Жанр: Классика
Помпадур и помпадурши
...-юнкер Монс пришел! - сказала она и
чуть-чуть не отправилась на тот свет от страха.
Старик-князь тоже принял его благосклонно и даже почтил наставлением.
- В наше время, молодой человек, - сказал он, - когда назначали на
такие посты, то назначаемые преимущественно старались о соединении
общества и потом уж вникали в дела...
- Я, князь, постараюсь.
- Я вами доволен, молодой человек, но не могу не сказать: прежде всего
вы должны выбрать себе правителя канцелярии. Я помню: покойник Марк
Константиныч никогда бумаг не читал, но у него был правитель канцелярии:
une celebrite! [знаменитость!] Вся губерния знала его comme un coquin
fieffe [как отъявленного жулика], но дела шли отлично!
На семиозерский мир назначение Козелкова подействовало каким-то
ошеломляющим образом. Чиновники спрашивали себя, кто этот Козелков, и
могли дать ответ, что это Козелков, Дмитрий Павлыч, - и больше ничего. Два
советника казенной палаты чуть не поссорились между собою, рассуждая о
том, будет ли Козелков дерзок на язык или же будет "мягко стлать, да
жестко спать". Наконец, однако ж, губернский прокурор получил из
Петербурга письмо, в котором писалось, что едет, дескать, к вам "Козелков
- малый удивления достойный"! Прокурор до того разозлился на своего
корреспондента за такое непростительно неясное определение, что тут же
разорвал его письмо в клочки.
Но, в сущности, корреспондент был прав, ибо Козелков был именно "малый
удивления достойный" - и ничего больше.
Тот, кто знал Козелкова в Петербурге, Козелкова, с мучительным
беспокойством размышлявшего о том, что Дюссо во всякую минуту жизни может
прекратить ему кредит, - тот, конечно, изумился бы, встретивши его в
Семнозерске на первых порах административной его деятельности. Во-первых,
там никто не называл его ни Митей, ни Митенькой, ни Козликом, ни
Козленком, а звали все вашеством, и только немногие аристократы позволяли
себе употреблять в разговоре его имя и отчество; во-вторых, в его
наружности появилась сановитость и какая-то глянцевитая непроходимость;
в-третьих, в голове его завелось целое гнездо принципов.
Тем не менее первое знакомство его с семиозерской публикой произвело на
последнюю самое благоприятное впечатление. Один почтенный старец выразился
об нем, что он "достолюбезный сын церкви"; жена губернского предводителя
сказала: "Ничего, он очень мил, но, кажется, слишком серьезен";
вице-губернатор промычал что-то невнятное; градской голова удивился, что
он "в таких младых летах, а подит-кось!" Один губернский прокурор, как
человек желчный, отозвался: "А что это наш Дмитрий-то Павлыч как будто на
Митьку похож!" Одним словом, все, за исключением прокурора, нашли, что это
молодой администратор вникательный и, кажется, с направлением.
С своей стороны, Митенька делал все, чтобы очаровать семиозерских
сановников и расположить общественное мнение в свою пользу. Он с каждым
губернским тузом побеседовал отдельно, каждого расспросил о подробностях
вверенной ему части и каждому любезно присовокупил, что он должен еще
учиться и очень счастлив, что нашел таких опытных и достойных
руководителей.
Разумеется, дело началось с губернского предводителя, и, надо сказать
правду, это было дело самое щекотливое. Предводитель был малый суровый и
бесцеремонный и на всех вообще "сатрапов" смотрел безразлично, то есть как
на лиц, мешавших дворянству развиваться беспрепятственно. Он постоянно был
в контре со всеми губернаторами; некоторых из них он называл "фофанами",
других "прощелыгами", всех вообще - "государевыми писарями". В особенности
же негодовал он в тех случаях, когда ему, по делам службы, приходилось
являться и вообще оказывать некоторую подчиненную аттенцию.
- Нет, да вы сообразите, - говорил он, выходя из себя, - каково мне,
государеву дворянину, да к государеву писцу являться!
И когда ему замечали, что все эти лица точно такие же дворяне, как и он
сам, он неизменно показывал в ответ фигу и приговаривал:
- Чтоб дворянин пошел продавать себя за двугривенный - да это боже
упаси! Значит, вы, сударь, не знаете, что русский дворянин служит своему
государю даром, что дворянское, сударь, дело - не кляузничать, а служить,
что писаря, сударь, конечно, необходимы, однако и у меня в депутатском
собрании, пожалуй, найдутся писаря, да дворянами-то их, кукиш с маслом,
кто же назовет?
Повторяю: это был малый суровый и несообразительный. Но за эту-то
несообразительность он и держался несколько трехлетий сряду на своем
посту, потому что мы, русские, очень охотно смешиваем это качество с
твердостью характера и неподкупностью убеждения. Митенька знал это
качество и, признаться, немножко-таки потрухивал.
- Я надеюсь, Платон Иваныч, что вы не оставите меня вашими советами, -
начал он.
- Рад-с. Только у нас, вашество, такая чепуха идет, что никак этого
дела переменить нельзя... В губернском правлении, в строительной комиссии
- просто денной грабеж!
- Тсс... так вы полагаете?
- Ничего я не полагаю, а наверное говорю, что в губернском правлении
денной грабеж. Мне что? я в чужие дела не вмешиваюсь, а сказать - всегда
скажу!
- Какая же причина, однако ж?
- А та и причина, что до вашества у нас на этом месте сряду десять
фофанов сидело... ну, и насидели!
Митеньку несколько покоробило.
- Я всем говорил правду, - продолжал предводитель, - и вам буду правду
говорить! Хотите меня слушать - слушайте! не хотите - мне что за дело!
- Я, Платон Иваныч, приехал сюда учиться...
- Ну, уж где нам ученых учить!
- Нет, уверяю вас! Я очень счастлив, что нахожу такого опытного и
достойного руководителя!
- Очень рад-с, очень рад-с! Милости просим ко мне хлеба-соли откушать.
- Благодарю вас. Повторяю вам, что я счастлив, я совершенно счастлив,
встречая такого опытного и достойного руководителя!
Таким образом, дело сошло с рук благополучно. С остальными тузами и
чиновниками оно пошло еще легче. Вице-губернатора Митенька принял вместе с
прочими членами губернского правления. Все обладали темно-оливковыми
физиономиями, напоминавшими собой лики, изображаемые на старинных образах.
Принимая их, Митенька имел вид довольно строгий, потому что ему предстояло
сделать внушение.
- Господа! правда ли, что до сведения моего дошло, будто вы ссоритесь
между собою? - спросил он совершенно серьезно.
Члены злобно взглянули друг на друга.
- Мы не ссоримся, а по делам диспуты имеем! - выступил вперед старший
советник Штановский.
- Вот изволите, вашество, видеть! - подстрекнул и в то же время
сфискалил вице-губернатор.
- Господин Штановский! ваша речь впереди! - заметил Митенька, слегка
возвышая голос, - господа! я желаю, чтоб у меня этих диспутов не было!
- Во втором томе свода законов, статья... - заикнулся было Штановский.
- Господин Штановский! я имел честь заметить вам, что ваша речь
впереди! Господа! Я уверен, что имея такого опытного и достойного
руководителя, как Садок Сосфенович (пожатие руки вице-губернатору), вы
ничего не придумаете лучшего, как следовать его советам! Ну-с, а теперь
поговорим собственно о делах. В каком, например, положении у вас недоимки?
- Тысящ с пьятьсот, а може, и поболе буде, - отозвался на этот вопрос
советник Валяй-Бурляй.
- Вот он всегда так, вашество, отвечает! - опять сфискалил
вице-губернатор и, обращаясь к Валяй-Бурляю, прибавил: - А вы скажите,
сколько поболе-то будет?
- Самы кажыты!
- Господин Валяй-Бурляй! извините меня, но я должен сказать, что вы
совсем не так говорите с своим прямым начальником, как следует говорить
подчиненному! Господа! обращаю ваше внимание на недоимку и в виду этого
предмета убеждаю прекратить ваши раздоры! Недоимка - это, так сказать,
государственный нерв... надеюсь, что мне больше не придется вам это
повторять.
Митенька простился и пожелал остаться наедине с вице-губернатором. Но
когда советники были уже у дверей, он что-то вспомнил.
- Господин Мерзопупиос! - сказал он, клича третьего советника, - не
знаю, правда ли, что до сведения моего дошло, будто бы здесь собственность
совершенно не уважается?
Мерзопупиос вильнул всем телом.
- Собственность есть священнейшее из прав человека! - продолжал Митя, -
и взыскания по бесспорным обязательствам...
Митенька запнулся, потому что вспомнил, что сам не заплатил еще своего
долга Дюссо.
- Я надеюсь, что вы не заставите меня повторять это, - продолжал он и
взглядом отпустил Мерзопупиоса.
Я не буду описывать дальнейших представлений. У управляющего палатой
государственных имуществ Митенька спросил, в каком состоянии находится
скотоводство в губернии, у председателя казенной палаты - до какой цифры
простирается питейный доход, и т.д. Всем вообще сказал, что очень рад
найти в них достойных и опытных руководителей.
Не могу умолчать и об разговоре с губернским полковником. Впустивши его
в кабинет, Митенька даже счел за надобное притворить за ним дверь
поплотнее и вообще, кажется, предположил себе всласть отвести душу беседой
с этим сановником.
- Что вы скажете, полковник, насчет здешнего образа мыслей? - спросил
он, значительно понизивши голос.
- Образ мыслей здесь самый, вашество, благонамеренный, - отвечал
полковник, - и если б только начальство уважило мое ходатайство о высылке
отставного поручика Шишкина, то смело могу сказать...
- Кто этот Шишкин? - прервал Митенька, несколько встревожившись.
- Отставной поручик-с. Вы не можете вообразить себе, вашество, что это
за ужаснейший человек! Намеднись, можете себе представить, ухитрился
пролезть под водою в женскую купальню!
- И много там дам было?
- В самый, вашество, раз попал! И представьте, вашество, что говорит в
свое оправдание: "Я, говорит, с купчихой Берендеевой хотел свидание
иметь!" - "Да разве вам нет, сударь, других мест для свиданий? разве вы
простолюдин какой-нибудь, что не можете благородным манером свидание
получить?"
- Однако у него губа не дура, у этого Шишкина.
- Просто, вашество, весь женский пол целую неделю в смятении был.
- Гм... об этом нужно подумать! Ну, а политического ничего нет?
- Политического, вашество, решительно ничего в нашей губернии нет.
- А молодые люди есть?
- Есть, вашество, но это именно прекраснейшие молодые люди, из которых
со временем образуются прекраснейшие сановники.
- Что читают?
- "Московские ведомости", вашество, но и то - как бы сказать? - одно
литературное прибавление, а не политику (*42).
Собеседники на минуту смолкли.
- Знаете ли что? - первый прервал молчание Митенька, - я думаю
преимущественно обратить внимание на общественную безопасность... а?
- Конечно, вашество, это самая главная вещь в губернии. Вот если б,
вашество, Шишкина...
- Потому что - вы меня понимаете? - если общественная безопасность
обеспечена, то, значит, и собственность ограждена, и всяким удовольствиям
мирные граждане могут предаваться с полною непринужденностью...
- Уж на что же лучше! Только бы, вашество, Шишкина... право, вашество,
это не человек, а зараза!
- Об Шишкине, полковник, не заботьтесь. Я ручаюсь вам, что сделаю из
него полезного члена общества! А еще я полагаю посмотреть здешний гостиный
двор и установить равновесие между спросом и предложением!
Полковник потупился, потому что не понимал.
- Я вижу, что это для вас ново. "Спрос" - это вообще... требование
товара; "предложение" - это... это предложение товара же. Понимаете?
Теперь, значит, если спрос велик, а предложение слабо, то цена на товар
возвышается, и бедные от этого страдают...
- Это, вашество, будет для города такая польза... такое, можно сказать,
благодеяние...
- Я хочу, чтоб у меня каждый мог иметь все, что ему нужно, за самую
умеренную цену! - продолжал Митенька и даже сам выпучил глаза, вспомнив,
что почти такую же штуку вымолвил в свое время Генрих IV (*43).
Собеседники опять смолкли, потому что полковник окончательно раскис.
- Ну-с, очень рад; очень счастлив, что нахожу такого опытного и
достойного руководителя, - заключил Митенька и расстался с полковником.
В это же утро Митенька посетил острог; ел там щи с говядиной и
гречневую кашу с маслом, выпил кружку квасу и велел покурить в коридоре.
Затем посетил городскую больницу, ел габер-суп, молочную кашицу и велел
покурить в палатах.
- А thea chinensis [китайский чай] частенько прописываете? - любезно
спросил он ординатора, который следовал за ним как тень.
Ординатор понял шутку и улыбнулся.
- Нет, кроме шуток, - прибавил Митенька, - я нахожу, что здесь хоть
куда! Только, пожалуйста, курите почаще! Я особенно об этом прошу!
Затем, так как уж более не с кем было беседовать и нечего осматривать,
то Митенька отправился домой и вплоть до обеда размышлял о том, какого
рода произвел он впечатление и не уронил ли как-нибудь своего достоинства.
Оказалось, по поверке, что он, несмотря на свою неопытность, действовал в
этом случае отнюдь не хуже, как и все вообще подобные ему помпадуры:
Чебылкины, Зубатовы, Слабомысловы, Бенескриптовы и Фютяевы (*44).
Митенька очень хорошо запомнил совет Оболдуй-Тараканова, заповедавшего
ему прежде всего обратить внимание на соединение общества. Совет этот
отлично гармонировал с его собственными сибаритскими наклонностями (genre
Oeil de Boeuf) [в стиле "Бычьего Глаза"]. "Что такое общество?" - задал он
себе вопрос и тотчас без запинки отвечал, что общество составляют les
dames et les messieurs. "Что нужно, чтобы общество жило в единении?" -
нужно удалить от него такие мысли, которые могут служить поводом для
раздоров и пререканий. Вот Мерзопупиос и Штановский засели там в своей
мурье и грызутся, разбирая по косточкам вопрос о подсудности, - это
понятно, потому что они именно ничего, кроме этой мурьи, и не видят; но
общество должно жить не так, оно должно иметь идеи легкие. Les messieurs
et les dames обязаны забывать обо всем, кроме взаимных друг к другу
отношений. Поэтому города, в которых господствует легкое поведение,
процветают и отличаются веселостью; города же, в которых les messieurs
вносят служебные свои дрязги даже в частную жизнь, отличаются унынием, и
les dames, вследствие того, приобретают там скверную привычку ложиться
спать вместе с курами.
Во время утренних своих слоняний с визитами по Семиозерску Митенька,
как знаток по части клубнички, не мог не заметить, что город обладает в
изобилии самыми разнообразными "charmants minois" [очаровательными
мордочками], которые, однако ж, вследствие неряшества и домоседства,
кажутся заспанными и даже словно беременными. В домах он заметил какой-то
странный, почти необъяснимый запах ("Черт его знает! словно детьми или
морскими травами пахнет!") и чуть-чуть было не распорядился, чтоб
покурили. "А все это оттого, что мастера нет, который вдохнул бы душу в
эти хорошенькие материалы... нет! надо их подтянуть!"
Эта идея до того ему понравилась, что он решился провести ее во что бы
то ни стало и для достижения цели действовать преимущественно на дам. Для
начала, обед у губернского предводителя представлял прекраснейший случай.
Там можно было побеседовать и о spectacles de societe [любительских
спектаклях] и о лотерее-аллегри, этих двух неизменных и неотразимых
административных средствах сближения общества.
В этих видах он отправился на обед несколько пораньше ("кстати уж и за
предводительшей приударить!" - подумал он), но оказалось, что на этот раз
весь губернский люд словно сговорился и собрался ранее обыкновенного.
Оставалось покориться.
Предводительша, пикантная брюнетка, взглянула на него довольно
пронзительно и указала место подле себя. Кругом тоже сидели дамы, в числе
которых было несколько действительно хорошеньких.
- Да избавьте вы нас, Дмитрий Павлыч, ради бога, от этого разбойника
Мухоярова, который заодно с губернским правлением по дорогам грабит! -
совершенно некстати забасил хозяин.
- Pardon, cher Платон Иваныч, позвольте мне на этот раз не слушать вас!
Я, конечно, сделаю все, что вам угодно будет мне приказать, но здесь я
исключительно в распоряжении дам, - отвечал Митенька, очень грациозно
поматывая головкой.
Дамы просияли и инстинктивно оправили свои платья.
- Бывают у вас здесь спектакли? - обратился Митенька к хозяйке.
- Да... зимою приезжают какие-то актеры, но мы их никогда не видим, -
отвечала хозяйка и опять взглянула на Митеньку.
"Так бы я тебя и съел!" - подумал Митенька, пожирая ее глазами, но
вслух продолжал:
- Нет, я, конечно, не об городских спектаклях говорю... я говорю об так
называемых spectacles de societe...
Из дам некоторые перешепнулись, другие перемигнулись, как будто
говорили друг другу: а вот, погоди, заставит он нас всех петь водевильные
куплеты и изображать "резвящихся русалок"!
- Нет, здесь этим некому было заняться.
- Но вы, Татьяна Михайловна?
- Я?.. а почему вы предполагаете, что именно я могу этим заняться?
Митенька сконфузился; он, конечно, был в состоянии очень хорошо
объяснить, почему он так думает, но такое объяснение могло бы обидеть
прочих дам, из которых каждая, без сомнения, мнила себя царицей общества.
Поэтому он только мял в ответ губами. К счастию, на этой скользкой стезе
он был выручен вошедшим официантом, который провозгласил, что подано
кушать. Татьяна Михайловна подала Митеньке руку. Процессия двинулась.
- Давайте вашу руку, но за обедом вы мне непременно должны объяснить,
почему вы считаете, что именно я должна принять на себя устройство
спектакля? - полушепотом сказала хозяйка дорогой.
- Стоит только взглянуть на вас, чтобы... - начал Митенька и не кончил.
- А? - не то насмешливо, не то сочувственно произнесла Татьяна
Михайловна.
За столом разместились попарно, то есть мужчины вперемежку с дамами.
Излишек мужчин (преимущественно старцы, уже совсем непотребные)
сгруппировался на другом конце стола, поближе к хозяину.
- Ну-с, "чтобы"?.. - начала опять Татьяна Михайловна, очевидно,
кокетничая. Она кушала при этом суп с такою грацией, как будто играла
ложкой.
- Чтобы убедиться, что вы - единственная женщина, которая может
привлечь...
- Публику?
- Вы жестоки, Татьяна Михайловна.
- Вашество! рекомендую вам пирожки! у меня для них особенный повар
есть! в Новотроицком учился! (*45) - приглашал с другого конца хозяин
дома.
- Ем-с, Платон Иваныч; пирожки действительно бесподобны.
- Шесть лет в ученье был, - продолжал хозяин, но Митенька уже не слушал
его. Он делал всевозможные усилия, чтоб соблюсти приличие и заговорить с
своею соседкой по левую сторону, но разговор решительно не вязался, хотя и
эта соседка была тоже очень и очень увлекательная блондинка. Он спрашивал
ее, часто ли она гуляет, ездит ли по зимами Москву, но далее этого, так
сказать, полицейского допроса идти не мог. И мысли, и взоры его невольно
обращались к хорошенькой предводительше.
- Кушайте же пирожки; их шесть лет учились готовить, - насмешливо
говорила между тем хозяйка.
Митенька ободрился.
- Так вы согласны будете взять на себя труд устроить spectacle de
societe? - спросил он.
- Да, если вы будете внимательны к нашим дамам... Mesdames! Дмитрий
Павлыч просит, чтоб вы приняли участие в предполагаемом им спектакле! Но
вы и сами непременно должны принять в нем участие, - продолжала она,
обращаясь к Митеньке, - вы должны быть нашим premier amoureux... [первым
любовником]
- Да, да! непременно, непременно! - вторили дамы.
- Увы! для меня это недоступно! Печальная необходимость... мой пост...
Но я могу, если угодно, быть вашим режиссером, mesdames, и тогда - прошу
меня слушаться! потому что ведь я очень строг.
- Будто бы строги? - мимоходом заметила предводительша, взглядывая на
него исподлобья.
- Увы!.. боюсь, что нет!
- Это вы, вашество, их спектакль устроить приглашаете? - вступился
опять хозяин, - напрасно стараетесь! Эта штука у нас пробована и
перепробована!
- Mon mari va dire quelque betise [мой муж скажет сейчас какую-нибудь
глупость], - шепнула предводительша про себя, но так, что Митенька слышал.
- А что же? - спросил он предводителя.
- Да наши барыни, как соберутся, так и передерутся! - ответил хозяин,
отнюдь не церемонясь.
- Fi, mon ami [фи, мой друг], какие ты вещи говоришь! - обиделась
супруга его.
- Ну, уж извини меня, Татьяна Михайловна! а что правда, то правда!
- Какие же пиесы мы будем играть? - молвила блондинка, сидевшая по
левую сторону.
- Позвольте... я знаю, например, водевиль... он называется "Аз и
Ферт"... (*46) le litre est bizarre, mesdames [странное название,
сударыни], но пиеска, право, очень-очень миленькая! Есть в ней этакое
brio... [воодушевление]
- Я однажды в Москве у князя Сергия Борисыча "Полковника старых времен"
играла, - пискнула было вице-губернаторша, но на нее никто не обратил
внимания.
- Есть еще, вашество, пиеска: "Несчастия красавца", - откликнулся
хозяин, может быть, с намерением, а может быть, и без намерения, но
Митенька почувствовал, что его в это время словно ударило чем в спину.
- Да, и такая пиеса есть, - сказал он, - но, признаюсь, я более люблю
живые картины. Je suis pour les tableaux vivants, moi! [Что касается меня,
то я за живые картины!]
На минуту все смолкли; слышен был только стук ножей и вилок.
- Дурак родился! - сказал хозяин.
Все засмеялись.
- Но, Платон Иваныч, позвольте вам заметить, что если всегда в подобные
минуты должен непременно родиться дурак, то таким образом их должно бы
быть уж чересчур много на свете! - заметил Митенька.
- А вашество разве думали, что их мало?
Митеньке сделалось положительно неловко, потому что хозяин, очевидно,
начинал придираться.
- Mon mari est j'aloux! [Мой муж ревнует!] - шепнула опять-таки про
себя предводительша, очень мило обгладывая крылышко цыпленка.
Начали подавать шампанское. Начались поздравления и пожелания.
Предводительша мило чокнулась и сказала:
- Je desire que vous nous restiez le plus longtemps possible! [Я желаю,
чтоб вы оставались у нас как можно дольше!]
- А еще что? - процедил сквозь зубы Митенька.
- Nous verrons [увидим], - тоже процедила хозяйка.
- Вашество! извините! тоста не провозглашаю, а за здоровье ваше выпью с
удовольствием! - говорил между тем предводитель.
"Ишь ведь оболтус! и у себя-то не хочет почтения сделать!" - подумал
Митенька, припомнивший теорию предводителя о государевых писарях.
- Вот у меня письмоводитель в посреднической комиссии есть, так тот
мастер за обедами предики эти говорить, - продолжал хозяин, - вот он!
Тут только Митенька заметил, что в темном углу комнаты, около стены,
был накрыт еще стол, за которым сидели какие-то три личности. Одна из них
встала.
- Я от хлеба-соли никому не отказываю! потому - народ бедный,
оборванцы! - ораторствовал хозяин, - прикажете ему, вашество, приветствие
сказать?
- Отчего же... я с удовольствием!
- Катай, Анпетов!
- Ах, mon ami, какие у тебя выражения!
- Ну, уж, Татьяна Михайловна, не взыщи! каков есть, таков и есть! Что
правда, то правда!
Анпетов вышел к середине стола и произнес:
- Почтеннейшие госпожи и милостивые господа!
Если солнцу восходящу всякая тварь радуется и всякая птица трепещет от
живительного луча его, то значит, что в самой природе всеблагой промысел
установил такой закон, или, лучше сказать, предопределение, в силу
которого тварь обязывается о восходящем луче радоваться и трепетать, а о
заходящем - печалиться и недоумевать.
Здесь вижу я, благородные слушательницы и почтеннейшие слушатели,
собрание гостей именитых, в целом крае славных, и между ними некоего,
который именно тот восходящий солнца луч прообразует, о коем сказано. Он
еще млад, но умудрен знаниями; глава его не убелена сединами, но ум
обогащен наукой. Не дерзостный и не гордостный, но благостный и
душеприятный пришел ты к нам! дерзнем ли же мы пренебречь тем законом,
который сама природа всещедрая вложила в сердца наши? Дерзнем ли
печалиться и недоумевать в такие минуты, когда надлежит трепетать и
радоваться?
Нет, не дерзнем, но воскликнем убо: за здравие и долгоденствие его
вашества Дмитрия Павловича Козелкова! Ура!
- Благодарю вас! - отвечал Митенька и, обратившись к дамам, прибавил; -
Mais il a le don de la parole! [Но у него дар слова!]
- Приходи ужо! водки дам! - сказал хозяин.
Наконец обед кончился. Провожая свою даму в гостиную, Митенька дерзнул
даже пожать ей локоть, и хотя ему не ответили тем же, однако же и мины
неприятной не сделали. Митеньку это ободрило.
- Так судьба наших спектаклей в ваших руках? - сказал он.
- Да; я постараюсь... если Платон Иваныч позволит...
- О, мы нападем на него всем обществом! Но вы представьте себе, как это
будет приятно! Можно будет видеться... говорить!
Предводительша легонько вздохнула.
- Репетиции... трепетное мерцание лампы... - начал было фантазировать
Митенька.
- Вашество! милости просим в кабинет! господа! милости просим! -
приглашал гостеприимный хозяин.
Митенька должен был покориться печальной необходимости; но он утешался
дорогой, что первый толчок соединению общества уже дан и что, кажется,
дело это, с божьею помощью, должно пойти на лад.
Был уж девятый час вечера, когда Митенька возвращался от предводителя
домой. Дрожки его поравнялись с
...Закладка в соц.сетях
