Жанр: Классика
Господа головлевы
... сказать, что ветхость Арины Петровны даже
тревожила его. Он еще не приготовился к утрате, ничего не обдумал, не успел
сделать надлежащие выкладки: сколько было у маменьки капитала при отъезде из
Дубровина, сколько капитал этот мог приносить в год доходу, сколько она
могла из этого дохода тратить и сколько присовокупить. Словом сказать, не
проделал еще целой массы пустяков, без которых он всегда чувствовал себя
застигнутым врасплох.
"Старушка крепонька! - мечталось ему иногда, - не проживет она всего -
где прожить! В то время, как она нас отделяла, хороший у нее капитал был!
Разве сироткам чего не передала ли - да нет, и сироткам не много даст! Есть
у старушки деньги, есть!"
Но мечтания эти покуда еще не представляли ничего серьезного и
улетучивались, не задерживаясь в его мозгу. Масса обыденных пустяков и без
того была слишком громадна, чтоб увеличивать ее еще новыми, в которых
покамест не настояло насущной потребности. Порфирий Владимирыч все
откладывал да откладывал, и только после внезапной сцены проклятия
спохватился, что пора начинать.
Катастрофа наступила, впрочем, скорее, нежели он предполагал. На другой
день после отъезда Петеньки Арина Петровна уехала в Погорелку и уже не
возвращалась в Головлево. С месяц она провела в совершенном уединении, не
выходя из комнаты и редко-редко позволяя себе промолвить слово даже
с прислугою. Вставши утром, она по привычке садилась к письменному
столу, по привычке же начинала раскладывать карты, но никогда почти не
доканчивала и словно застывала на месте с вперенными в окно глазами. Что она
думала и даже думала ли об чем-нибудь - этого не разгадал бы самый
проницательный знаток сокровеннейших тайн человеческого сердца. Казалось,
она хотела что-то вспомнить, хоть, например, то, каким образом она очутилась
здесь, в этих стенах, и - не могла. Встревоженная ее молчанием, Афимьюшка
заглядывала в комнату, поправляла в кресле подушки, которыми она была
обложена, пробовала заговорить об чем-нибудь, но получала только односложные
и нетерпеливые ответы. Раза с два в течение этого времени приезжал в
Погорелку Порфирий Владимирыч, звал маменьку в Головлево, пытался распалить
ее воображение представлением об рыжичках, карасиках и прочих головлевских
соблазнах, но она только загадочно улыбалась на его предложения.
Одним утром она, по обыкновению, собралась встать с постели и не могла.
Она не ощущала никакой особенной боли, ни на что не жаловалась, а просто не
могла встать. Ее даже не встревожило это обстоятельство, как будто оно было
в порядке вещей. Вчера сидела еще у стола, была в силах бродить - нынче
лежит в постели, "неможется". Ей даже покойнее чувствовалось. Но Афимьюшка
всполошилась и, потихоньку от барыни, послала гонца к Порфирию Владимирычу.
Иудушка приехал рано утром на другой день; Арине Петровне было уж
значительно хуже. Обстоятельно расспросил он прислугу, что маменька кушала,
не позволила ли себе чего лишненького, но получил ответ, что Арина Петровна
уж с месяц почти ничего не ест, а со вчерашнего дня и вовсе отказалась от
пищи. Потужил Иудушка, помахал руками и, как добрый сын, прежде чем войти к
матери, погрелся в девичьей у печки, чтоб не охватило больную холодным
воздухом. И, кстати (у него насчет покойников какой-то дьявольский нюх был),
тут же начал распоряжаться. Расспросил насчет попа, дома ли он, чтоб, в
случае надобности, можно было сейчас же за ним послать, справился, где стоит
маменькин ящик с бумагами, заперт ли он, и, успокоившись насчет
существенного, призвал кухарку и велел приготовить обедать для себя.
- Мне немного надо! - говорил он, - курочка есть? - ну, супцу из
курочки сварите! Может быть, солонинка есть -
солонинки кусочек приготовьте! Жарковца какого-нибудь... вот я и сыт!
Арина Петровна лежала, распростершись, навзничь на постели, с раскрытым
ртом и тяжело дыша. Глаза ее смотрели широко; одна рука выбилась из-под
заячьего одеяла и застыла в воздухе. Очевидно, она прислушивалась к шороху,
который произвел приезд сына, а может быть, до нее долетали и самые
приказания, отдаваемые Иудушкой. Благодаря опущенным шторам в комнате
царствовали сумерки. Светильни догорали на дне лампадок, и слышно было, как
они трещали от прикосновения с водою. Воздух был тяжел и смраден; духота от
жарко натопленных печей, от чада, распространяемого лампадками, и от миазмов
стояла невыносимая. Порфирий Владимирыч, в валеных сапогах, словно змей,
проскользнул к постели матери; длинная и сухощавая его фигура загадочно
колебалась, охваченная сумерками. Арина Петровна следила за ним не то
испуганными, не то удивленными глазами и жалась под одеялом.
- Это я, маменька, - сказал он, - что это как вы развинтились сегодня!
ах-ах-ах! То-то мне нынче не спалось; всю ночь вот так и поталкивало: дай,
думаю, проведаю, как-то погорелковские друзья поживают! Утром сегодня встал,
сейчас это кибиточку, парочку лошадушек - и вот он-он!
Порфирий Владимирыч любезно хихикнул, но Арина Петровна не отвечала и
все больше и больше жалась под одеялом.
- Ну, бог милостив, маменька! - продолжал Иудушка, - главное, в обиду
себя не давайте! Плюньте на хворость, встаньте с постельки да пройдитесь
молодцом по комнате! вот так!
Порфирий Владимирыч встал со стула и показал, как молодцы прохаживаются
по комнате.
- Да постойте, дайте-ка я шторку подниму да посмотрю на вас! Э! да вы
молодец молодцом, голубушка! Стоит только подбодриться, да богу помолиться,
да прифрантиться - хоть сейчас на бал! Дайте-ка, вот я вам святой водицы
богоявленской привез, откушайте-ка!
Порфирий Владимирыч вынул из кармана пузырек, отыскал на столе рюмку,
налил и поднес больной. Арина Петровна сделала было движение, чтоб поднять
голову, но не могла.
- Сирот бы... - простонала она.
- Ну вот, уж и сиротки понадобились! Ах, маменька, маменька! Как это вы
вдруг... на-тко! Капельку прихворнули - и
уж духом упали! Все будет! и к сироткам эстафету пошлем, и Петьку из
Питера выпишем - все чередом сделаем! Не к спеху ведь; мы с вами еще
поживем! да еще как поживем-то! Вот лето настанет - в лес по грибы вместе
пойдем: по малину, по ягоду, по черну смородину! А не то - так в Дубровино
карасей ловить поедем! Запряжем старика савраску в длинные дроги, потихоньку
да полегоньку, трюх-трюх, сядем и поедем!
- Сирот бы...- повторила Арина Петровна тоскливо.
- Приедут и сиротки. Дайте срок - всех скличем, все приедем. Приедем да
кругом вас и обсядем. Вы будете наседка, а мы цыплятки... цып-цып-цып! Все
будет, коли вы будете паинька. А вот за это вы уж не паинька, что хворать
вздумали. Ведь вот вы что, проказница, затеяли... ах-ах-ах! чем бы другим
пример подавать, а вы вот как! Нехорошо, голубушка! ах, нехорошо!
Но как ни старался Порфирий Владимирыч и шуточками и прибауточками
подбодрить милого друга маменьку, силы ее падали с каждым часом. Послали в
город нарочного за лекарем, и так как больная продолжала тосковать и звать
сироток, то Иудушка собственноручно написал Анниньке и Любиньке письмо, в
котором сравнивал их поведение со своим, себя называл христианином, а их -
неблагодарными. Ночью лекарь приехал, но было уже поздно. Арину Петровну,
как говорится, в один день "сварило". Часу в четвертом ночи началась агония,
а в шесть часов утра Порфирий Владимирыч стоял на коленах у постели матери и
вопил:
- Маменька! друг мой! благословите!
Но Арина Петровна не слыхала. Открытые глаза ее тускло смотрели в
пространство, словно она старалась что-то понять и не понимала.
Иудушка тоже не понимал. Он не понимал, что открывавшаяся перед его
глазами могила уносила последнюю связь его с живым миром, последнее живое
существо, с которым он мог делить прах, наполнявший его. И что отныне этот
прах, не находя истока, будет накопляться в нем до тех пор, пока
окончательно не задушит его.
С обычною суетливостью окунулся он в бездну мелочей, сопровождающих
похоронный обряд. Служил панихиды, заказывал сорокоусты, толковал с попом,
шаркал ногами, переходя из комнаты в комнату, заглядывал в столовую, где
лежала покойница, крестился, воздевал глаза к небу, вставал по ночам,
неслышно подходил к двери, вслушивался в монотонное
чтение псаломщика и проч. Причем был приятно удивлен, что даже
особенных издержек для него по этому случаю не предстояло, потому что Арина
Петровна еще при жизни отложила сумму на похороны, расписав очень подробно,
сколько и куда следует употребить.
Схоронивши мать, Порфирий Владимирыч немедленно занялся приведением в
известность ее дел. Разбирая бумаги, он нашел до десяти разных завещаний (в
одном из них она называла его "непочтительным"); но все они были писаны еще
в то время, когда Арина Петровна была властною барыней, и лежали
неоформленными, в виде проектов. Поэтому Иудушка остался очень доволен, что
ему не привелось даже покривить душой, объявляя себя единственным законным
наследником оставшегося после матери имущества. Имущество это состояло из
капитала в пятнадцать тысяч рублей и из скудной движимости, в числе которой
был и знаменитый тарантас, едва не послуживший яблоком раздора между матерью
и сыном. Арина Петровна тщательно отделяла свои счеты от опекунских, так что
сразу можно было видеть, что принадлежит ей и что - сироткам. Иудушка
немедленно заявил себя где следует наследником, опечатал бумаги, относящиеся
до опеки, роздал прислуге скудный гардероб матери; тарантас и двух коров,
которые, по описи Арины Петровны, значились под рубрикой "мои", отправил в
Головлево и затем, отслуживши последнюю панихиду, отправился восвояси.
- Ждите владелиц, - говорил он людям, собравшимся в сенях, чтоб
проводить его, - приедут - милости просим! не приедут - как хотят! Я, с
своей стороны, все сделал; счеты по опеке привел в порядок, ничего не скрыл,
не утаил - все у всех на глазах делал. Капитал, который после маменьки
остался, принадлежит мне - по закону; тарантас и две коровы, которые я в
Головлево отправил, - тоже мои, по закону. Может быть, даже кой-что из моего
здесь осталось - ну, да бог с ним! сироткам и бог велел подавать! Жаль
маменьку! добрая была старушка! печная! Вот и об вас, об прислуге,
позаботилась, гардероб свой вам оставила! Ах, маменька, маменька! нехорошо
вы это, голубушка, сделали, что нас сиротами покинули! Ну, да уж если так
богу угодно, то и мы святой его воле покоряться должны! Только бы вашей душе
было хорошо, а об нас... что уж об нас думать!
За первой могилой скоро последовала и другая.
К истории сына Порфирий Владимирыч отнесся довольно загадочно. Газет он
не получал, ни с кем в переписке не состоял и потому сведений о процессе, в
котором фигурировал Петенька, ниоткуда иметь не мог. Да вряд ли он и желал
что-нибудь знать об этом предмете. Вообще это был человек, который пуще
всего сторонился от всяких тревог, который по уши погряз в тину мелочей
самого паскудного самосохранения и которого существование, вследствие этого,
нигде и ни на чем не оставило после себя следов. Таких людей довольно на
свете, и все они живут особняком, не умея и не желая к чему-нибудь
приютиться, не зная, что ожидает их в следующую минуту, и лопаясь под конец,
как лопаются дождевые пузыри. Нет у них дружеских связей, потому что для
дружества необходимо существование общих интересов; нет и деловых связей,
потому что даже в мертвом деле бюрократизма они выказывают какую-то уж
совершенно нестерпимую мертвенность. Тридцать лет сряду Порфирий Владимирыч
толкался и мелькал в департаменте; потом в одно прекрасное утро исчез - и
никто не заметил этого. Поэтому он узнал об участи, постигшей сына,
последний, когда весть об этом распространилась уже между дворовыми. Но и
тут притворился, что ничего не знает, так что когда Евпраксеюшка заикнулась
однажды упомянуть об Петеньке, то Иудушка замахал на нее руками и сказал:
- Нет, нет, нет! и не знаю, и не слыхал, и слышать не хочу! Не хочу я
его грязных дел знать!
Но наконец узнать все-таки привелось. Пришло от Петеньки письмо, в
котором он уведомлял о своем предстоящем отъезде в одну из дальних губерний
и спрашивал, будет ли папенька высылать ему содержание в новом его
положении. Весь день после этого Порфирий Владимирыч находился в видимом
недоумении, сновал из комнаты в комнату, заглядывал в образную, крестился и
охал. К вечеру, однако ж, собрался с духом и написал:
"Преступный сын Петр!
Как верный подданный, обязанный чтить законы, я не должен был бы даже
отвечать на твое письмо. Но как отец, причастный человеческим слабостям, не
могу, из чувства сострадания, отказать в благом совете детищу, ввергнувшему
себя, по собственной вине, в пучину зол. Итак, вот вкратце мое мнение по
сему предмету. Наказание, коему ты подвергся, тяжко, но вполне тобою
заслужено - такова первая и самая главная
мысль, которая отныне всегда должна тебе в твоей новой жизни
сопутствовать. А все остальные прихоти и даже воспоминания об оных ты должен
оставить, ибо в твоем положении все сие может только раздражать и побуждать
к ропоту. Ты уже вкусил от горьких плодов высокоумия, попробуй же вкусить и
от плодов смирения, тем более что ничего другого для тебя в будущем не
предстоит. Не ропщи на наказание, ибо начальство даже не наказывает тебя, но
преподает лишь средства к исправлению. Благодарить за сие и стараться
загладить содеянное - вот об чем тебе непрестанно думать надлежит, а не о
роскошном препровождении времени, коего, впрочем, я и сам, никогда не быв
под судом, не имею. Последуй же сему совету благоразумия и возродись для
новой жизни, возродись совершенно, довольствуясь тем, что начальство, по
милости своей, сочтет нужным тебе назначить. А я, с своей стороны, буду
неустанно молить подателя всех благ о ниспослании тебе твердости и смирения,
и даже в сей самый день, как пишу сии строки, был в церкви и воссылал о сем
горячие мольбы. Затем благословляю тебя на новый путь и остаюсь
негодующий, но все еще любящий отец твой
Порфирий Головлев".
Неизвестно, дошло ли до Петеньки это письмо; но не дальше как через
месяц после его отсылки Порфирий Владимирыч получил официальное уведомление,
что сын его, не доехавши до места ссылки, слег в одном из попутных городков
в больницу и умер.
Иудушка очутился один, но сгоряча все-таки еще не понял, что с этой
новой утратой он уже окончательно пущен в пространство, лицом к лицу с одним
своим пустословием. Это случилось вскоре после смерти Арины Петровны, когда
он был весь поглощен в счеты и выкладки. Он перечитывал бумаги покойной,
усчитывал всякий грош, отыскивал связь этого гроша с опекунскими грошами, не
желая, как он говорил, ни себе присвоить чужого, ни своего упустить. Среди
этой сутолоки ему даже не представлялся вопрос, для чего он все это делает и
кто воспользуется плодами его суеты? С утра до вечера корпел он за
письменным столом, критикуя распоряжения покойной и даже фантазируя, так что
за хлопотами, мало-помалу, запустил и счеты по собственному хозяйству.
И все в доме стихло. Прислуга, и прежде предпочитавшая ютиться в
людских, почти совсем обросила дом, а являясь
в господские комнаты, ходила на цыпочках и говорила шепотом.
Чувствовалось что-то выморочное и в этом доме, и в этом человеке, что-то
такое, что наводит невольный и суеверный страх. Сумеркам, которые и без того
окутывали Иудушку, предстояло сгущаться с каждым днем все больше и больше.
¶x x x§
Постом, когда спектакли прекратились, приехала в Головлево Аннинька и
объявила, что Любинька не могла ехать вместе с нею, потому что еще раньше
законтрактовалась на весь великий пост и вследствие этого отправилась в
Ромны, Изюм, Кременчуг и проч., где ей предстояло давать концерты и пропеть
весь каскадный репертуар.
В течение короткой артистической карьеры Аннинька значительно
выровнялась. Это была уже не прежняя наивная, малокровная и несколько вялая
девушка, которая в Дубровине и в Погорелке, неуклюже покачиваясь и
потихоньку попевая, ходила из комнаты в комнату, словно не зная, где найти
себе место. Нет, это была девица вполне определившаяся, с резкими и даже
развязными манерами, по первому взгляду на которую можно было без ошибки
заключить, что она за словом в карман не полезет. Наружность ее тоже
изменилась и довольно приятно поразила Порфирия Владимирыча. Перед ним
явилась рослая и статная женщина с красивым румяным лицом, с высокою, хорошо
развитою грудью, с серыми глазами навыкате и с отличнейшей пепельной косой,
которая тяжело опускалась на затылок , - женщина, которая, по-видимому,
проникнута была сознанием, что она-то и есть та самая "Прекрасная Елена", по
которой суждено вздыхать господам офицерам. Ранним утром приехала она в
Головлево и тотчас же уединилась в особенную комнату, откуда явилась в
столовую к чаю в великолепном шелковом платье, шумя треном и очень искусно
маневрируя им среди стульев. Иудушка хотя и любил своего бога паче всего, но
это не мешало ему иметь вкус к красивым, а в особенности к крупным женщинам.
Поэтому он сначала перекрестил Анниньку, потом как-то особенно отчетливо
поцеловал ее в обе щеки и при этом так странно скосил глаза на ее грудь, что
Аннинька чуть заметно улыбнулась.
Сели за чай; Аннинька подняла обе руки кверху и потянулась.
- Ах, дядя, как у вас скучно здесь! - начала она, слегка позевывая.
- Вот-на! не успела повернуться - уж и скучно показалось! А ты поживи с
нами - тогда и увидим: может, и весело покажется! - ответил Порфирий
Владимирыч, которого глаза вдруг подернулись масленым отблеском.
- Нет, неинтересно! Что у вас тут? Снег кругом, соседей нет... Полк,
кажется, у вас здесь стоит?
- И полк стоит, и соседи есть, да, признаться, меня это не интересует.
А впрочем, ежели...
Порфирий Владимирыч взглянул на нее, но не докончил, а только крякнул.
Может быть, он и с намерением остановился, хотел раззадорить ее женское
любопытство; во всяком случае, прежняя, едва заметная улыбка вновь
скользнула на ее лице. Она облокотилась на стол и довольно пристально
взглянула на Евпраксеюшку, которая, вся раскрасневшись, перетирала стаканы и
тоже исподлобья взглядывала на нее своими большими, мутными глазами.
- Это моя новая экономка... усердная! - молвил Порфирий Владимирыч.
Аннинька чуть заметно кивнула головой и потихоньку замурлыкала: ah! ah!
que j'aime... que j'aime... les mili-mili-mili-taires! - причем поясница ее
как-то сама собой вздрагивала. Воцарилось молчание, в продолжение которого
Иудушка, смиренно опустив глаза, помаленьку прихлебывал чай из стакана.
- Скука! - опять зевнула Аннинька.
- Скука да скука! заладила одно! Вот погоди, поживи... Ужо велим
саночки заложить - катайся, сколько душе угодно.
- Дядя! отчего вы в гусары не пошли?
- А оттого, мой друг, что всякому человеку свой предел от бога положен.
Одному - в гусарах служить, другому - в чиновниках быть, третьему -
торговать, четвертому...
- Ах да! четвертому, пятому, шестому... я и забыла! И все это бог
распределяет... так ведь?
- Что ж, и бог! над этим, мой друг, смеяться нечего. Ты знаешь ли, что
в Писании-то сказано: без воли божьей...
- Это насчет волоса? - знаю и это! Но вот беда: нынче все шиньоны
носят, а это, кажется, не предусмотрено! Кстати: посмотрите-ка, дядя, какая
у меня чудесная коса... Не правда ли, хороша?
Порфирий Владимирыч приблизился (почему-то на цыпочках) и подержал косу
в руке. Евпраксеюшка тоже
ах! ах! как я люблю... как я люблю вое... вое... военных! (фр.)
/с151 потянулась вперед, не выпуская из рук блюдечка с чаем, и сквозь
стиснутый в зубах сахар процедила:
- Шильон, чай?
- Нет, не шиньон, а собственные мои волосы. Я когда-нибудь их перед
вами распущу, дядя!
- Да, хороша коса, - похвалил Иудушка и как-то погано распустил при
этом губы; но потом спохватился, что, по-настоящему, от подобных соблазнов
надобно отплевываться, и присовокупил: - ах, егоза! егоза! все у тебя косы
да шлейфы на уме, а об настоящем-то, об главном-то и не догадаешься
спросить?
- Да, об бабушке... Ведь она умерла?
- Скончалась, мой друг! и как еще скончалась-то! Мирно, тихо, никто и
не слыхал! Вот уж именно непостыдная кончины живота своего удостоилась. Обо
всех вспомнила, всех благословила, призвала священника, причастилась... И
так это вдруг спокойно, так спокойно ей сделалось! Даже сама, голубушка, это
высказала: что это, говорит, как мне вдруг хорошо! И представь себе: только
что она это высказала - вдруг начала вздыхать! Вздохнула раз, другой, третий
- смотрим, ее уж и нет!
Иудушка встал, поворотился лицом к образу, сложил руки ладонями внутрь
и помолился. Даже слезы у него на глазах выступили: так хорошо он солгал! Но
Аннинька, по-видимому, была не из чувствительных. Правда, она задумалась на
минуту, но совсем по другому поводу.
- А помните, дядя, - сказала она, - как она меня с сестрой, маленьких,
кислым молоком кормила? Не в последнее время... в последнее время она
отличная была... а тогда, когда она еще богата была?
- Ну-ну, что старое поминать! Кислым молоком кормили, а вишь какую, бог
с тобой, выпоили! На могилку-то поедешь, что ли?
- Поедем, пожалуй!
- Только знаешь ли что! ты бы сначала очистилась!
- Как это... очистилась?
- Ну, все-таки... актриса... ты думаешь, бабушке это легко было? Так
прежде, чем на могилку-то ехать, обеденку бы тебе отстоять, очиститься бы!
Вот я завтра пораньше велю отслужить, а потом и с богом!
Как ни нелепо было Иудушкино предложение, но
Аннинька все-таки на минуту смешалась. Но вслед за тем она сдвинула
сердито брови и резко сказала:
- Нет, я так... я сейчас пойду!
- Не знаю, как хочешь! а мой совет такой: отстояли бы завтра обеденку,
напились бы чайку, приказали бы пару лошадушек в кибиточку заложить и
покатили бы вместе. И ты бы очистилась, и бабушкиной бы душе...
- Ах, дядя, какой вы, однако, глупенький! Бог знает, какую чепуху
несете, да еще настаиваете!
- Что? не понравилось? Ну, да уже не взыщи - я, брат, прямик! Неправды
не люблю, а правду и другим выскажу, и сам выслушаю! Хоть и не по шерстке
иногда правда, хоть и горьконько - а все ее выслушаешь! И должно выслушать,
потому что она - правда. Так-то, мой друг! Ты вот поживи-ка с нами да
по-нашему - и сама увидишь, что так-то лучше, чем с гитарой с ярмарки на
ярмарку переезжать.
- Бог знает, что вы, дядя, говорите! с гитарой!
- Ну, не с гитарой, а около того. С торбаном, что ли. Впрочем, ведь ты
меня первая обидела, глупым назвала, а мне, старику, и подавно можно правду
тебе высказать.
- Хорошо, пусть будет правда; не будем об этом говорить. Скажите,
пожалуйста, после бабушки осталось наследство?
- Как не остаться. Только законный наследник-то был налицо!
- То есть, вы... И тем лучше. Она у вас здесь, в Головлеве, похоронена?
- Нет, в своем приходе, подле Погорелки, у Николы на Вопле. Сама
пожелала.
- Так я поеду. Можно у вас, дядя, лошадей нанять?
- Зачем нанимать? свои лошади есть! Ты, чай, не чужая! Племяннушка...
племяннушкой мне приходишься! - всхлопотался Порфирий Владимирыч,
осклабляясь "по-родственному", - кибиточку... парочку лошадушек - слава те
господи! не пустодомом живу! Да не поехать ли и мне вместе с тобой! И на
могилке бы побывали, и в Погорелку бы заехали! И туда бы заглянули, и там бы
посмотрели, и поговорили бы, и подумали бы, что и как... Хорошенькая ведь у
вас усадьбица, полезные в ней местечки есть!
- Нет, я уж одна... зачем вам? Кстати: ведь и Петенька точке умер?
- Умер, дружок, умер и Петенька. И жалко мне его, с одной стороны, даже
до слез жалко, а с другой стороны - сам виноват! Всегда он был к отцу
непочтителен - вот бог за это и наказал! А уж ежели что бог в премудрости
своей устроил, так нам с тобой переделывать не приходится!
- Понятное дело, не переделаем. Только я вот об чем думаю: как это вам,
дядя, жить не страшно?
- А чего мне страшиться? видишь, сколько у меня благодати кругом? -
Иудушка обвел рукою, указывая на образа, - и тут благодать, и в кабинете
благодать, а в образной так настоящий рай! Вон сколько у меня заступников!
- Все-таки... Всегда вы один... страшно!
- А страшно, так встану на колени, помолюсь - и все как рукой снимет!
Да и чего бояться? днем - светло, а ночью у меня везде, во всех комнатах,
лампадки горят! С улицы, как стемнеет, словно бал кажет! А какой у меня бал!
Заступники да угодники божии - вот и весь мой бал!
- А знаете ли: ведь Петенька-то перед смертью писал к нам.
- Что ж! как родственник... И за то спасибо, что хоть родственные
чувства не потерял!
- Да, писал. Уж после суда, когда решение вышло. Писал, что он три
тысячи проиграл, и вы ему не дали. Ведь вы, дядя, богатый?
- В чужом кармане, мой друг, легко деньги считать. Иногда нам кажется,
что у человека золотые горы, а поглядеть да посмотреть, так у него на
маслице да на свечечку - и то не его, а богово!
- Ну, мы, стало быть, богаче вас. И от себя сложились, и кавалеров
наших заставили подписаться - шестьсот рублей собрали и послали ему.
- Какие же это "кавалеры"?
- Ах, дядя! да ведь мы... актрисы! вы сами же сейчас предлагали мне
"очиститься"!
- Не люблю я, когда ты так говоришь!
- Что ж делать! Любите или не любите,
...Закладка в соц.сетях
