Жанр: Классика
Путешествие из Петербурга в Москву
... совсем мы потеряли
из виду.
Сокровенные доселе внутренние каждого движения, заклепанные, так
сказать, ужасом, начали являться при исчезании надежды. Вода между тем в
судне умножалася, и труд наш, возрастая в отливании оной, утомлял силы наши
приметно. Человек ярого и нетерпеливого сложения рвал - на себе волосы,
кусал персты, проклинал час своего выезда. Человек робкия души и
чувствовавший долго, может быть, тягость удручительныя неволи, рыдал, орошая
слезами своими скамью, на которой ниц распростерт лежал. Иной, воспоминая
дом свой, детей и жену, сидел яко окаменелый, помышляя не о своей, но о их
гибели, ибо они питалися его трудами.
Каково было моей души положение, мой друг, сам отгадывай, ибо ты меня
довольно знаешь. Скажу только тебе то, что я прилежно молился богу. Наконец
начали мы все предаваться отчаянию, ибо судно наше более половины водою
натекло и мы стояли все в воде по колено. Нередко помышляли мы выйти из
судна и шествовать по каменной гряде к берегу, но пребывание одного из наших
сопутников на камне уже несколько часов и скрытие другого из виду
представляло нам опасность перехода более, может быть, нежели она была в
самом деле. Среди таковых горестных размышлений увидели мы близ
противоположного берега, в расстоянии от нас каком то было, точно определить
не могу, два пятна черные на воде, которые, казалося, двигалися. Зримое нами
нечто черное и движущееся, казалося, помалу увеличивалось; наконец,
приближался, представило ясно взорам нашим два малые судна, прямо идущие к
тому месту, где мы находилися среди отчаяния, во сто крат надежду
превосходящего. Как в темной храмине, свету совсем неприступной, вдруг
отверзается дверь, и луч денный, влетев стремительно в среду мрака,
разгоняет оный, распростирайся по всей храмине до дальнейших ее пределов, -
тако, увидев суда, луч надежды ко спасению протек наши души. Отчаяние
превратилося в восторг, горесть в восклицание, и опасно было, чтобы
радостные телодвижения и плескания не навлекли нам гибели скорее, нежели мы
будем исторгнуты из опасности. Но надежда жития, возвращался в сердца,
возбудила паки Мысли о различии состояний, в опасности уснувшие. Сие
послужило на сей раз к общей пользе. Я укротил излишнее радование, во вред
обратиться могущее.
По нескольком времени увидели мы две большие рыбачьи лодки, к нам
приближающиеся, и, при настижении их до нас, увидели в одной из них нашего
спасителя, который, прошед каменною грядою до берега, сыскал сии лодки для
нашего извлечения из явной гибели. Мы, не мешкав ни мало, вышли из нашего
судна и поплыли в приехавших судах к берегу, не забыв снять с камня
сотоварища нашего, который на оном около семи часов находился. Не прошло
более получаса, как судно наше, стоявшее между камней, облегченное от
тяжести, всплыло и развалилося совсем. Плывучи к берегу среди радости и
восторга спасения, Павел - так звали спасшего нас сопутника - рассказал нам
следующее:
"Я, оставя вас в предстоящей опасности, спешил по камням к берегу.
Желание вас спасти дало мне силы чрезъестественные; но сажен за сто до
берега силы мои стали ослабевать, и я начал отчаяваться в вашем спасении и
моей жизни. Но, полежав с полчаса на камени, вспрянув с новою бодростию и не
отдыхая более, дополз, так сказать, до берега. Тут я растянулся на траве и,
отдохнув минут десять, встал и побежал вдоль берега к С... что имел мочи. И
хотя с немалым истощением сил, но, воспоминая о вас, добежал до места.
Казалось, что небо хотело испытать вашу твердость и мое терпение, ибо я не
нашел ни вдоль берега, ни в самом С... никакого судна для вашего спасения.
Находясь почти в отчаянии, я думал, что нигде не можно мне лучше искать
помощи, как у тамошнего начальника. Я побежал в тот дом, где он жил. Уже был
седьмой час. В передней комнате нашел я тамошней команды сержанта. Рассказав
ему коротко, зачем я пришел и ваше положение, просил его, чтобы он разбудил
Г..., который тогда еще почивал. Г. сержант мне сказал: "Друг мой, я не
смею". - "Как, ты не смеешь? Когда двадцать человек тонут, ты не смеешь
разбудить того, кто их спасти может? Но ты, бездельник, лжешь, я сам
пойду..."
Г. сержант, взяв меня за плечо не очень учтиво, вытолкнул за дверь. С
досады чуть я не лопнул. Но помня более о вашей опасности, нежели о моей
обиде и о жестокосердии начальника с его подчиненным, я побежал к
караульной, которая была версты с две расстоянием от проклятого дома, из
которого меня вытолкнули. Я знал, что живущие в ней солдаты содержали лодки,
в которых, ездя по заливу, собирали булыжник на продажу для мостовых, я и не
ошибся в моей надежде. Нашел сии две небольшие лодки, и радость теперь моя
несказанна; вы все спасены. Если бы вы утонули, то и я бы бросился за вами в
воду".
Говоря сие, Павел обливался слезами. Между тем достигли мы берега.
Вышед из судна, я пал на колени, возвел руки на небо.
- Отче всесильный, - возопил я, - тебе угодно, да живем; ты нас водил
на испытание, да будет воля твоя. - Се слабое, мой друг, изображение того,
что я чувствовал. Ужас последнего часа прободал мою душу, я видел то
мгновение, что я существовать перестану. Но что я буду? Не знаю. Страшная
неизвестность. Теперь чувствую; час бьет; я мертв; движение, жизнь,
чувствие, мысль - все исчезнет мгновенно. Вообрази себя, мой друг, на краю
гроба, не почувствуешь ли корчащий мраз, лиющийся в твоих Жилах и завременно
жизнь пресекающий. О мой друг! - Но я удалился от моего повествования.
Совершив мою молитву, ярость вступила в мое сердце. Возможно? ли,
говорил я сам себе, чтоб в наш век, в Европе, подле столицы, в глазах
великого государя совершалося такое бесчеловечие! Я воспомянул о заключенных
агличанах в темнице бенгальского субаба {Агличане приняли в свое
покровительство ушедшего к ним в Калкуту чиновника бенгальского, подвергшего
себя казни своим мздоимством. Справедливо раздраженный субаб {Субаб -
правитель провинции в Индии.}, собрав войско, приступил к городу и оный
взял. Аглинских военнопленных велел ввергнуть в тесную темницу, в коей они в
полсутки издохли. Осталося от них только двадцать три человека. Несчастные
сии сулили страже великие деньги, да возвестит владельцу о их положении.
Вопль их и стенание возвещало о том народу, о них соболезнующему; но никто
не хотел возвестить о том властителю. Почивает он - ответствовано умирающим
агличанам; и ни един человек в Бенгале не мнил, что для спасения жизни ста
пятидесяти несчастных должно отъяти сон мучителя на мгновение.
Но что ж такое мучитель? Или паче, что ж такое народ, обыкший к игу
мучительства? Благоговение ль или боязнь тягчит его согбенна? Если боязнь,
то мучитель ужаснее богов, к коим человек воссылает или молитву, или жалобу
во время нощи или в часы денные. Если благоговение, то возможно человека
возбудить на почитание соделателей его бедствий; чудо, возможное единому
суеверию. Чему более удивляться, зверству ли спящего набаба или подлости не
смеющего его разбудить? - Реналь. История о Индиях, том II {"История обеих
Индий" Гийома Реналя (1713-1796), французского историка, близкого
энциклопедистам, была сожжена в 1781 г. за ее антиправительственный
характер.} (Прим. автора.)}.
Воздохнул я во глубине души. Между тем дошли мы до С... Я думал, что
начальник, проснувшись, накажет своего сержанта и претерпевшим На воде даст
хотя успокоение. С сею надеждою пошел я прямо к нему в дом. Но поступком его
подчиненного столь был раздражен, что я не мог умерить своих слов. Увидев
его, сказал: "Государь мой! Известили ли вас, что за несколько часов пред
сим двадцать человек находились в опасности потерять живот свой на воде и
требовали вашея помощи?" Он мне отвечал с наивеличайшею холодностию, куря
табак: "Мне о том сказали недавно, а тогда я спал". Тут я задрожал в ярости
человечества: "Ты бы велел себя будить молотком по голове, буде крепко
спишь, когда люди тонут и требуют от тебя помощи". Отгадай, мой друг, какой
его был ответ. Я думал, что мне сделается удар от того, что я слышал. Он мне
сказал: "Не моя "то должность". Я вышел из терпения: "Должность ли твоя
людей убивать, скаредный человек; и ты носишь знаки отличности, ты
начальствуешь над другими!.." Окончать не мог моея речи, плюнул почти ему в
рожу и вышел вон. Я волосы драл с досады. Сто делал расположений, как
отметить сему зверскому начальнику не за себя, но за человечество. Но,
опомнясь, убедился воспоминовением многих примеров, что мое мщение будет
бесплодно, что я же могу прослыть или бешеным, или злым человеком; смирился.
Между тем люди мои сходили к священнику, который нас принял с великою
радостию, согрел нас, накормил, дал отдохновение. Мы пробыли у него целые
сутки, пользуясь его гостеприимством и угощением. На другой день, нашед
большую шлюпку, доехали мы до Ораниенбаума благополучно. В Петербурге я о
сем рассказывал тому и другому. Все сочувствовали мою опасность, все хулили
жестокосердие начальника, никто не захотел ему о сем напомнить. Если бы мы
потонули, то бы он был нашим убийцею. "Но в должности ему не предписано вас
спасать", - сказал некто. Теперь я прощусь с городом навеки. Не въеду николи
в сие жилище тигров. Единое их веселие - грызть друг друга; отрада их -
томить слабого до издыхания и раболепствовать власти. И ты хотел, чтоб я
поселился в городе.
- Нет, мой друг, - говорил мой повествователь, вскочив со стула, -
заеду туда, куда люди не ходят, где не знают, что есть человек, где имя его
неизвестно. Прости, - сел в кибитку и поскакал.
СПАССКАЯ ПОЛЕСТЬ
Я вслед за моим приятелем скакал так скоро, что настиг его еще на
почтовом стану. Старался его уговорить, чтоб, возвратился в Петербург,
старался ему доказать, что малые и частные неустройства в обществе связи его
не разрушат, как дробинка, падая в пространство моря, не может возмутить
поверхности воды. Но он мне сказал наотрез:
- Когда бы я, малая дробинка, пошел на дно, то бы, конечно, на Финском
заливе бури не сделалось, а я бы пошел жить с тюленями. - И, с видом
негодования простясь со мною, лег в свою кибитку и поехал поспешно.
Лошади были уже впряжены; я уже ногу занес, чтобы влезть в кибитку; как
вдруг дождь пошел. "Беда невелика, - размышлял я, - закроюсь циновкою и буду
сух". Но едва мысль сия в мозге моем пролетела, то как будто меня окунули в
пролубь. Небо, не спросясь со мною, разверзло облако, и дождь лил ведром. С
погодою не сладишь; по пословице: тише едешь, дале будешь - вылез я из
кибитки и убежал в первую избу. Хозяин уже ложился спать, и в избе было
темно. Но я и в потемках выпросил позволение обсушиться. Снял с себя мокрое
платье и, что было посуше положив под голову, на лавке скоро заснул. Но
постеля моя была не пуховая, долго нежиться не позволила. Проснувшись,
услышал я шепот. Два голоса различить я мог, которые между собою
разговаривали.
- Ну, муж, расскажи-тка, - говорил женский голос.
- Слушай, жена. Жил-был...
- И подлинно на сказку похоже; Да как же сказке верить? - сказала жена
вполголоса, зевая ото сна. - Поверю ли я, что были Полкан, Бова или Соловей
Разбойник.
- Да кто тебя толкает в шею, верь, коли хочешь. Но то правда, что в
старину силы телесное были в уважении и что силачи оные употребляли во зло.
Вот тебе Полкан. А о Соловье Разбойнике читай, мать моя, истолкователей
русских древностей. Они тебе скажут, что он Соловьем назван красноречия
своего ради. Не перебивай же моей речи. Итак, жил-был где-то государев
наместник. В молодости своей таскался по чужим землям, выучился есть устерсы
{Устерсы - устрицы. Вся нижеследующая история весьма напоминает причуды
вельможи Г. А. Потемкина фаворита Екатерины II.} и был до них великий
охотник. Пока деньжонок своих мало было, то он от охоты своей воздерживался,
едал по десятку, и то когда бывал в Петербурге. Как скоро полез в чины, то и
число устерсов на столе его начало прибавляться. А как попал в наместники и
когда много стало у него денег своих, много и казенных в распоряжении, тогда
стал он к устерсам как брюхатая баба. Спит и видит, чтобы устерсы кушать.
Как пора их приходит, то нет никому покою. Все подчиненные становятся
учениками. Но во что бы то ни стало, а устерсы есть будет.
В правление посылает приказ, чтобы наряжен был немедленно курьер,
которого он имеет в Петербург отправить с важными донесениями. Все знают,
что курьер поскачет за устерсами, но куда ни вертись, а прогоны выдавай. На
казенные денежки дыр много. Гонец, снабженный подорожною, прогонами, совсем
готов, в куртке и чикчерах {Чикчеры - обтягивающие гусарские брюки.} явился
пред его высокопревосходительство.
"Поспешай, мой друг, - вещает ему унизанный орденами, - поспешай,
возьми сей пакет, отдай его в Большой Морской".
"Кому прикажете?"
"Прочти адрес".
"Его... его..."
"Не так читаешь".
"Государю моему гос..."
"Врешь... господину Корзинкину, почтенному лавошнику, в С. -
Петербурге, в Большой Морской".
"Знаю, ваше высокопревосходительство".
"Ступай же, мой друг, и как скоро получишь, то возвращайся поспешно и
нимало не медли; я тебе скажу спасибо не одно".
И ну-ну-ну, ну-ну-ну; по всем по трем, вплоть до Питера, к Корзинкину
прямо на двор.
"Добро пожаловать. Куды какой его высокопревосходительство затейник,
из-за тысячи верст шлет за какою дрянью. Только барин добрый. Рад ему
служить. Вот устерсы, теперь лишь с биржи. Скажи, не меньше ста пятидесяти
бочка, уступить нельзя, самим пришли дороги. Да мы с его милостию сочтемся".
Бочку взвалили в кибитку; поворотя оглобли, курьер уже опять скачет;
успел лишь зайти в кабак и выпить два крючка {Крючок - чарка.} сивухи.
Тинь-тинь... Едва у городских ворот услышали звон почтового
колокольчика, караульный офицер бежит уже к наместнику (то ли дело, как где
все в порядке) и рапортует ему, что вдали видна кибитка и слышен звон
колокольчика. Не успел выговорить, как шасть курьер в двери.
"Привез, ваше высокопревосходительство".
"Очень кстати; (оборотясь к предстоящим): право, человек достойный,
исправен и не пьяница. Сколько уже лет по два раза в год ездит в Петербург;
а в Москву сколько раз, упомнить не могу. Секретарь, пиши представление. -
За многочисленные его в посылках труды и за точнейшее оных исправление
удостоиваю его к повышению чином".
В расходной книге у казначея записано: по предложению его
высокопревосходительства дано курьеру Н. Н., отправленному в С.-П. с
наинужнейшими донесениями, прогонных денег в оба пути на три лошади из
экстраординарной суммы... Книга казначейская пошла на ревизию, но устерсами
не пахнет. - По представлению господина генерала и проч. _приказали:_ быть
сержанту Н. Н. прапорщиком.
- Вот, жена, - говорил мужской голос, - как добиваются в чины, а что
мне прибыли, что я служу беспорочно, не подамся вперед ни на палец. По
указам велено за добропорядочную службу награждать. Но царь жалует, а псарь
не жалует. Так-то наш г. казначей; уже другой раз по его представлению меня
отсылают в уголовную палату {Отсылать в уголовную палату - отдавать под суд
за уголовное преступление.}. Когда бы я с ним был заодно, то бы было не
житье, а масленица.
- И... полно, Клементьич, пустяки-то молоть. Знаешь ли, за что он тебя
не любит? За то, что ты промен {Промен - плата, взимавшаяся при обмене одних
денег на другие, например - ассигнаций на серебро.} берешь со всех, а с ним
не делишься.
- Потише, Кузминична, потише; неравно кто подслушает. - Оба голоса
умолкли, и я опять заснул.
Поутру узнал я, что в одной избе со мною ночевал присяжный с женою,
которые до света отправились в Новгород.
Между тем как в моей повозке запрягали лошадей, приехала еще кибитка,
тройкою запряженная. Из нее вышел человек, закутанный в большую япанчу
{Япанча (епанча) - широкий долгополый плащ.}, и шляпа с распущенными полями,
глубоко надетая, препятствовала мне видеть его лицо. Он требовал лошадей без
подорожной; и как многие повозчики, окружив его, с ним торговались, то он,
не дожидаясь конца их торга, сказал одному из них с нетерпением:
- Запрягай поскорей, я дам по четыре копейки на версту.
Ямщик побежал за лошадьми. Другие, видя, что договариваться уже было не
о чем, все от него отошли.
Я находился от него не далее как в пяти саженях. Он, подошед ко мне и
не снимая шляпы, сказал:
- Милостивый государь, снабдите чем ни есть человека несчастного.
Меня сие удивило чрезмерно, и я не мог вытерпеть, чтоб ему не сказать,
что я удивляюсь просьбе его о вспоможении, когда он не хотел торговаться о
прогонах и давал против других вдвое.
- Я вижу, - сказал он мне, - что в жизнь вашу поперечного вам ничего не
встречалося.
Столь твердый ответ мне очень понравился, и я, не медля ни мало, вынув
из кошелька...
- Не осудите, - сказал, - более теперь вам служить не могу, но если
доедем до места, то, может быть, сделаю что-нибудь больше. - Намерение мое
при сем было то, чтобы сделать его чистосердечным; я и не ошибся.
- Я вижу, - сказал он мне, - что вы имеете еще чувствительность, что
обращение света и снискание собственной пользы не затворили вход ее в ваше
сердце. Позвольте мне сесть на вашей повозке, а служителю вашему прикажите
сесть на моей.
Между тем лошади наши были впряжены, я исполнил его желание - и мы
едем.
- Ах, государь мой, не могу себе представить, что я несчастлив. Не
более недели тому назад я был весел, в удовольствии, недостатка не
чувствовал, был любим, или так казалося; ибо дом мой всякий день был полон
людьми, заслужившими уже знаки почестей; стол мой был всегда как
великолепное некое торжество. Но если тщеславие толикое имело
удовлетворение, равно и душа наслаждалася истинным блаженством. По многих
сперва бесплодных стараниях. Предприятиях и неудачах наконец получил я в
жену ту, которую желал. Взаимная наша горячность, услаждая и чувства и душу,
все представляла нам в ясном виде. Не зрели мы облачного дня. Блаженства
нашего достигали мы вершины. Супруга моя была беременна, и приближался час
ее разрешения. Все сие блаженство, определила судьба, да рушится одним
мгновением.
У меня был обед, и множество так называемых друзей, собравшись,
насыщали праздный свой голод на мой счет. Один из бывших тут, который
внутренне меня не любил, начал говорить с сидевшим подле него, хотя
вполголоса, но довольно громко, чтобы говоренное жене моей и многим другим
слышно было:
"Неужели вы не знаете, что дело нашего хозяина в уголовной палате уже
решено".
- Вам покажется мудрено, - говорил сопутник мой, обращая ко мне свое
слово, - чтобы человек неслужащий и в положении, мною описанном, мог
подвергнуть себя суду уголовному. И я так думал долго, да и тогда, когда мое
дело, прошед нижние суды, достигло до высшего. Вот в чем оно состояло: я был
в купечестве записан; пуская капитал мой в обращение, стал участником в
частном откупу {Частный откуп - право монопольного ведения торговли частным
лицом по уплате денежного взноса.}. Неосновательность моя причиною была, что
я доверил лживому человеку, который, лично попавшись в преступлении, был от
откупу отрешен, и по свидетельству будто его книг, сделался, по-видимому, на
нем большой начет. Он скрылся, я остался в лицах, и начет положено взыскать
с меня. Я, сделав выправки, сколько мог, нашел, что начету на мне или совсем
бы не было, или бы был очень малый, и для того просил, чтобы сделали расчет
со мною, ибо я по нем был порукою. Но вместо того, чтобы сделать должное по
моему прошению удовлетворение, велено недоимку взыскать с меня. Первое
неправосудие. Но к сему присовокупили и другое. В то время как я сделался в
откупу порукою, имения за мною никакого не было, но по обыкновению послано
было запрещение на имение мое в гражданскую палату. Странная вещь -
запрещать продавать то, чего не существует в имении! После того купил я дом
и другие сделал приобретения. В то же самое время случай допустил меня
перейти из купеческого звания в звание дворянское, получа чин. Наблюдая свою
пользу, я нашел случай продать дом на выгодных кондициях {Кондиции -
условия.}, совершив купчую в самой той же палате, где существовало
запрещение. Сие поставлено мне в преступление; ибо были люди, которых
удовольствие помрачалось блаженством моего жития. Стряпчий казенных дел
сделал на меня донос, что я, избегая платежа казенной недоимки, дом продал,
обманул гражданскую палату, назвавшись тем званием, в коем я был, а не тем,
в котором находился при покупке дома. Тщетно я говорил, что запрещение не
может существовать на то, чего нет в имении, тщетно я говорил, что по
крайней мере надлежало бы сперва продать оставшееся имение и выручить
недоимку сей продажею, а потом предпринимать другие средства; что я звания
своего не утаивал, ибо в дворянском уже купил дом. Все сие было отринуто,
продажа дому уничтожена, меня осудили за ложный мой поступок лишить чинов и
требуют теперь, - говорил повествователь, - хозяина здешнего в суд, дабы
посадить под стражу до окончания дела. - Сие последнее повествуя,
рассказывающий возвысил свой голос." - Жена моя, едва сие услышала, обняв
меня, вскричала: "Нет, мой друг, и я с тобою". Более выговорить не могла.
Члены ее все ослабели, и она упала бесчувственна в мои объятия. Я, подняв ее
со стула, вынес в спальную комнату и не ведаю, как обед скончался.
Пришед чрез несколько времени в себя, она почувствовала муки, близкое
рождение плода горячности нашей возвещающие. Но сколь ни жестоки они были,
воображение, что я буду под стражею, столь ее тревожило, что она только и
твердила: и я пойду с тобою. Сие несчастное приключение ускорило рождение
младенца целым месяцем, и все способы бабки и доктора, для пособия
призванных, были тщетны и не могли воспретить, чтобы жена моя не родила чрез
сутки. Движения ее души не токмо с рождением младенца не успокоились, но,
усилившись гораздо, сделали ей горячку.
Почто распространяться мне в повествовании? Жена моя на третий день
после родов своих умерла. Видя ее страдание, можете поверить, что я ее не
оставлял ни на минуту. Дело мое и осуждение в горести позабыл совершенно. За
день до кончины моей любезной недозрелый плод нашея горячности также умер.
Болезнь матери его занимала меня совсем, и потеря сия была для меня тогда
невелика.
- Вообрази, вообрази, - говорил повествователь мой, взяв обеими руками
себя за волосы, - вообрази мое положение, когда я видел, что возлюбленная
моя со мною расставалася навсегда.
- Навсегда! - вскричал он диким голосом. - Но зачем я бегу? Пускай меня
посадят в темницу; я уже нечувствителен; пускай меня мучат, пускай лишают
жизни. О варвары, тигры, змеи лютые, грызите сие сердце, пускайте в него
томный {Томный - приносящий муку, страдание.} ваш яд.
Извините мое исступление, я думаю, что я лишусь скоро ума. Сколь скоро
воображу ту минуту, когда любезная моя со мною расставалася, то я все
позабываю и свет в глазах меркнет. Но окончу мою повесть. В толико жестоком
отчаянии, лежащу мне над бездыханным телом моей возлюбленной, один из
искренних моих друзей, прибежав ко мне:
"Тебя пришли взять под стражу, команда на дворе. Беги отсель, кибитка у
задних ворот готова, ступай в Москву или куда хочешь и живи там, доколе
можно будет облегчить твою судьбу".
Я не внимал его речам, но он, усилясь надо мною и взяв меня с помощию
своих людей, вынес и положил в кибитку; но, вспомня, что надобны мне деньги,
дал мне кошелек, в котором было только пятьдесят рублей. Сам пошел в мой
кабинет, чтобы найти там денег и мне вынести; но, нашед уже офицера в моей
спальне, успел только прислать ко мне сказать, чтобы я ехал. Не помню, как
меня везли первую станцию. Слуга приятеля моего, рассказав все происшедшее,
простился со мною, а я теперь еду, по пословице - куда глаза глядят.
Повесть сопутника моего тронула меня несказанно. Возможно ли, говорил я
сам себе, чтобы в толь мягкосердое правление, каково ныне у нас, толикие
производилися жестокости? Возможно ли, чтобы были столь безумные судии, что
для насыщения казны (можно действительно так назвать всякое неправильное
отнятие имения для удовлетворения казенного требования) отнимали у людей
имение, честь, жизнь? Я размышлял, каким бы образом могло сие происшествие
достигнуть до слуха верховный власти. Ибо справедливо думал, что в
самодержавном правлении она одна в отношении других может быть
беспристрастна. - Но не могу ли я принять на себя его защиту? Я напишу
жалобницу в высшее правительство. Уподроблю все происшествие и представлю
неправосудие судивших и невинность страждущего. - Но жалобницы от меня не
примут. Спросят, какое я на то имею право; потребуют от меня верющего письма
{Верющее письмо - доверенность.}. - Какое имею право? - Страждущее
человечество. Человек, лишенный имения, чести, лишенный половины своея
жизни, в самовольном изгнании, дабы избегнуть поносительного заточения. И на
сие надобно верющее письмо? От кого? Ужели сего мало, что страждет мой
согражданин? - Да и в том нет нужды. Он
...Закладка в соц.сетях
