казацкие права. Эх ты, сучье вымя! Гад!
Хуторской атаман лил масло радостных слов толпившимся вокруг него
казакам:
- Война? Нет, не будет. Их благородие военный пристав говорили, что это
для наглядности. Могете быть спокойными.
- Добришша! Как возвернусь домой, зараз же на поля.
- Да ить дело стоит!
- Скажи на милость, что начальство думает? У меня ить более ста десятин
посеву.
- Тимошка! Перекажи нашим, мол, завтра вернемся.
- Никак, афишку читают? Айда туда.
Площадь гомонила допоздна.
Через четыре дня красные составы увозили казаков с полками и батареями
к русско-австрийской границе.
Война...
В приклетях у кормушек - конский сап и смачный запах навоза. В вагонах
- те же разговоры, песни, чаще всего:
Всколыхнулся, взволновался
Православный тихий Дон.
И послушно отозвался
На призыв монарха он.
На станциях - любопытствующе-благоговейные взгляды, щупающие казачий
лампас на шароварах; лица, еще не смывшие рабочего густого загара.
Война!..
Газеты, захлебывающиеся воем...
На станциях казачьим эшелонам женщины махали платочками, улыбались,
бросали папиросы и сладости. Лишь под Воронежем в вагон, где парился с
остальными тридцатью казаками Петро Мелехов, заглянул пьяненький старичок
железнодорожник, спросил, поводя тоненьким носиком:
- Едете?
- Садись с нами, дед, - за всех ответил один.
- Милая ты моя... говядинка! - И долго укоризненно качал головой.
В последних числах июня полк выступил на маневры. По распоряжению штаба
дивизии полк походным порядком прошел до города Ровно. В окрестностях его
развертывались две пехотные дивизии и части конной. Четвертая сотня стала
постоем в деревне Владиславке.
Недели через две, когда сотня, измученная длительным маневрированием,
расположилась в местечке Заборонь, из штаба полка прискакал сотенный
командир, подъесаул Полковников. Григорий с казаками своего взвода
отлеживался в палатке. Он видел, как по узкому руслу улицы на взмыленном
коне проскакал подъесаул.
Во дворе зашевелились казаки.
- Либо опять выступать? - высказал предположение Прохор Зыков и
выжидающе прислушался.
Взводный урядник воткнул в подкладку фуражки иглу (он зашивал
прохудившиеся шаровары).
- Не иначе, выступать.
- Не дадут и отдохнуть, черти!
- Вахмистр гутарил, что бригадный командир наедет.
"Та-та-та - три-три-та-ти-та!.." - кинул трубач тревогу.
Казаки повскакали.
- Куда кисет запропастил? - заметался Прохор.
- Се-е-длать!
- Пропади он, твой кисет! - на бегу крикнул Григорий.
Во двор вбежал вахмистр. Придерживая рукой шашку, затрусил к коновязям.
Лошадей оседлали в положенный по уставу срок. Григорий рвал приколы
палатки; ему успел шепнуть урядник:
- Война, парень!
- Брешешь?
- И во тебе бог, вахмистр сообчил!
Сорвали палатки. На улице строилась сотня.
Командир сотни на разгоряченном коне вертелся перед строем.
- Взводными колоннами!.. - повис над рядами его зычный голос.
Зацокотали копыта лошадей. Сотня на рысях вышла из местечка на тракт.
От деревни Кустень переменным аллюром шли к полустанку первая и пятая
сотни.
День спустя полк выгрузился на станции Вербы в тридцати пяти верста-х
от границы. За станционными березками занималась заря. Погожее обещалось
быть утро. На путях погромыхивал паровоз. Блестели отлакированные росой
рельсы. По подмостям, храпя, сходили из вагонов лошади. За водокачкой -
перекличка голосов, басовитая команда.
Казаки четвертой сотни в поводу выводили лошадей за переезд. В
сиреневой рыхлой темноте вязкие плавали голоса. Мутно синели лица, контуры
лошадей рассасывались в невиди.
- Какая сотня?
- А ты чей такой приблудился?
- Я тебе дам, подлец! Как с офицером раз-го-вари-вашь?
- Виноват, ваше благородие!.. Обознался.
- Проезжай, проезжай!
- Чего разлопоушился-то? Паровоз вон идет, двигай.
- Вахмистр, где у тебя третий взвод?
- Со-оотня-а, подтянись!
А в колонне тихо, вполголоса:
- Подтянулись, едрена-матрена, две ночи не спамши.
- Семка, дай потянуть, с вечеру не курил.
- Жеребца потяни...
- Чембур перегрыз, дьяволюка.
- А мой на передок расковался.
Четвертой сотне перегородила дорогу свернувшая в сторону другая сотня.
В синеватой белеси неба четко вырезались, как нарисованные тушью,
силуэты всадников. Шли по четыре в ряд. Колыхались пики, похожие на
оголенные подсолнечные будылья. Изредка звякнет стремя, скрипнет седло.
- Эй, братушки, вы куда ж это?
- К куме на крестины.
- Га-га-га-га!
- Молчать! Что за разговоры!
Прохор Зыков, ладонью обнимая окованную луку седла, всматривался в лицо
Григория, говорил шепотом:
- Ты, Мелехов, не робеешь?
- А чего робеть-то?..
- Как же, ныне, может, в бой пойдем.
- И пущай.
- А я вот робею, - сознался Прохор и нервно перебирал пальцами
скользкие от росы поводья. - Всею ночь в вагоне не спал: нету сну, хучь
убей.
Голова сотни качнулась и поползла, движение передалось третьему взводу,
мерно пошли лошади, колыхнулись и поплыли притороченные к ногам пики.
Пустив поводья, Григорий дремал. Ему казалось: не конь упруго
переступает передними ногами, покачивая его в седле, а он сам идет куда-то
по теплой черной дороге, и идти необычайно легко, подмывающе радостно.
Прохор что-то говорил над ухом, голос его мешался с хрустом седла,
копытным стуком, не нарушая обволакивающей бездумной дремы.
Шли по проселку. Баюкающая звенела в ушах тишина. Вдоль дороги дымились
в росе вызревшие овсы. Кони тянулись к низким метелкам, вырывая из рук
казаков поводья. Ласковый свет заползал Григорию под набухшие от
бессонницы веки; Григорий поднимал голову и слышал все тот же
однообразный, как скрип арбы, голос Прохора.
Пробудил его внезапно приплывший из-за далекого овсяного поля густой
п
...Закладка в соц.сетях
