Драмы

Алексей Феофилактович Писемский ДрамыВаал. Драма в четырех действиях. Горькая судьбина. (1859) Драма в четырех действиях. Самоуправцы. (1867) Трагедия в пяти действиях. Просвещенное время. (1875) Драма в четырех действиях.
Алексей Феофилактович Писемский
Ваал
Драма в четырех действиях.
--------------------------------------------------------------------- Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 9 Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959 OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года ---------------------------------------------------------------------
И крадете, и убиваете, и клянетесь лживо, и жрете Ваалу.
Иеремия, 7, 9.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Бургмейер, Александр Григорьевич, богатый коммерсант. Клеопатра Сергеевна, жена его. Мирович, Вячеслав Михайлович, депутат от земства. Куницын, Петр Федорович, вольнопрактикующий адвокат. Толоконников, Измаил Константинович, техник-строитель. Самахан, Авдей Игафраксович, известный врач. Руфин, Симха Рувимыч, еврей. Евгения Николаевна Трехголовова, молодая вдова. Татьяна, кухарка. Лакеи.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Роскошно убранный, огромный мужской кабинет; в нем малахитовый камин с большим зеркалом; на стенах подлинные Ван-Дик и Рубенс.
ЯВЛЕНИЕ I
Клеопатра Сергеевна и Евгения Николаевна; обе красивые молодые женщины. Клеопатра Сергеевна, видимо, собиралась куда-то ехать и была уже в шляпке; но, заинтересованная словами своей подруги, приостановилась ненадолго и, смотрясь будто бы в зеркало, слушает ее; а Евгения Николаевна сидит в кресле.
Евгения Николаевна. Как тебе угодно, но в этом ты никого не уверишь. Клеопатра Сергеевна (обертываясь к ней). В чем мне и кого уверять? Евгения Николаевна. В том, что будто бы ты ничего не видела и не понимала, что Мирович в тебя влюблен до безумия! Клеопатра Сергеевна (покраснев несколько в лице). Я вовсе этого не говорю!.. Я очень хорошо это видела и понимала; но что ж из того? Евгения Николаевна. А то, что неужели, по крайней мере, ты жалости не чувствуешь к нему, или, лучше сказать, неужели тебе не совестно против него? Клеопатра Сергеевна (с удивлением). Почему же мне может быть совестно против него? Я с ним не кокетничала, я его не завлекала. Евгения Николаевна (устремляя внимательно на приятельницу свои проницательные глаза). Ты не кокетничала?.. Ты?.. Клеопаша!.. Ты можешь все говорить, все, только не это!.. Клеопатра Сергеевна (несколько сконфуженная этими словами). Напротив, кажется, я очень смело могу говорить это. Евгения Николаевна (прищуривая уже свои глаза и снова устремляя их на приятельницу). А эти прогулки на даче вдвоем?.. А эти игранья в табельку по целым вечерам? Какая страстная картежница вдруг сделалась!.. Это что же такое? Клеопатра Сергеевна (еще более конфузясь). Вначале я действительно несколько неосторожно себя с ним держала; но мне просто было приятно его общество: он тут умней всех, собой красив, образованный, светский человек!.. Я полагала, что между нами может существовать дружба; но, разумеется, как только заметила, что в нем зарождается совершенно иное чувство ко мне, я спрятала все в своей душе и стала с ним в самые холодные, светские отношения. Евгения Николаевна (с ироническою улыбкой и пожимая плечами). И зачем ты это делала? Для кого и для чего? Клеопатра Сергеевна (снова с удивлением). Как для кого и для чего? Неужели ты, Жени, этого не понимаешь? Евгения Николаевна (опять пожимая плечами). Нет, не понимаю! Клеопатра Сергеевна. Не понимаешь того, что я замужняя женщина, что я люблю моего мужа, что муж мой любит меня и что мне, по всему этому, было бы очень глупо, смешно и, наконец, нечестно позволить себе увлечься почти мальчиком, с которым у меня никогда не может быть ничего серьезного! Евгения Николаевна (усмехаясь злою улыбкой). Во всех этих словах твоих, Клеопаша, что ни слово, то неправда. Ты говоришь: "любишь мужа". Так ли ты выразилась? Ты его уважаешь - это так! И он совершенно достоин того!.. Клеопатра Сергеевна. Но каким же образом ты знаешь мое чувство к мужу: любовь ли это, или одно уважение? Евгения Николаевна. Таким, что тебе двадцать пять лет, а мужу твоему сорок пять лет; но, при такой разнице в летах, вряд ли женщине естественно питать к мужчине какую-нибудь особенно уж пламенную страсть, и у вас, я думаю, стремления даже совершенно разные: тебе, вероятно, иногда хочется поболтать, понежничать, поминдальничать, а почтеннейший Александр Григорьич, как я его ни уважаю, но совершенно убеждена, что он вовсе не склонен к этому. Клеопатра Сергеевна. Что ж из того, что он не склонен к тому? Я вовсе его люблю не за это, а за то, что он меня любит! Евгения Николаевна (с сильным ударением на первом слове). Н-ну, любит! Клеопатра Сергеевна. Что это за восклицание: "ну"? Евгения Николаевна. Восклицание, что мне один очень умный и пожилой господин, много живший на свете, говорил, что он не знавал еще ни одного брака, в котором муж оставался бы верен своей жене долее пяти лет; а вы уж, кажется, женаты лет восемь. Клеопатра Сергеевна (с некоторым негодованием). Нет, твой пожилой господин немножко ошибается: Александр мне верен и до сих пор! Евгения Николаевна (пожимая плечами). Блажен, кто верует, тепло тому на свете! Господи, как мы иногда, женщины, в этом случае бываем слепы: муж мой, с которым я прожила всего три года, который, как сама ты видела, любил меня до безумия; но при всем том, когда он умер, я имела неудовольствие узнать, что моя хорошенькая горничная была в некоторые минуты предметом его страсти. Клеопатра Сергеевна. Но что, однако, Жени, ты хочешь всем этим сказать: что муж мой не любит меня и тоже изменяет мне? Евгения Николаевна. Нисколько я не хочу этим ничего сказать, а так только мы рассуждаем вообще. Клеопатра Сергеевна. Странные рассуждения! По любви твоей ко мне, я думаю, что если что-нибудь знаешь про мужа, так должна была бы не обиняками, а прямо и откровенно мне все сказать, - вот как бы я поступила в отношении тебя... Евгения Николаевна. Но что же я могу сказать, когда я сама ничего не знаю? Клеопатра Сергеевна. Тогда к чему же все эти разговоры, которые все-таки меня тревожат и которые ты вот уже несколько раз начинаешь? Евгения Николаевна (порывисто вставая с кресла и с каким-то даже азартом). Я начинаю, потому что Мирович меня просил об этом! Клеопатра Сергеевна (снова с удивлением). С какой же стати Мировичу было просить тебя? И что за дружба такая между вами вдруг началась? Евгения Николаевна. Не дружба, но помилуй: я почти каждый день видала его у вас, и не мудрено, что давно уже смеюсь ему насчет этого, а вот это как-то на днях встретила его на даче и выспросила у него все. Клеопатра Сергеевна (недовольным и сконфуженным тоном). И что же он тебе рассказал? Евгения Николаевна. Рассказал, что он делал тебе признание в любви, - делал ведь? Клеопатра Сергеевна (с волнением). Делал, к сожалению. Евгения Николаевна. И что ты совершенно его отвергнула. Клеопатра Сергеевна (как бы усмехаясь). Разумеется, конечно! Знаешь, Жени, какая это у тебя отвратительная привычка про всех все выведывать! Евгения Николаевна. Почему же отвратительная? Напротив, очень приятно это. Клеопатра Сергеевна. Только уж никак не для тех, про кого ты выведываешь. Евгения Николаевна. Что же тем-то? Клеопатра Сергеевна. То, что кому же приятно, чтобы его тайну, какая бы она пустая ни была, знали другие; тайна до тех пор только и тайна, пока ее никто не знает. Евгения Николаевна. Что ж ты думаешь, я буду рассказывать, что мне говорил Мирович? Клеопатра Сергеевна. Очень вероятно, что и расскажешь: ни одна женщина в этом случае не поручится за себя, хоть тут и рассказывать особенно нечего. Евгения Николаевна. Если бы даже и было что, так, будь уверена, все бы во мне умерло. Я никак уж не сплетница! Слыхала ли ты, чтобы я про кого бы то ни было говорила что-нибудь дурное? Клеопатра Сергеевна. Говорить ты, может быть, не говоришь, но зато сама-то с собою очень много дурного думаешь о других и уж охотница всех и во всем подозревать!.. Отчего вот я нисколько не интересуюсь и никого не расспрашиваю: ухаживает ли кто за тобой или нет?.. Сама ты любишь ли кого?.. Евгения Николаевна (перебивая ее). Ах, пожалуйста, расспрашивайте и узнавайте! Я не рассержусь на это. Я вдова, а потому мне все позволительно. Я расспросила Мировича просто из жалости к нему, потому что последний раз, как я его видела, он был совершенно какой-то потерянный и в отчаянии теперь от мысли, что не рассердилась ли ты на него очень за его объяснение? Клеопатра Сергеевна. Рассердиться я не рассердилась, а больше была бы довольна, если б он не делал мне его. Евгения Николаевна. А бывать у вас в доме может ли он после этого? Клеопатра Сергеевна (усмехаясь и вместе с тем краснея в лице). Конечно, я тоже бы больше желала, чтобы он не бывал у нас; но все-таки не считаю себя вправе запретить ему это. Евгения Николаевна. Но мужу ты не говорила об этом объяснении? Клеопатра Сергеевна. Зачем же я мужу стану говорить обо всяком вздоре?.. Только ты, пожалуйста, предуведомь Мировича, что я буду с ним крайне осторожна и совершенно холодна. Евгения Николаевна. О боже мой! Он ничего не надеется и ничего не ожидает! Ему бы хоть только молча и издали любоваться на свое жестокое божество! Клеопатра Сергеевна (с притворной насмешкой). Может, если ему это не скучно, "любоваться издали на свое жестокое божество!.." (Начиная надевать перчатки.) Однако прощай!.. Мне пора ехать с визитами. Ты подождешь Александра Григорьича? Евгения Николаевна. Да, мне нужно спросить его об одном моем деле. Клеопатра Сергеевна (идет к дверям, но на полдороге приостанавливается и, грозя пальчиком, говорит подруге). А об муже мне, я тебя прошу, не внушай никогда никаких подозрений. Я мнительна и самолюбива!.. Я в отношении его сделаюсь совершенно иною женщиной, если он мне изменит. Евгения Николаевна. Хорошо, хорошо, не стану. Клеопатра Сергеевна. Прошу тебя, не делай этого!.. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ II
Евгения Николаевна (одна). "Изменит ей муж!.." Мне, я думаю, лучше других знать, как он тебе верен, хотя я тоже очень хорошо из разных мелочей замечаю, что он со мной сошелся так только, для шутки! Видит: женщина молодая, красивая; сама почти ему объяснилась в любви; отчего же с ней не сблизиться и не заплатить ей маленькую сумму денег за то? Но он тут только ошибается в одном: я вовсе не из таких глупеньких и смирных существ, чтобы любовью моею можно позабавиться и бросить меня потом, когда угодно... Я эту дурочку, супругу его, сведу с Мировичем... Она лжет!.. Она влюблена в него по уши, так что даже боится встречаться с ним, и только мужа притрухивает; но они сойдутся непременно... Бургмейера это, разумеется, взорвет; он сейчас же отстранит ее от себя, а я приду и сяду на ее место, - тогда Александр Григорьич и увидит, как со мной можно сближаться только для шутки! Это, право, какая-то несправедливость судьбы: я с этой Клеопашей росла и училась вместе, всегда была лучше ее собой, умней, ловчее, практичнее, наконец, и вдруг она выходит за богача, за миллионера; а я принуждена была выйти за полусумасшедшего мальчика, который бог знает что мне насказал о своем состоянии, а когда умер, то оказалось, что я нищая!.. Если уж так мало счастья и удач в жизни, то по крайней мере умишком своим надобно что-нибудь для себя сделать: мужчины хоть и воображают, что они умней нас, проницательней, но уж насчет хитрости, извините: мы во сто раз их похитрее!.. Отчего это, однако, Александр Григорьич так мрачен последнее время?.. (Взглядывая в окно.) Вон он идет, - на что это похоже?.. Как будто бы к смерти приговоренный! Сегодня же я его расспрошу.
ЯВЛЕНИЕ III
Входит Александр Григорьевич Бургмейер, уже с проседью мужчина, со взглядом несколько суровым, но вместе с тем и со смущенным. На худощавых пальцах его виднеются два - три драгоценных кольца, на часовой цепочке и ключике тоже заметны драгоценные камни. Во всем костюме его чувствуется лондонский покрой.
Бургмейер (протягивая руку Евгении Николаевне). Здравствуйте, друг мой!.. Клеопатры Сергеевны, вероятно, дома нет? Евгения Николаевна. Нет, она уехала с визитами и просила меня без нее уж подождать вас! Бургмейер (ставя в сторону свою шляпу и палку). Не ревнива же она, видно! Евгения Николаевна. О, нисколько! Она ничего даже не подозревает.
Оба садятся. Бургмейер сейчас же задумывается.
Евгения Николаевна (устремляя на него внимательный взор и каким-то ласковым и заползающим в душу голосом). Я, собственно, приехала к вам и дожидалась вас, чтобы передать вам мою радость, которую я переживала за вас во вчерашнем собрании ваших акционеров: это невероятно, какой восторг во всей публике был к вам! Бургмейер (на минуту улыбнувшись). Да, криков много было! Евгения Николаевна (тем же вкрадчивым голосом). Это больше даже, чем крики... Вон в театре кричат иногда и беснуются какой-нибудь певице или актеру; но тут были слезы благодарности к вам, молитвы за вас. Около меня один старичок сидел: он небогатый, должно быть, и если получит, по вашему обещанию, на свой капиталец тридцать процентов, так будет иметь возможность безбедно существовать с двумя внучатами своими. Он все время шептал: "Господин Бургмейер пенсию мне дает!.. Пенсию!" Вы сами тоже очень интересны были... Когда вы кончили читать отчет и вам все захлопали, вы встали этак, оперлись слегка на стол рукою и бледный этакий, взволнованный были!.. Вот именно как, бывши еще молоденькою девушкою, воображала себе всегда великих людей в минуты их торжества: когда какого-нибудь победителя встречает народ или оратору аплодируют после его речи, они всегда должны быть бледные немножко, взволнованные...
Бургмейер, весьма невнимательно прослушавший все эти слова и, видимо, под влиянием какой-то внутренней муки, встал, вышел на авансцену и отвернулся даже от Евгении Николаевны, которая, в свою очередь, посмотрела на него сначала с некоторым удивлением, а потом сама тоже встала и, как кошка, подойдя к Бургмейеру, положила ему обе руки на плечо.
Евгения Николаевна. Положим, вы вчера могли быть грустны и взволнованы, но зачем же эта печаль продолжается и сегодня? Бургмейер (оборачиваясь к ней и стараясь ей приветливо улыбнуться). Да так уж!.. Не веселит что-то ничто! Евгения Николаевна. Но, друг мой, что же может быть за причина тому? Вот уж несколько месяцев, как вы на себя непохожи! Отчего и чему вы можете печалиться? Вы миллионер!.. У вас прекрасная жена, которая вас любит и которую вы любите тоже; наконец, Александр, у тебя, как сам ты видишь, хорошенькая любовница, которая от тебя ничего не требует и просит только позволить ей любить тебя и быть с ней хоть немножко, немножко откровенным. Бургмейер Скак бы вспрянув). Да, Жени, я и сам хочу тебе открыться. Я думал было Клеопатре Сергеевне рассказать, но зачем же еще ее рановременно тревожить? Притвори все двери и посмотри, чтобы кто не подслушал в соседних комнатах. Евгения Николаевна (заглянув во все двери, притворив их и возвратившись к Бургмейеру). Там нет ни одной души человеческой. Бургмейер (беря ее за руку и во весь свой монолог легонько, но нервно ударяя своею рукой по ее руке). Вот видишь, ты мне сейчас сказала: "Вы миллионер!.. Вы благодетель общества!.. Имя ваше благословляют!.. За вас молятся старцы и дети!.." Ну, так знай, Жени, что я не миллионер, а нищий и разоритель всего этого благословляющего меня общества! Евгения Николаевна. Александр Григорьич, возможно ли это после того, чему вчера я сама была свидетельницей? Не пугает ли вас в этом случае ваше болезненным образом настроенное воображение? Бургмейер (слегка, но грустно улыбаясь). Ха-ха-ха!.. Воображение! К несчастью-с, не в воображении моем это только происходит, а в действительности существует; впрочем, прежде всего надо дело сделать!.. (Подходит к своему письменному столу и, вынув из него довольно толстый пакет, подает его Евгении Николаевне.) Тут вот ваш маленький капитал, который вы мне доверили и который я нахожу теперь нужным, для пользы вашей, извлечь из моих дел; кроме того, прибавлена некоторая сумма от меня, - это вам на память обо мне за вашу дружбу. Евгения Николаевна (испуганным голосом). Александр, ты, значит, совсем меня удалить от себя хочешь? Бургмейер. Нет, Жени, нет!.. Пожалуйста, этого не думай: но мало ли что может случиться! Может быть, мне понадобится уехать вдруг за границу; наконец, я умереть могу неожиданно: в животе и смерти каждого человека бог волен. Евгения Николаевна. Александр! Мне страшно уж начинает становиться от твоих слов... Как ты ни мало меня любишь, если даже совсем меня не уважаешь и не ценишь, но я тебя люблю, спокойствие твое дороже мне собственного!.. Я со слезами тебя прошу быть со мной откровенным!.. (На глазах ее в самом деле показываются слезы.) Бургмейер. Сейчас, Жени, сейчас. Я все тебе расскажу откровенно... (Видимо, делает над собой усилие, чтобы начать рассказывать.) Последний подряд мой, что и ты, конечно, знаешь, есть одно из самых крупных моих предприятий: в нем заинтригованы состояния всех виденных тобою вчера акционеров и большая часть моего состояния. Через несколько дней будет прием этому подряду, но он далеко не исправно и совершенно нечестно даже сделан. Евгения Николаевна. Александр Григорьич, я просто не верю словам вашим!.. Станете ли вы так делать!.. Бургмейер. Я и не делал прежде так, когда богат был, а теперь я нищий стал!.. Евгения Николаевна. Но куда же ваше состояние могло деваться? Бургмейер. Все состояние мое, все почти деньги, которые следовали на этот подряд, у меня улетучились в прошлогодней игре моей на бирже, и весь этот подряд мой произведен на фу-фу, под замазку и краску, и то даже в долг! Евгения Николаевна (сильно пораженная). Господи боже мой! Но зачем же вы это, Александр, играли на бирже? Бургмейер. Зачем? Затем, что на землю сниспослан новый дьявол-соблазнитель! У человека тысячи, а он хочет сотни тысяч. У него сотни тысяч, а ему давай миллионы, десятки миллионов! Они тут, кажется, недалеко... перед глазами у него. Стоит только руку протянуть за ними, и нас в мире много таких прокаженных, в которых сидит этот дьявол и заставляет нас губить себя, семьи наши и миллионы других слепцов, вверивших нам свое состояние. Евгения Николаевна. Но неужели же вам теперь никак и ничем нельзя поправить ваших дел? Бургмейер. Совершенно возможно! Ничего не стоит!.. Через год же я мог бы сделаться вдвое богаче, чем был прежде... На днях вот мне должна быть выдана концессия, на которой я сразу мог бы нажить миллион, не говоря уже о том, что если я удержу мои павшие бумаги у себя, то они с течением времени должны непременно подняться до номинальной цены; таким образом весь мой проигрыш биржевой обратится в нуль, если еще не принесет мне барыша!.. Но дело все в том, что концессию эту утвердят за мной тогда только, когда не поколеблется мой кредит; а он останется твердым в таком лишь случае, если у меня примут последний подряд мой, но его-то именно и не принимают. Евгения Николаевна. Но, друг мой, говорят, всегда можно подкупить принимающих лиц... Тут нужны только деньги, и вот возьмите для этого все эти мои деньги; кроме того, я попрошу у приятельниц моих денег для вас. Бургмейер. Дело не в деньгах... Денег есть настолько, но в комиссии сидит человек, которого не купишь... Евгения Николаевна. Кто это такой? Бургмейер. Мирович, мальчишка, от земства приставленный! Евгения Николаевна (переспрашивая и как бы не веря ушам своим). Мирович? Бургмейер. Да. Евгения Николаевна (начинает уже хохотать). Ха-ха-ха! Душенька, ангел мой, Александр Григорьич, вы каким-то ребенком мне теперь представляетесь! Неужели вы боитесь Мировича, одного только Мировича? Бургмейер. Не его я боюсь, а протеста его и заявления. Пойми ты, что выйдет: это сейчас, разумеется, разгласится; акции нашего последнего дела шлепнутся с рубля на полтину. В правительственных сферах это увидят; концессии мне поэтому не выдадут, и я сразу подорван буду во всех делах моих. Евгения Николаевна. Но Мирович не подаст, я думаю, никакого протеста. Бургмейер. Однако ж он его подал. Это факт уже совершившийся. Евгения Николаевна. Подал, потому что на него надобно было употребить некоторое особое влияние... Неужели же, Александр Григорьич, вы не замечали, что Мирович без ума влюблен в вашу жену? Бургмейер (весь вспыхивая при этом, нахмуриваясь и отворачиваясь от Евгении Николаевны). Это я видел отчасти; но какая же польза может проистечь от того? Евгения Николаевна. А такая, что Клеопаша в этом случае может быть отличною ходатайницей. Он, конечно, не в состоянии ни в чем будет отказать ей. Бургмейер. Но почему же он не в состоянии ей отказать? Между ними, надеюсь, существует только то, что Мирович влюблен в жену мою, но никак не больше! Евгения Николаевна. Между ними существует... Только вы, пожалуйста, не выдайте меня, я вам говорю это по секрету... Существует то, что Мирович объяснился вашей жене в любви; она его совершенно отвергла, но это еще лучше, потому что, если теперь она хоть сколько-нибудь польстит его исканиям, так он, я не знаю, на что не готов будет решиться. Бургмейер (продолжая оставаться нахмуренным и с явным раздражением в голосе). Все это прекрасно-с! Но как же все это осуществить? Евгения Николаевна (как бы не поняв его). Что такое тут осуществлять? Бургмейер (рассмеявшись уже какою-то злою усмешкой). Ну да сказать жене и просить, что ли, ее, чтоб она известным образом действовала?.. Вы на себя, надеюсь, не возьмете этого сделать? Евгения Николаевна. Ах, друг мой, нет никакого сомнения, что я сейчас же была бы готова, но я наперед уверена, что не успею ничего тут сделать. По-моему, вам лучше всего самому переговорить об этом с Клеопашей, потому что, как она ни хитрит со мною, но я хорошо вижу, что она не совсем равнодушна к Мировичу, и если теперь осторожно держит себя с ним, так это просто из страха к вам: она боится, что вас очень этим огорчит и рассердит!.. Но когда вы ей намекнете этак легонько, то она, конечно, сейчас же поймет, что это не будет для вас таким уж страшным ударом. Бургмейер (с судорожным смехом). Как уж не понять тогда! Главное, я-то при этом являюсь очень красив пред ней в нравственном отношении! Евгения Николаевна. Что же вы-то тут? Я, конечно, не знаю; но судя по себе, то хоть я и не жена ваша, однако, чтобы помочь вам... будь в меня влюблен Мирович, я, не задумавшись, постаралась бы свертеть ему голову, закружить его окончательно... Бургмейер (перебивая ее). То вы, а то жена моя. Евгения Николаевна. Какая же разница?.. Неужели вы хотите этим сказать, что для меня все возможно, а жене вашей наоборот? Бургмейер. О, подите, господь с вами!.. (Взглядывая в окно.) Карета жены, кажется, въехала во двор. Евгения Николаевна (тоже взмахивая глазами в это окно). Да, это Клеопаша... Она, конечно, прямо пройдет к вам. Мне оставаться или лучше уехать? Бургмейер. Уезжайте лучше. Евгения Николаевна (сбираясь уходить, говорит Бургмейеру скороговоркой). Если вы только, друг мой, вздумаете вдруг уехать за границу, то Клеопаша, вероятно, не поедет с вами; но меня вы возьмите, я рабой, служанкой, но желаю быть при вас. Денег моих я тоже не возьму!.. (Кладет деньги на стол.) Они больше, чем когда-либо, должны теперь оставаться у вас!.. (Уходит в одну из дверей.)

ЯВЛЕНИЕ IV
Бургмейер (прикладывая руку к одному из висков своих). Какой демон внушил Евгении подсказать мне эту мысль, которая и без того смутно меня мучит несколько дней!.. И я сам... не насмешка ли это судьбы!.. Я сам должен идти к жене моей, этой чистой и невинной пока голубке, и сказать ей: "Поди, соблазняй и обманывай своими ласками и кокетством постороннего тебе мужчину, чтобы только он не вредил делам моим..." А что же другое мне осталось делать? Смело идти на разорение с тем, чтоб опять потом начать трудиться; но на каком поприще я могу трудиться? Я умею только торговать; для этого же надобно иметь или кредит, или деньги, а я того и другого лишусь. Значит, впереди у меня полнейшая, совершенная нищета; но это чудовище терзает нынче людей пострашней, чем в прежние времена: прежде обыкновенно найдется какой-нибудь добрый родственник, или верный старый друг, или благодетельный вельможа, который даст угол, кусок хлеба и старенькое пальтишко бывшему миллионеру; а теперь к очагу, в кухню свою, никто не пустит даже погреться, и я вместе с бедною женою моею должен буду умереть где-нибудь на тротуаре с холоду, с голоду!.. Я для спасения ее же самой принужден решиться на все...
ЯВЛЕНИЕ V
Входит Клеопатра Сергеевна; Бургмейер употребляет все усилия над собой, чтобы казаться спокойным.
Клеопатра Сергеевна. Ты один?.. Жени поэтому уехала! Бургмейер. Уехала. Клеопатра Сергеевна (подходя к мужу). Отчего ты мне не рассказал, какие вчера овации получил!.. Жени мне говорила, что тебя аплодисментами встретили и аплодисментами проводили. Мне очень жаль, что ты не взял меня с собою. Я очень бы желала видеть твое торжество. Бургмейер. Не приучай себя, Клеопаша, к моим торжествам. Может быть, тебе скоро придется видеть и позор мой. Клеопатра Сергеевна (рассмеявшись даже). Позор твой?.. Но отчего же и где же? Бургмейер. Оттого, что я на днях, вероятно, должен буду объявить себя банкротом. Клеопатра Сергеевна (уже с беспокойством). Но каким образом и на чем ты мог обанкротиться? Бургмейер. На последнем подряде моем, который у меня не принимают, а если не примут его, так и не дадут мне другого дела, от которого я ожидал нажить большие деньги и ими пополнить все мои теперешние недочеты... Клеопатра Сергеевна (все с более и более возрастающим беспокойством). Кто ж это?.. Комиссия, значит, не принимает у тебя подряд? Бургмейер. Не комиссия вся... Напротив, все почти члены принимают, за исключением одного только Мировича. Клеопатра Сергеевна (побледнев при этом имени). Почему ж он не принимает его? Бургмейер. Говорит, что подряд дурно выполнен. Клеопатра Сергеевна. Но в чем именно? Он и судить, я думаю, не может. Бургмейер. Многое там нашел. Клеопатра Сергеевна (усмехнувшись, как бы больше сама с собой). Странно!.. (После некоторого размышления обращаясь к мужу.) Послушай, я, конечно, не хотела тебе и говорить об этом, потому что считала это пустяками; но теперь, я полагаю, должна тебе сказать: Мирович неравнодушен ко мне и даже намекал мне на это... Я, конечно, сейчас же умерила его пыл и прочла ему приличное наставление; но неужели же этот неприем - месть с его стороны?.. Я всегда считала его за человека в высшей степени честного. Бургмейер. Вовсе не месть. Подряд, действительно, отвратительнейшим и безобразнейшим образом выполнен... Деньги, которые на него следовали, я все потерял в прошлогодней биржевой горячке. Клеопатра Сергеевна. Это ужасно!.. Вот уж никак не ожидала того!.. Точно с неба свалилось несчастье. Бургмейер. Ужаснее всего тут то, что, прими они от меня этот подряд и утвердись за мною новое дело мое, я бы все барыши от него употребил на исправление теперешнего подряда, хоть бы он и был даже принят!.. Ты знаешь, как я привык мои дела делать! Клеопатра Сергеевна. Еще бы! Но ты объясни все это Мировичу. Он, я все-таки убеждена, человек добрый и умный. Бургмейер. Что ему объяснять? Разве он поверит мне!.. Он прямо на это скажет: "Всякий подрядчик готов с божбою заверять, что он исправит свой подряд после того, как у него примут его, а потом и надует". Он, кажется, всех нас, предпринимателей, считает за одинаковых плутов-торгашей. Клеопатра Сергеевна. Как это глупо с его стороны, я нахожу... Бургмейер. Глупо ли, умно ли, но он так думает... (Усмехаясь.) Вот если бы ты, что ли, съездила к нему и поумилостивила его. Кто ж может в чем отказать рыдающей младости и красоте? Клеопатра Сергеевна (заметно удивленная этим предложением мужа). Мне к нему съездить, ты говоришь? Бургмейер (опять с усмешкой). Да. Клеопатра Сергеевна (нахмуривая свой лоб и подумав немного). Нет, Александр, я не в состоянии этого сделать... Я оттолкнула от себя Мировича, и после того ехать к нему... унижаться... просить его, - это будет слишком тяжело для моего самолюбия. Я решительно от этого отказываюсь. Кроме того, я думаю, и пользы это никакой не принесет, потому что он, вероятно, затаил в отношении меня неприязненное чувство. Бургмейер (как бы совсем уже рассмеявшись). Ну, тогда полюбезничай, пококетничай с ним! Клеопатра Сергеевна (снова с удивлением). То есть как же это так я стану любезничать с ним? Бургмейер (все еще как бы шутя). Как обыкновенно женщины любезничают... Клеопатра Сергеевна (с вспыхнувшим лицом). Так ты поэтому желаешь, чтоб я не просто попросила Мировича, а чтоб даже пококетничала с ним?

Бургмейер на это ничего не отвечает и даже не смотрит на жену.
(Продолжает с более и более разгорающимся лицом.) А если я, Александр, сама в этой игре увлекусь Мировичем? Бургмейер (уже с гримасою в лице). Что ж!.. Клеопатра Сергеевна. И если я... я скажу уж тебе прямо: я сама немножко неравнодушна к Мировичу и только не давала этому чувству развиться в себе, - ведь это, Александр, прикладывать огонь к пороху! Бургмейер (с судорогою во всем лице). Очень понимаю, но что ж делать, если ничего другого не осталось! Клеопатра Сергеевна (с настойчивостью). Так, стало быть, для тебя ничего не будет значить, если между нами что и произойдет? Бургмейер (опять как бы рассмеявшись). Что ж особенно важного тут может произойти! Клеопатра Сергеевна (отступая даже несколько шагов от мужа). Да, по-твоему, это и не особенно важно!.. (Берет себя за голову.) Господи!.. (К мужу.) Постой!.. Дай мне опомниться и сообразить все, что я от тебя слышала!.. (Опускается на кресло; глаза ее принимают мрачное выражение.) Ты, значит, желаешь и очень будешь доволен, если я, жена твоя, для того, чтоб убедить там в чем-то Мировича, сделаюсь даже его любовницей. Это ты, кажется, хотел сказать и к этому вел весь разговор твой?.. (Со смехом, но сквозь слезы.) А я-то, глупая, думала, что ты меня так любишь, что не перенесешь даже измены моей... Бургмейер (пораженный и испуганный словами жены). Но почему же непременно любовницей? Каким образом ты вывела это из слов моих? Клеопатра Сергеевна (вставая с кресла). А чем же, ты думаешь? Неужели ты полагаешь, что за то, что у меня хорошенькие глазки и губки, так всякий мужчина для меня все и сделает? И зачем, наконец, я стану останавливать себя?.. Чтобы ты смеялся над моею верностью с своими возлюбленными, которые, справедливо, видно, мне говорили, у тебя уже существуют!.. Нет-с!.. Довольно мне душить себя... Знайте, что я сама люблю Мировича, и теперь приказывайте мне, что я должна делать: ехать к Мировичу, что ли? Теперь, сейчас же?.. Заставить его подписать бумагу? Бургмейер (совсем уничтоженный). Успокойся, Клеопаша, я только пошутил это... Я не ожидал, что ты так примешь слова мои. Клеопатра Сергеевна. Как же ты ожидал, что я приму их?.. Я денно и нощно молила бога, чтобы он помог мне совладеть с моей страстью, но ты сам меня кидаешь в эту пропасть, так и пеняй на себя!.. Я с удовольствием, даже с восторгом поеду к Мировичу, но только я уж и останусь там, не возвращусь к тебе больше. Бургмейер (с мольбой в голосе). Клеопаша, прости меня! Не делай ничего. Не езди никуда. Пусть я погибну. Извини мне минуту человеческой слабости. Клеопатра Сергеевна. Поздно уж теперь! Достаточно, что ты мне раз это сказал. Я все теперь прочла, что таилось у тебя на душе в отношении меня. Теперь я не жена больше ваша, а раба и служанка, которая пока остается в вашем доме затем, чтобы получить приказание, что она должна делать, чтобы расплатиться с вами за тот кусок хлеба, который вы ей давали, и за те тряпки, в которые вы ее одевали. Буду ожидать ваших приказаний!.. (Идет в свою комнату.) Бургмейер (следуя за ней). Клеопаша, умоляю тебя!.. Забудь, что я сказал! Это дьявол двинул моими устами... Я никогда ничего подобного не думал... Потеря тебя будет для меня дороже всего. Клеопатра Сергеевна (обертываясь к нему и с глазами, пылающими гневом). Неправда-с!.. Не верю!.. Я поняла теперь вас насквозь: вы действительно, как разумеет вас Мирович, торгаш в душе... У вас все товар, даже я! (Захлопывает за собою дверь и даже запирает ее.) Бургмейер (в полном отчаянии). Боже, это выше сил моих!
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Небольшая гостиная в квартире Мировича. Тут же стоит и его письменный стол со множеством бумаг и книг.
ЯВЛЕНИЕ I
Мирович, молодой человек с львиной почти гривой густых волос, с небольшою красивою бородкой, с лицом умным и имеющим даже какой-то поэтический оттенок. Одет он в серенький, домашний, с красною оторочкой пиджак и в широкие клетчатые шальвары. Куницын, приятель его, тоже молодой, очень рослый и смазливый мужчина, представляет собой отъявленного франта, хоть и не совсем хорошего тона, так что визитка на нем как-то слишком коротка, брюки крайне узки, сапоги на чересчур толстых подошвах, борода подстрижена, усы нафабрены и закручены несколько вверх.

Мирович (заметно горячась). Тут, я тебе говорю, такие мошенничества происходят, что вообразить невозможно, и мошенничества, самым спокойным образом совершаемые: четыре месяца я знаком с господином Бургмейером и его семейством; каждый день почти бывал в его доме, и он обыкновенно весьма часто и совершенно спокойно мне говорил, что вот я буду принимать его подряд, что, вероятно, найдутся некоторые упущения; но что он сейчас же все поправит, так что я был совершенно спокоен и ни минуты не помышлял, что мне придется встретить тут столько подлости, гадости и неприятностей. Куницын (каким-то удалым тоном). Почему ж неприятностей?.. Ничего, сдери ты с этого Бургмейера денег побольше - вот и все! Мирович. Прах его возьми с его деньгами, - очень они мне нужны! Но милей всего то с их стороны, что, кажется, они, наверное, рассчитывали поддеть меня на глупейшую шутку. В самый день осмотра господин Бургмейер вдруг заезжает за мной в коляске, вместе с ним и техник его, - это какой-то флюгер, фертик, но господин, как видно, наглости неописанной!.. Поехали мы все вместе, и, разумеется, в первом же здании оказывается, что одну половину нельзя показывать, потому что она почему-то заперта; в другом месте зачем-то завешены окна; тут завтрак подошел, после которого дождик сильный полил, и неудобно стало наружные стены осматривать; а там, при каждой остановке, шампанское, коньяк! Словом, пролетели с быстротою пушечного выстрела, и вдруг меня спрашивают: "Как я нашел?" Я говорю: никак, потому что ничего не видал! "Да как, помилуйте, мы думали... У нас и протокол осмотра уж готов. Ваши товарищи подписали его даже!" И действительно, показывают мне протокол, всеми этими господами подписанный. Куницын. Так... так... Они все давным-давно куплены, и про тебя даже говорили, что вашу милость тут обработали посредством бабенки: ты, сказывают, влюблен в эту мадам Бургмейершу, - персона она изящная! Мирович (заметно сконфуженный этими словами). Если бы даже я и влюблен был в нее, так это ни к чему бы не послужило. Куницын. Послужило бы к тому, что ломаться долго не стала, атанде-то бы не много раз сказала. Мирович. Ври больше! У тебя на все один взгляд, тогда как мадам Бургмейер такое святое, честное и нравственное существо, что какие бы между нами отношения ни были, но уж, конечно, она никогда бы ни на какой черный поступок не стала склонять меня. Куницын. Ну да, как же! "Честное, святое существо!" Как где, брат, сотни-то тысяч затрещат, так всякая из них, как карась на горячей сковороде, завертится и на какую хочешь штуку пойдет. Мирович. Ну, поумерь, пожалуйста, несколько цинизм твой. Куницын. Что мой цинизм!.. Я, брат, говорю правду... Как же ты, однако, поступил потом? Мирович. Поступил так, что на другой день поехал уж со своим техником, осмотрел все подробно, и вот тебе результат этого осмотра... (Подает Куницыну кругом исписанный лист.) Куницын (просматривая этот лист). Ах, мои миленькие, душеньки!.. Сорок семь статей против контракта не выполнили! Мирович. Ровно сорок семь статей. Куницын. Тут уж, значит, никакая мадам Бургмейерша ничем не поможет! Мирович. Полагаю. Куницын. Хорошенько ты их, братец, хорошенько! Я сам тебе про себя скажу: я ненавижу этих миллионеров!.. Просто, то есть, на улице встречать не могу, так бы взял кинжал да в пузо ему и вонзил; потому завидно и досадно!.. Ты, черт возьми, год-то годенской бегаешь, бегаешь, высуня язык, и все ничего, а он только ручкой поведет, контрактик какой-нибудь подпишет, - смотришь, ему сотни тысяч в карман валятся!.. Мирович. Почему же ты-то так уж жалуешься? И твое адвокатское ремесло очень выгодное. Куницын. Э, вздор, пустяки! Гроши какие-то, если сравнить его, например, с железнодорожным делом; там уж, брат, именно: если бы, кажется, меня только лизнуть пустили этой благодати, так у меня бы сто тысяч на языке прильнуло, а у нас что?.. Да и не по характеру мне как-то это!.. Все ведь, брат, это брехачи: "Господа судьи, господа присяжные, внемлите голосу вашей совести!" А сам в это время думает: приведет ли мне господь содрать с моего клиента побольше да повернее; а те тоже - шельма-народец: как ему выиграл процесс, так он, словно из лука стрела, от тебя стрекнет; другого с собаками потом не отыщешь. Пустое дело! И я уж, брат, теперь другую аферу задумал. Видишь на мне платье, - хорошо? Мирович. Отличное. Куницын. На полторы тысячи целковых сделал себе всякой этой дряни и каждый день то в маскараде, то в собрании танцую. На богатой купеческой дочке хочу жениться, а это не вывезет, к какой-нибудь мужелюбивой толстухе в утешители пойду. Мирович. Что это за страсть у тебя, Куницын, разные мерзости на себя взводить, которые ты никогда, я убежден, и сделать не способен! Куницын. Отчего не способен?.. Непременно сделаю. Нынче, брат, только тем людям и житье, которые любят лазить в чужие карманы и не пускать никого в свой... Тут, смотришь, мошенник, там плут, в третьем месте каналья, а живя посреди роз, невольно примешь их аромат. Женитьбы я себе не вытанцую, заберусь куда-нибудь казначеем в банк, стибрю миллион и удеру в Америку, - ищи меня там! Мирович. Но что такое ты за благополучие особенное видишь в деньгах?.. Нельзя же на деньги купить всего. Куницын (подбочениваясь обеими руками и становясь пред приятелем фертом). Чего нельзя купить на деньги?.. Чего?.. В наш век пара, железных дорог и электричества там, что ли, черт его знает! Мирович. Да хоть бы любви женщины - настоящей, искренней! Таланту себе художественного!.. Славы честной! Куницын. Любви-то нельзя купить?.. О-хо-хо-хо, мой милый!.. Еще какую куплю-то!.. Прелесть что такое!.. Пламенеть, гореть... обожать меня будет!.. А слава-то, брат, тоже нынче вся от героев к купцам перешла... Вот на днях этому самому Бургмейеру в акционерном собрании так хлопали, что почище короля всякого; насчет же талантов... это на фортепьянчиках, что ли, наподобие твое, играть или вон, как наш общий товарищ, дурак Муромцев, стишки кропать, так мне этого даром не надо!..

ЯВЛЕНИЕ II
Входит лакей и подает Мировичу три визитные карточки.
Мирович (просматривая их). Что это такое? Симха Рувимыч Руфин, московский купец первой гильдии. Куницын (подхватывая). Зид, должно быть. Я-зи, ва-зи! Мирович (продолжая). Измаил Константинович Толоконников, техник-строитель. Куницын (опять подхватывая). Знаю!.. Бит даже был по роже за свои плутни и все-таки к оным стремится. Мирович (кидая карточки на стол). И monsieur Бургмейер, наконец! Куницын (с каким-то почти восторгом). Прибыл, значит, здравствуйте! Легок, выходит, на помине! Мирович (с досадой). Пять раз он уже сам ко мне приезжал; а теперь с компанией даже какой-то прибыл. Чего они хотят от меня, желательно знать? Куницын. Надо, видно!.. (Берясь за шляпу.) Я вот уйду, а ты их прими и пробери ты каждого из них, канальев, так, чтоб его, как на пруте, забило! Главное, жиденка-то этого, Симху Рувимыча, - шельма, должно быть, первостатейная! А самого monsieur Бургмейера, знаешь, если он даст тебе тысчонок пятьдесят - шестьдесят, так черт с ним: прости его! Мирович (с досадой). Отвяжись ты с своими тысчонками! Куницын. Нет, брат, тысчонки - отличнейшая вещь!.. (Уходит, напевая куплет собственного сочинения: "Когда б я был аркадским принцем, тысчонки брал бы я со всех!") Лакей (все ожидавший приказания Мировича с видимым нетерпением). Можно этим господам войти-с? Мирович. А тебе что такое тут за беспокойство? Лакей (недовольным голосом). Мне что-с? Они не ко мне приехали, а к вам... (Поворачивается и хочет уходить.) Мирович (крича ему вслед). Прими их!
Лакей уходит.
ЯВЛЕНИЕ III
Мирович (один). Я убежден, что господин Бургмейер подкупил моего лакея, потому что этот дурак почти за шиворот меня всякий раз хватает, чтоб я принимал его скорее; тут даже эти господа не могут без денег ступить!.. Куницын совершенно справедливо говорит, что их хорошенько надобно пробрать, чтоб они поняли наконец, что нельзя же мною злоупотреблять до бесконечности!.. (Становится около одного из своих кресел и гордо опирается рукой на его спинку.)
ЯВЛЕНИЕ IV
Входит Бургмейер и за ним смиренною походкой крадется Симха Рувимыч Руфин, очень молодой еще и весьма красивый из себя еврей. Оба они, издали и молча поклонившись хозяину, становятся в стороне; Толоконников же, с книгой в руке, подходит прямо к Мировичу и раскланивается с ним несколько на офицерский манер, то есть приподнимая слегка плечи вверх и даже ударяя каблук о каблук, как бы все еще чувствуя на них шпоры.
Толоконников (совершенно развязным тоном). Вчерашнего числа-с вам угодно было прислать к нам замечания ваши касательно исполнения подряда. Мирович (в свою очередь, тоже резко). Да-с, я присылал их и желаю, чтобы замечания эти включены были в протокол, где и будут составлять мое отдельное мнение. Толоконников (слегка раскланиваясь пред Мировичем, но, тем не менее, с явно насмешливою улыбкой). Этому желанию вашему я, конечно, никак не могу воспрепятствовать и только позволяю себе заметить, что в эти замечания вкралось много неточностей. Мирович (гордо). А именно какие-с? Толоконников (с прежней усмешкой и вместе с тем совершенно пунктуальным тоном). Вы-с изволите писать, что здания скреплены вместо железных гвоздей деревянными... прекрасно-с! Но надобно было указать, где именно и во скольких местах; а то, может быть, действительно какой-нибудь один дурак, пьяный рабочий, поленясь идти за железным гвоздем, и вбил деревянный, - это ничего не значит... (Приподнимает при этом плечи.) Мирович. Нет-с, тут не один деревянный гвоздь, а их сотни, и они выкрашены черною краской, чтоб издали казались железными. Толоконников (приподнимая еще выше плечи). Но все-таки они должны быть сосчитаны от первого гвоздя до последнего. Мирович. Что же, мне для этого лазить по всем вашим крышам? Толоконников (с ударением). Непременно-с!.. Непременно!.. Из этого, сами согласитесь, должен возникнуть иск к подрядчику; а потому это дело денежное, и данные для него должны быть определены с полною точностью... Далее-с потом: вы указываете, что щебенной слой только в вершок, тогда как он должен быть в четыре... На это я имею честь предъявить вам статью закона... (Раскрывает держимую им книгу и с гордостью подает ее Мировичу.) 1207 статья, параграф 2-й!..

Мирович начинает читать указанную ему статью.
(Продолжая на него по-прежнему насмешливо смотреть и как бы толкуя ему.) В статье этой прямо сказано, что даже в казне, при сдаче одним начальником дистанции другому лицу, на толщину щебенного слоя обращать внимание запрещено-с, потому что щебень-с не мука!.. Из него теста не сделаешь, чтоб он везде ровными слоями ложился!.. В практике случается обыкновенно так, что в одном месте слой этот на полвершка, а в другом и на восемь вершков. Мирович (возвращая Толоконникову книгу). Статья эта нисколько не касается нашего случая!.. Это сказано для последующих сдач, а при первоначальном приеме всякий подряд принимается по контракту: в контракте говорится, что щебенной слой должен быть равномерный в четыре вершка, он и должен быть таким! Толоконников (восклицает). Но этого невозможно выполнить физически, как на луну, например, прыгнуть! Мирович (довольно хладнокровно). Если нельзя было подряд выполнить физически, так нечего было и брать его. Толоконников (опять поднимая плечи). Что ж, нельзя было выполнить!.. Это будет, извините вы меня, прямым стеснением всякой предприимчивости... Каждый не юрист даже скажет вам, что закон выше всякого контракта... В наше время, когда все так двинулось вперед, ставить такие преграды! Мне, признаюсь, в вас, человеке образованном, очень странно встретить такие понятия. Мирович. В моих понятиях вы, вероятно, еще многое найдете странным для вас, точно так же, как и я в ваших... Толоконников (насмешливо расшаркиваясь перед Мировичем). Мои-с понятия самые обыкновенные, самые вульгарные! Впрочем, перейдемте лучше к делу; в записке вашей затем объяснено, что деревянные здания выстроены из одних столбов, обшитых снаружи и снутри тесом... Совершенно верно-с! Но подрядчик иных и не обязан был делать. Мирович (отступая даже шаг назад). Как не обязан? Толоконников (с замечательною смелостью и с некоторым как бы самодовольством). Так-с, не обязан! В контракте только сказано, что выстроить столько-то зданий, такой-то величины, но каким способом - не указано. Мирович (выйдя, наконец, из себя и тоже сильно уже возвыся голос). Но ведь-с выстроены не здания, а бараки! Толоконников (с прежнею смелостью). Может быть-с, и бараки!.. Но всякий подрядчик, разумеется, желает воспользоваться недомолвками контракта. Мирович (побледнев даже от гнева). Послушайте, господин Толоконников, дайте себе хоть немного в том отчет, что вы говорите: то у вас контракт все, то ничего не значит!.. Что вы, запугать и закидать словами вашими меня думаете?.. Так, во-первых, я не из трусливых, а во-вторых, смею вас заверить, что я хоть и молод, но из молодых ранний и всякую плутню и гадость понять могу. Толоконников (в свою очередь, распетушась). Тут-с нет плутней и гадостей, извините вы меня! Мирович (хватая со стола тот лист, который показывал Куницыну, и тряся им почти пред носом Толоконникова). В этом деле, вы говорите, нет плутней и гадостей? В этом? Толоконников (отстраняя от себя бумагу). Позвольте-с, позвольте... Прежде всего я просил бы вас не совать мне в лицо бумаг ваших и не кричать на меня, - я не подчиненный ваш и повторяю вам, что тут никаких нет плутней, а что если вы находите их, то (с ироническою улыбкой), вероятно, сами имеете какие-нибудь побочные причины на то... Мирович (подступая к нему). Какие я побочные причины имею на то? Какие-с?.. Я требую, чтобы вы сейчас же мне это объяснили, или я вас заставлю раскаяться в том, что вы мне сказали, и научу вас быть осторожнее в ваших выражениях. Бургмейер (испуганный этой начинающейся ссорой). Господин Мирович, успокойтесь! Господин Толоконников, замолчите! Толоконников (с той же насмешливою, хоть и не совсем искреннею улыбкой обращаясь к Мировичу). Не следует ли вам самим-с прежде поучиться, как выражаться!.. Я сказал вам единственно потому, что вы сами мне гораздо больше сказали. Мирович (в окончательной запальчивости). Я вам имею право это говорить, а вы мне нет, - понимаете ли вы это? Толоконников (по наружности все еще как бы продолжавший усмехаться). Нет-с, не понимаю: кто, может быть, скажет, что вы имеете это право, а кто - и я... Во всяком случае, я вижу, что дальнейшие наши объяснения ни к чему не могут привести, - честь имею кланяться!.. (Раскланивается, прищелкнув каблуками.) Очень жаль, что мы всего только другой раз в жизни встречаемся с вами и должны так уж неприязненно расстаться! Мирович. А мне вообще очень жаль, что я с вами в жизни встретился. Толоконников (вспыхнув в лице). Взаимно и мне тоже!

Уходит, не кланяясь более с Мировичем.
ЯВЛЕНИЕ V
Мирович, Бургмейер и Руфин.
Мирович (с сильным неудовольствием). Это никакого терпения нет! Я, наконец, велю запереть двери и никого не пускать к себе. Бургмейер (сконфуженно и робко обращаясь к Мировичу). Господин Толоконников, Вячеслав Михайлович, собственно, хотел только объясниться с вами как техник и оправдаться перед вами в техническом отношении. Мирович (с тою же досадливостью). Что ему было оправдываться предо мной! Я совершенно убежден, что он в техническом, умственном и нравственном отношении невежда, нахал и подлец!.. (Взглядывая на Руфина.) Но что этому господину еще угодно от меня? Бургмейер (потупляя глаза и тем же смущенным тоном). Это новый подрядчик, который желал бы взять на себя исправление моего подряда. Мирович (Руфину). Вы еврей? Руфин. Еврей, господин. Мирович. А давно ли вы купцом первой гильдии стали? Руфин. С двенадцатого апреля, господин. Мирович. То есть со вчерашнего числа? Руфин. Да, господин. Мирович (рассмеявшись). Это уж смешно даже становится!.. Что же, вы подряд господина Бургмейера готовы взять на себя? Руфин. Готов, господин. Мне ни копейки денег не надо вперед на то, ни полушки! Вами сорок семь пунктов неисправностей найдено! Я берусь так: я исправлю первый пункт, вы заплатите мне за первый пункт из залогов господина Бургмейера. Я исправлю второй пункт, вы заплатите мне за второй пункт из денег господина Бургмейера! Я исправлю третий, вы заплатите мне за третий! Мирович. Все это очень хорошо-с, но, к сожалению, до меня нисколько не касается. Руфин. Как же, господин, это вас не касается? Это выгода вашего начальства. Мирович. Да-с, но начальство мое меня на то не уполномочило... Мне велено подряд принять, если я, по моему убеждению, найду его выполненным противу всех пунктов контракта; но я его не нашел таким, а потому не принимаю, - вот и вся моя роль! Руфин. Но как же, господин, мне делать? Куда ж мне идти теперь? Мирович. Идти вам, когда подряд от господина Бургмейера будет отобран, - исправлять его на счет залогов, вероятно, будут с торгов, - тогда идти на торги и заявить там ваше предложение. Руфин (как бы начиная уже горячиться). Но я, господин, не могу тогда сделать этого моего предложения. Время уйдет: пора рабочая придет... народ и материалы, господин, вдвое дороже будут... Я тогда вчетверо, впятеро запрошу с вас... Мои цены, господин, выгодны. Вот мои цены!.. (Подает Мировичу бумагу и почти насильно оставляет ее в руках его.) Мирович (бросая на стол бумагу). Очень верю-с; но все-таки ничего не могу сделать. Руфин (опять как бы горячась). Я, господин, объявил вам мои цены!.. Если потом будут производиться поправки из залогов господина Бургмейера по ценам выше моих, господин Бургмейер станет с вас требовать убытки. Мирович. Что ж делать, я и заплачу ему их, если меня присудят к тому. Все это, конечно, вы очень остроумно придумали, но не приняли в расчет одного: что я вас видал у господина Бургмейера и даже знаю, что вы один из приказчиков его. Руфин (нимало не конфузясь). А я был приказчиком у господина Бургмейера, но я отошел от него... Я имею свои подряды... Я купец первой гильдии. Мирович. Со вчерашнего числа только, а потому вы не купец первой гильдии, а вы подкупное, подставленное лицо - вот вы кто такой!.. (Обращаясь к Бургмейеру.) Александр Григорьич, как вам самим не скучно разыгрывать все эти комедии? Вы мало что лично бог знает сколько раз со мной объяснялись, но вы еще напускаете на меня разных ваших благородных сподвижников, которые меня, как дурака какого-нибудь, хотят в глазах провести. Бургмейер (с потупленной головой). Я так, Вячеслав Михайлыч, растерян, что не знаю и сам, что делаю и что вокруг меня делается. Они, конечно, желали, чтобы хоть сколько-нибудь помочь мне, и я прошу у вас той лишь милости: позволить мне с вами говорить не как уже подрядчику, желающему вас обмануть, а как человеку, сокрушенному под гнетом своих обстоятельств. Мирович. Что вам говорить, я не знаю! Говорите, если вам необходимо это... (Становится опять к одному из своих кресел и опирается на спинку его рукою.) Руфин (покорно обращая свой взгляд на Бургмейера). А я, господин, не нужен больше? Бургмейер (окончательно сконфуженный этим вопросом). Нет!

Руфин смиренно кладет под мышку свою фуражку и уходит медленною жидовскою походкой, как бы изображая всей своей фигурой: "Нет, не все еще испробовано; можно было еще попытаться!"
Мирович (при этом смеется, глядя на публику, и затем обращается к Бургмейеру). Я слушаю вас. Бургмейер (разбитым и прерывающимся голосом). Подряд мой, Вячеслав Михайлыч, сам признаюсь вам в том, совершенно не выполнен и мало что должен быть исправлен: его надобно весь сломать и заново сделать. Мирович (почти надменно). Зачем же вы его делали таким? Бургмейер. Не для барышей, Вячеслав Михайлыч, видит бог, не для барышей, а потому только, что прошлым летом я потерял миллион моего состояния на американских бумагах. Мирович. Все это, конечно, очень жаль; но как же тут быть? Бургмейер. Быть тут очень бы просто было! При моих оборотах миллион этот для меня ничего не значит. На днях же мне должна быть выдана концессия на дело, которое даст мне такой же миллион, и я бы с этими деньгами не только что исправил и переделал мой подряд, но я бы сделал его образцом архитектурного и инженерного дела. Мирович (насмешливо). Когда подряд ваш будет образцом архитектурного и инженерного дела, тогда я и назову его так, а теперь пишу, каков он есть. Бургмейер. Но ведь мне, поймите вы это, добрейший и благороднейший человек, могут выдать концессию, пока я еще не заявлен несостоятельным подрядчиком, и я в этом случае уж прошу вас не за себя, а за моих несчастных акционеров: людей недостаточных, у которых в этих акциях весь кусок хлеба. Мирович. Все это, опять я вам повторяю, мне очень грустно и тяжело; но при всем этом публично и нагло я ни для кого и ни для чего в мире лгать не стану. Бургмейер. Ну, послушайте, вот еще другая комбинация: вчера я получил телеграмму... (Вынимает из бумажника дрожащими руками телеграмму и показывает ее Мировичу.) В ней, вы видите, пишут, что мне могут выдать концессию до сдачи этого подряда моего, а потому возьмите вы назад ваше заявление... Скажитесь больным... Пока на ваше место будут назначать другого, время протянется... Одного только промедления прошу у вас, Вячеслав Михайлыч! У меня пять тысяч рабочих собрано и стоят наготове; как только я получу разрешение на новое мое предприятие, я всех их двину на мой теперешний подряд... Потом вы хоть опять вступайте в комиссию, хоть присылайте, сколько угодно, других еще комиссий, я не буду бояться за дело мое, потому что, клянусь вам всем святым для человека, оно будет исполнено в десять раз лучше того, чем я обязался его сделать... Мне мое торговое имя, Вячеслав Михайлыч, важнее всего. Мирович. Нисколько не сомневаюсь в том, Александр Григорьич, но и того не могу для вас сделать. Я начал действовать в этом деле и должен продолжать это. Вот сейчас ваш техник сказал мне, что я, вероятно, имею побочные причины находить все дурным, и вдруг я найду или все хорошим, или благоразумно устраню себя!.. Тогда прямо скажут, что причины эти удалены каким-нибудь нечестным образом. Бургмейер. Этого техника, дурака и болвана, я удалю, если хотите, за границу; я его десять, двадцать лет оттуда не выпущу. Мирович. Но это не один ваш техник скажет, а в умах всего общества так это скажется и отразится... Я же, Александр Григорьич, только еще вступаю в жизнь, и мне странно было бы на первых шагах сделать одну из величайших подлостей. Бургмейер. Общество ничего и знать не будет! Каким образом и почему общество узнает: худо ли, хорошо ли я исполнил мой подряд, почему и зачем вы отстранились от приема? Но если бы даже оно и узнало, так должно еще выше вас оценить и поблагодарить, потому что вы этим мало что спасете меня и состояние тысячи людей, вверивших мне свои капитальцы, но вы спасете самое предприятие! Вы, Вячеслав Михайлыч, молоды еще и не знаете, как эти дела делаются. Ну, вы мне повредите, у меня отнимут это дело... передадут другому лицу... Тот, разумеется, наблюдая свои выгоды, позачинит кое-что, позакрепит, позакрасит!.. Положим, вы и у него не примете, сдадите третьему лицу... Тот точно так же сделает... Наконец, вы примете же когда-нибудь, а дело будет все-таки не в должном виде, и только я один... я, согрешивший в нем и готовый принесть настоящую искупительную жертву, исправлю его совершенно! Во имя всего этого я на коленях осмеливаюсь умолять вас быть милостивым... (Хочет стать на колени.) Мирович (не допуская его это сделать). Александр Григорьич, пожалуйста, перестаньте! Эти сцены, ей-богу, ни к чему не поведут!.. (Взглянув в окно.) Боже мой! Клеопатра Сергеевна приехала! Бургмейер. Жена!.. Все кончено теперь!.. (Быстро уходит, совершенно потерявшись.) Мирович (в сторону и тоже сильно смущенный). Неужели и с этой стороны будет еще нападение на меня!

ЯВЛЕНИЕ VI
Клеопатра Сергеевна (входя и каким-то почти полупомешанным голосом). Я уже не велела вам сказывать об себе, Мирович, и вошла... примите меня и не выгоняйте!.. Дайте мне стул!.. Я очень устала.
Мирович подает ей кресло.
Клеопатра Сергеевна (сев). Муж мой здесь или ушел? Мирович. Ушел вдруг, не знаю почему-то! Клеопатра Сергеевна. Он хорошо это и сделал! Сядьте и сами около меня, Мирович!
Мирович пододвигает стул и садится около нее.
Клеопатра Сергеевна (кладя свою руку на его руку). Скажите, правду ли вы говорили, что вы меня любите? Мирович. Божество мое, неужели вы думаете, что я мог бы вас обманывать!.. (Склоняет свою голову на руку Клеопатры Сергеевны и целует ее.) Клеопатра Сергеевна. Я вам верю, Мирович, и сама вам признаюсь, что я вас люблю. Но я хочу вам рассказать прежде про себя: я горда очень, Мирович, страшно горда и самолюбива!.. Может быть, меня бог за это и наказывает!.. Господин Бургмейер этот еще издавна благодетельствовал нашей семье; он выкупал отца из ямы; содержал потом мою бедную больную мать; меня даже воспитывал на свой счет!.. Мне беспрестанно говорили, что он спаситель наш и что я должна за него выйти замуж. Он мне очень не нравился, но я не хотела ему оставаться обязанной за себя и за семью мою и решилась собою заплатить ему за все это!.. После того я стала привыкать к нему... Мне казалось, что он-то уж очень меня любит: каждое слово мое, каждое маленькое желание мое были законом для него! Я капризничала над ним часто, он все это переносил; когда я делалась больна, он совершенно терялся. Мне думалось, что если я полюблю кого-нибудь другого, то это для Бургмейера будет ужаснее потери чести, состояния, самой жизни даже! В прошлом году я встретилась с вами, Вячеслав, и полюбила вас с первой же минуты!.. Вы заговорили со мной, я не помню о чем, но только совершенно о другом, о чем всегда другие говорили при мне. Я всю жизнь только и слышала, что какой товар выгоднее купить, чего стоит абонемент итальянской оперы; меня возили по модисткам, наряжали, так что вы показались мне совершенно человеком с другой земли. Сначала я была в восторге от моего чувства к вам, но потом я испугалась: мне сделалось жаль Бургмейера, сделалось страшно за самое себя - мне казалось, что ты меня любишь только мимолетною любовью! Я отвергла тебя; но надолго ли бы сил моих хватило на это, я не знаю, и, конечно, рано или поздно, а я сказала бы тебе всю правду, и теперь только случай поторопил это. Муж мой (с грустной усмешкой), после всей-то воображаемой мною любви его ко мне, на днях мне говорит: "Дела мои запутались и зависят от Мировича; поди к нему, кокетничай с ним, соблазни его и выпроси у него согласие не вредить мне!" Слыхал ли ты, Вячеслав, чтобы какой-нибудь муж осмелился сказать жене своей, самой грязной, самой безнравственной, подобную вещь! Я в минуту же вырвала из души к Бургмейеру всякое малейшее чувство и пришла к тебе! Сделай по его, как он просит, заплати ему этим за меня и возьми меня к себе! Мирович (все с большим и большим волнением слушавший Клеопатру Сергеевну, при последних словах ее встал с своего места). Клеопатра Сергеевна, за откровенность вашу я и сам отплачу вам полной моею откровенностью: что обладать вами есть одно из величайших блаженств для меня, вы сами это знаете; но тут, подумали ли вы об этом, нас может, как вы сами желаете того, соединить только, я не скажу - преступление, нет, а что-то хуже того, что-то более ужасное!.. Соединить мой подлый и бесчестный поступок! Клеопатра Сергеевна. Тут не будет, Вячеслав, бесчестного поступка с твоей стороны... Муж мой сам мне сказал... предо мной ему нечего было выдумывать и лгать... сказал, что он весь свой подряд исправит потом. Мирович. Какая ж польза будет от его исправления? Я все-таки войду с ним в плутовскую сделку; но, наконец, я ни слова бы не говорил, если бы только это касалось меня. Пусть меня клеймят и позорят! Тому, что я пылаю к тебе неудержимою любовью, - никто, конечно, не поверит. Нынче этому никто не верит! Все назовут меня сладеньким селадоном, готовым из-за хорошенькой женщины сделать всевозможный гадкий поступок. Я все бы это перенес, но, сокровище мое, тут тебя заподозрят и объяснят, что ты была сообщницей твоего мужа. Клеопатра Сергеевна. Нет, Вячеслав, я не сообщница его!.. Я люблю тебя больше всего на свете и прошу тебя за мужа, потому что хочу навеки и навсегда с ним расстаться и расквитаться. Мирович. Знаю я, Клеопаша, и все это вижу!.. Если бы ты только знала, какую я адскую и мучительную борьбу переживаю теперь!.. Тут этот манящий меня рай любви, а там - шуточка! - я поступком моим должен буду изменить тому знамени, под которым думал век идти! Все наше поколение, то есть я и мои сверстники, еще со школьных скамеек хвастливо стали порицать, и проклинать наших отцов и дедов за то, что они взяточники, казнокрады, кривосуды, что в них нет ни чести, ни доблести гражданской! Мы только тому симпатизировали, только то и читали, где их позорили и осмеивали! Наконец, мы сами вот выходим на общественное служение, и я, один из этих деятелей, прямо начинаю с того, что делали и отцы наши, именно с того же лицеприятия и неправды, лишь несколько из более поэтических причин, и не даю ли я тем права всему отрепью старому со злорадством указать на меня и сказать: "Вот, посмотри, каковы эти наши строгие порицатели, как они честно и благородно поступают". Ты, Клеопаша, как женщина, может быть, не поймешь даже в этом случае моих чувств... Клеопатра Сергеевна. Напротив, Вячеслав, я все это понимаю и больше ещё начинаю тебя любить и уважать за то!.. Господь с тобой, иди своей дорогой!.. Я не буду тебе мешать... (Встает с своего кресла.) Прощай! Мирович (в тоскливом недоумении). Но куда же ты идешь? Клеопатра Сергеевна. Куда? Домой!.. Мирович (задыхающимся голосом). Погоди, Клеопаша, еще одну минуту погоди! Клеопатра Сергеевна (покорно). Хорошо. Мирович (схватывая себя в отчаянии за голову). Что я за ничтожный и малодушный человек! Чего трепещу?.. Чего боюсь?.. Она отдает мне всю себя, всю жизнь свою, а я в прах уничтожаюсь пред фантомом, созданным моим воображением, и тем, что скажут про меня потом несколько круглоголовых Туранов! (Садится за стол и опускает свою голову на руки.) Клеопатра Сергеевна (тихо подходит к нему и, слегка дотрагиваясь до его плеча). Послушай, Вячеслав, если для тебя то и другое так тяжело, то, изволь, я останусь у тебя и так: не делай ничего для мужа!.. Пусть с ним будет что будет!.. Я чувствую, что ты мне дороже его! Мирович (открывая лицо свое, обращая его к Клеопатре Сергеевне и каким-то иронически-грустным голосом). Просто... не делая ничего - тебя взять у него! Но не очень ли уж это будет немилосердно против него: я у него отнимаю самую дорогую жемчужину, а ему за то не возвращаю ничего! Нет уж!.. Пусть, по крайней мере, он владеет своими миллионами!.. Я ему спасу их! Клеопатра Сергеевна (мрачно). А если ты, Вячеслав, раскаешься потом? Мирович. Как же я раскаюсь? Ты сама же хотела остаться у меня безо всякой жертвы с моей стороны, и если я поступил теперь так, то это было делом совершенно свободной воли моей! (Садится за стол, начинает быстро и быстро писать. Написав торопливо и как бы сам не сознавая того, что делает, звонит.)

Вбегает лакей.
(С лицом совершенно пылающим, подавая сложенную бумагу лакею.) Поди, ты знаешь эту нашу комиссию! Отнеси туда эту бумагу!.. Скажи, что я болен, что не буду больше у них участвовать и совсем в отставку выхожу, и чтобы мне прежнюю мою бумагу возвратили с тобой. Лакей. Слушаю-с... (Уходит.) Мирович (обращаясь к Клеопатре Сергеевне и каким-то притворно-веселым тоном). Клеопатра Сергеевна, я сделал все, что желал ваш муж!
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Еще более богатый кабинет, чем в первом действии. Сзади письменного стола, уставленного всевозможными украшениями, виднеется огромной величины несгораемый шкаф.
ЯВЛЕНИЕ I
Бургмейер (очень уже постаревший и совсем почти поседевший, сидит на диване около маленького, инкрустацией выложенного столика, склонив голову на руку). Такие приливы крови делаются к голове, что того и жду, что с ума сойду, а это хуже смерти для меня... В могилу ляжешь, по крайней мере, ничего чувствовать не будешь, а тут на чье попеченье останусь? На Евгению Николаевну много понадеяться нельзя!.. Я уж начинаю хорошо ее понимать: она, кроме своего собственного удовольствия, ни о чем, кажется, не заботится...
ЯВЛЕНИЕ II
Входит Руфин.
Руфин (тихим и почти робким голосом). Доктор приедет, господин! Бургмейер (не взглядывая даже на него). Когда? Руфин. Скоро, господин! Он меня сначала спросил: "Господин Бургмейер, этот капиталист здешний?" - "Да!" - говорю. - "Ну так, говорит, скажите ему, что я буду; но я, говорит, для этого с дачи в город должен приезжать, а потому желаю с него получить тысячу рублей серебром за визит!.." Я хотел ему сказать: господин доктор, дорого это очень; не для одного же господина моего вы поедете, и далеко ли ваша дача от городу, но побоялся: он сердитый, надо быть, этакий!.. Лютый!.. При мне тут двух лакеев прогнал. "Я, говорит, Христа ради ваших господ лечить не намерен!" Бургмейер (слегка усмехнувшись при этом рассказе, а потом вынув из кармана ключ и подавая его Руфину). В шкафу... на второй полке лежит отсчитанная тысяча. Вынь ее и подай мне.
Руфин довольно ловко и умело отпер этим ключом шкаф, вынул из него сказанную ему тысячу и, заперев снова шкаф, ключ вместе с деньгами подал с некоторым раболепством Бургмейер у, который то и другое небрежно сунул в боковой карман пальто своего.
Руфин (все еще, видимо, занятый мыслью о докторе). Ежели теперь господин доктор в десять таких домов съездит - это десять тысяч в день!.. Ни на каком деле, господин, таких барышей получить нельзя! Бургмейер (почти не слушавший его). А об этих господах... как я тебе приказывал, ты расспрашивал там на дачах? Руфин. О господине Мировиче и нашей Клеопатре Сергеевне? Бургмейер. Да! Руфин. Расспрашивал, господин!.. Очень бедно живут... Так... в маленькой лачужечке!.. Бургмейер. Но нельзя ли как поискусней денег им послать? Руфин. Да где ж это?.. Сколько раз я, господин, им носил деньги - не берут!.. Народ они глупый, молодой. Бургмейер. Или, по крайней мере, постараться, чтобы занятье какое-нибудь приискать ему. Руфин. Какое ж ему занятие, господин?.. Службу казенную он как-то все не находит!.. По коммерции ежели его пристроить? К нам он не пойдет!.. Гордость его велика! Покориться вам не захочет! Другим рекомендовать, - чтобы выговаривать после не стали. Человек он, надо полагать, ветреный, пустой! Бургмейер. Но так бы и сказать кому-нибудь из наших знакомых коммерсантов, что он человек пустой, и чтобы ничего важного ему не доверяли, а что я секретно, будто бы это от них, стану ему платить жалованье. Руфин. Кто ж на это, господин, согласится?.. Как, скажут, нам платить ему чужое жалованье и зачем нам пустой человек? Бургмейер. Согласятся, может быть!.. Устрой как-нибудь, Симха, это, пожалуйста! Руфин. Господин, служить вам готов!.. (С несколько забегавшими из стороны в сторону глазами.) Вот счета еще! Я заехал в два магазина! Мне их там подали!.. (Подает Бургмейеру два счета.) Бургмейер (взглянув на них). Что это?.. Опять Евгения Николаевна на восемь тысяч изволила набрать? Руфин (как-то странно усмехаясь). Ну да, дама молодая... Веселиться, наряжаться желает. Бургмейер. Что ж такое наряжаться? Она в какие-нибудь месяцы сорок тысяч ухлопала!.. Притом я никаких особенных нарядов и не вижу на ней. Куда она их девает? Изволь сегодня же объехать все магазины и сказать там, чтобы без моей записки никто ей в долг не отпускал; иначе я им платить не стану. Руфин. Но, господин, не сконфузим ли мы ее этим очень? Вы бы ей прежде поговорили!.. Бургмейер. Я ей двадцать раз говорил и толковал, что я хоть и богат, но вовсе не привык, чтобы деньги мои раскидывали по улице или жгли на огне, так от нее, как от стены горох, мои слова; она все свое продолжает! Сегодня же объезди все магазины и предуведомь их. Руфин. Внизу там адвокат какой-то стоит и желает вас видеть. Бургмейер. Какой адвокат? Руфин. Не знаю, господин, я его в лицо никогда не видывал; видный этакий из себя мужчина, здоровый. Бургмейер. Пригласи его.

Руфин уходит.
ЯВЛЕНИЕ III
Бургмейер (один). Странная игра судьбы! Маленьким мальчиком я взял к себе этого жидка Симху, вырастил его, поучил немного, и он теперь оказывается одним из полезнейших для меня людей и вряд ли не единственный в мире человек, искренно привязанный ко мне...
ЯВЛЕНИЕ IV
Входит Куницын. Он, кажется, несколько конфузится и с необычайной развязностью раскланивается перед Бургмейером.
Куницын. Честь имею представиться, кандидат прав Куницын!
Бургмейер, не привставши с своего места, кивает ему молча головой.
Извините меня, что я беспокою вас!.. Но, сколько мне кажется... я все-таки являюсь к вам по делу, которое должно вас интересовать. Бургмейер (опять сухо). Прошу садиться. Куницын (садится и несколько овладевая собой). Надобно вам сказать-с, что я человек вовсе не из застенчивых; но бывают, черт возьми, обстоятельства, когда решительно не знаешь, следует ли что делать или не следует! Бургмейер. Если не знаешь, так, я полагаю, лучше и не делать. Куницын. Но не делать, пожалуй, в настоящем, например, случае, выйдет... как бы выразиться? - Не совсем правдиво, что ли, с моей стороны, а уж для вас-то наверняк очень скверно будет!.. Дело это из ряду выходящее!.. В некотором роде романическое! Бургмейер. Романическое даже! Куницын. Очень романическое! И в предисловии к сему-с роману я должен вам объяснить, что года два тому назад, по моим финансовым обстоятельствам, которые, между нами сказать, у меня постоянно почти находятся в весьма скверном положении, я для поправления оных весьма часто бывал в маскарадах... распоряжался там танцами... Канканирую я отлично... Словом, известность некоторую получил. Только раз в одном из маскарадов подходит ко мне маска, богиней одетая. "Смертный, говорит, свободно ли твое сердце для любви?" - "Совершенно, говорю, свободно!" - "И может ли, говорит, тебе довериться любящее тебя существо?" - "Сколько, говорю, угодно, где угодно и когда угодно!" Затем она меня берет под руку, и начинаем мы с ней прохаживаться... Гляжу: ручка - прелесть!.. Знаете, точно из слоновой кости выточенная!.. Кожица на ней матовая, слегка пушком покрытая... Сама ручка тепленькая!.. Стан - тоже сильфида!.. Протанцевал я с ней канкан: ножка божественная!.. Платьицем вертит восхитительно! Ну, думаю, лицом, может быть, рыло! Случались со мной этакие примеры разочарования. Не желаете ли, говорю, прекрасная незнакомка, чтоб я ложу взял, где бы вы могли снять вашу маску и посвободней подышать? - "Нет, говорит, Пьер... (заметьте: прямо уж Пьером меня стала называть!) Здесь очень многолюдно, уедем, говорит, лучше куда-нибудь!" - "Eh bien, madame!*" - говорю, и отправились мы таким манером с ней в места прелестные, но уединенные: на Петровский бульвар. Здесь она сняла свою маску, - оказалось, что хоть немножко, как видно, подержанная особа, но все-таки чудо что такое: этот овал лица!.. Матовый тоже цвет кожи!.. Глаза большие, черные! Прямой носик! Очертание рта - восхищение!.. Так что я вам скажу: я влюбился в нее как дурак какой-нибудь набитый! ______________ * Хорошо, сударыня! (франц.).
Бургмейер (заметно все с большим и большим вниманием слушавший Куницына). И когда же именно эта встреча ваша с этою госпожой была? Куницын. Прошлого года еще осенью! Но странней всего в этой, как сами вы видите, немножко странной любви было то, что госпожа эта никак не сказывалась, кто она такая: "Варвара Николаевна, Варвара Николаевна" - и больше ничего! Я, впрочем, об этом много и не беспокоился: было бы то, что природой и богом дано человеку, а титул и званье что такое? Звук пустой!.. Путаемся мы с ней таким делом около года... Только однажды, именно в самый Варварин день, сошлись мы с ней в той же гостинице... Винищем она меня на этот раз накатила по самое горло: понимаете, что как будто бы эта она именинница и потому угощает меня!.. Сама тоже выпила порядком: эти чудные глаза у ней разгорелись, щеки пламенеют тоже и, знаете, как у Пушкина это: "Без порфиры и венца!" - "Пьер, говорит, знай: я замужняя женщина! Муж мой миллионер!.. Я его ненавижу; но он все адресуется ко мне с нежностями, и я не могу быть вполне верна тебе. Спаси меня от этого унизительного положения: достань где-нибудь два фальшивые заграничные паспорта, мы бежим с ними за границу, а чтоб обеспечить себя на это путешествие, я захвачу у мужа из шкатулки шестьсот тысяч". Мысль эта, грешный человек, на первых порах мне очень понравилась. С одной стороны, понимаете, ревность немножко во мне заговорила, а потом: бежать с хорошенькою женщиной за границу, поселиться где-нибудь в Пиренеях, дышать чистым воздухом и при этом чувствовать в кармане шестьсот тысяч, - всякий согласится, что приятно, и я в неделю же обделал это дельцо-с: через разных жуликов достал два фальшивые паспорта, приношу их ей. Она сейчас же их в кармашек и этаким каким-то мрачным голосом говорит мне: "На той неделе муж мой уедет; я выну у него шестьсот тысяч, и мы бежим с тобой!" Точно колом кто меня при этом по голове съездил, и я словно от сна какого пробудился; тут-то ей ничего не сказал, но прихожу домой и думаю: госпожа эта возьмет у мужа без его ведома и, разумеется, желания шестьсот тысяч, или, говоря откровеннее, просто его обокрадет, и я - ближайший сообщник этого воровства! Жутко мне сделалось... очень!.. Вам никогда не случалось думать, что вот вы через несколько дней должны украсть что-нибудь? Бургмейер (слегка усмехаясь). Нет-с, благодаря бога, не случалось!.. Куницын. Скверная, я вам скажу, штука это, - отвратительная! Так что всю ночь я вертелся, а на другой день не вытерпел, побежал на условленное место свидания. "Ангел мой, говорю, плюнь, брось все это!.. Дело это неподходящее!.." Она этак сердито на меня воззрила, все лицо у ней даже при этом как-то перекосилось. "Так, говорит, ты так-то меня любишь!" - "Но, ангел мой, говорю, ведь это проделка мало что уж совсем подлая, но даже не безопасная: нас, как воров, и за границей найдут и притянут сюда." - "Вздор, говорит, ты трус, всего боишься!" Я, делать нечего, съездил за законами, показываю ей. Ничему не внемлет и из-за злости-то еще проговорилась: "Если, говорит, ты не хочешь, так я и другого найду!" - и с тех пор скрылась от меня: ни слуху ни духу! Бургмейер (снова как бы с усмешкой). Все это, конечно, весьма любопытно; но почему ж вы думаете, что меня это лично должно интересовать? Куницын. Очень просто-с, потому что особа эта, о которой я сейчас имел честь докладывать вам, должна вас лично интересовать, что и узнал я совершенно случайно: иду я раз мимо вашего дома... Что он вам принадлежит и что с вами живет некая молоденькая барынька, я знаю это от известного вам человека, приятеля моего Мировича... Иду и вижу, что в коляске подлетает к вашему дому какая-то госпожа... прыг из экипажа и прямо в парадную дверь... Я заглянул ей под шляпку... Батюшки мои, это моя Варвара Николаевна! Бургмейер (удивленный и пораженный). Как? Варвара Николаевна ваша?.. Ко мне?.. В дом?.. Куницын. Она самая-с! И я сначала, признаться, подумал, что не в гости ли она приехала к вашей этой мамзельке... Гостятся они иногда между собой... Подхожу к кучеру и спрашиваю: какую это даму ты привез к господину Бургмейеру? - "Это, говорит, его экономка". Сомненья тут рассеялись, завеса с глаз пала. Опешил, я вам скажу, сильно. Главное, не знаю, как тут быть: с одной стороны, бабенка молоденькая, хорошенькая, любил тоже ее - как ее выдать?.. Жалко!.. А с другой стороны, знаю, что по характеру своему она непременно какого-нибудь другого плута подберет, они обокрадут вас, и она потом головой может поплатиться за это. Думал-думал я и пошел к этому другу моему Мировичу. Он малый этакий благороднейший, умный... Рассказываю ему и спрашиваю, как я должен поступить? Он-то, знаете, растерялся сначала, "По-моему, говорит, тебе следует идти к господину Бургмейеру, прежде всего связать его обещанием, что он судом эту госпожу не станет преследовать, а потом открыть ему все. Нельзя же, наверное зная, попускать, чтобы человека обокрали и, кроме того, этой не Варваре Николаевне, как она тебе сказывалась, а Евгении Николаевне не мешает дать хороший урок, так как она, по всему видно, негодяйка великая". Что я и исполнил. Бургмейер (сильно смущенный). Очень вам благодарен; но я в первый раз имею честь вас видеть, а потому чем же вы можете подтвердить справедливость того, что передали мне? Куницын. Ей-богу, уж не знаю чем. Всего лучше поищите у ней в бумагах паспортов этих на французскую подданную Эмилию Журдан и бельгийца Клямеля. Бургмейер (нахмурив брови). Вы думаете, что они у ней целы? Куницын. Думаю-с и полагаю даже, что если она еще не нашла кого-нибудь другого на место меня, так приискивает. Вы, как найдете у ней эти паспорта, так сейчас мне их возвратите: я им рванцы задам немедля, а то, черт, попадешься еще с ними, да и эту Евгению Николаевну, что ли, судом уж не преследуйте, - это для меня важнее всего! Бургмейер. Вы поставили это условием открытия вашей тайны, и я его выполню. Куницын. Пожалуйста... До приятного свидания. Бургмейер (подавая ему руку). До свидания. Если сказанное вами подтвердится, то я сочту себя обязанным поблагодарить вас некоторою суммой денег. Куницын (сначала очень обрадованным голосом). Хорошо-с, недурно это!.. (Подумав немного.) Только, знаете, не будет ли это похоже на то, что как будто бы я продал вам эту госпожу вашу? Бургмейер. Где же вы ее продали? Вы, как сами это хорошо назвали, по чувству справедливости поступили так. Куницын (очень довольный таким объяснением). Конечно-с... конечно!.. Говоря откровенно, я, идучи к вам, смутно подумывал, что не следует ли господину Бургмейеру заплатить мне тысчонку - другую, потому что, как там ни придумывай, а я спасаю ему шестьсот тысяч. Всякий человек, я вам скажу, внутри себя такая мерзость и скверность! Buona sera, signor!* (Раскланивается и уходит.) ______________ * Добрый вечер, сударь! (итал.).

ЯВЛЕНИЕ V
Бургмейер. Предчувствие мое, что эта госпожа совсем потерянная женщина, сбылось. (Дергает за сонетку.)
Является лакей.
(Ему.) Евгении Николаевны, по обыкновению, дома нет? Лакей. Никак нет-с. Они уехать изволили. Бургмейер. Позови ко мне Симху! Лакей. Он тоже ушел, - его нет! Бургмейер. Ну, все равно, ты!.. Возьми плотника, поди с ним в комнату Евгении Николаевны и разломай там все ящики в столах и комодах и принеси их сюда.
Лакей стоит в недоумении.
Что ж ты стоишь?.. Слов моих не понимаешь? Поди, сломай без всяких ключей все ящики с бумагами Евгении Николаевны и принеси их мне!
Лакей уходит, сильно удивленный.
Если я не найду этих паспортов, Евгения непременно запираться будет!.. Не дальше еще, как третьего дня, жаловалась на мою холодность и уверяла меня в своей любви, а сама в это время яд, быть может, готовила, чтоб умертвить им меня и захватить мои деньги!.. Ништо мне, старому развратнику, ништо!.. Увлекся легкостью победы и красотою наружности, забыв, что под красивыми цветами часто змеи таятся! (Подходя к дверям и с нетерпением крича.) Что же вы там? Точно бог знает что им сделать надо!
Голос лакея: "Сейчас - несем-с!"
Бургмейер. Где же это сейчас, хорош у них сейчас!
Лакей и плотник вносят каждый по два ящика.
Бургмейер (начиная торопливо рыться в одном ящике). Тут нет!.. (Ищет в другом ящике.) И тут тоже!.. (Плотнику.) Дай мне твои ящики... Что вахлаком-то стоишь?
Плотник подает.
(Разом ища в обоих ящиках и вдруг, побледнев даже, восклицает.) Они, кажется!.. Так и есть!.. (Вынимая из ящика две бумаги и потрясая ими в воздухе.) Вон они, мои сокровища!.. (Кладет бумаги себе в карман.) Ну, уж она теперь у меня не увернется, шалит!.. (Обращаясь к лакею и плотнику, в недоумении смотревших на него.) Отнесите все это назад и бросьте на пол!.. Лакей. И ящиков в столы не двигать-с? Бургмейер. Говорят тебе: на пол все раскидать! Лакей (плотнику). Пойдем!
Уносят ящики.
ЯВЛЕНИЕ VI
Бургмейер. Не увернется она теперь у меня - нет! Приехала, слышу, и прямо, видно, на лакея наткнулась!.. Ну!.. Заорать изволила!..
Из дальних комнат действительно послышались крики Евгении Николаевны: "Что это такое?.. Как вы смели?.. Вы - воры, разбойники после того!.."
Какова тигрица?.. Какова гиена из той кротости, которую прежде представляла из себя! Ко мне, вероятно, сейчас явится объясняться и гневаться!.. Милости прошу, пожалуйте!
ЯВЛЕНИЕ VII
Входит Евгения Николаевна, вся раскрасневшаяся и с какими-то взбившимися на висках волосами. С тех пор, как мы ее не видали, она пополнела и подурнела.
Евгения Николаевна (прерывающимся от гнева голосом). Александр Григорьич, у меня разломаны все ящики в комнате, и, говорят, что вы их приказали разломать. Бургмейер (по наружности спокойным тоном). Да!.. Я их приказал разломать. Евгения Николаевна. Но для какой цели - интересно было бы знать? Любовной переписки моей с кем-нибудь вы искали? Бургмейер. Вероятно, нашел бы и любовную переписку, но я не ее искал, а другое; и то, что мне нужно, я нашел! Евгения Николаевна. Что такое вы нашли? Бургмейер. Нашел два заграничных, фальшивых паспорта, и теперь уж они у меня... в кармане!.. (Показывает себе на карман.) Вы их выправили, чтоб, обокравши меня, бежать с ними за границу. Евгения Николаевна (еще более краснея в лице и вместе с тем как бы сильно удивленная тем, что слышит). Обокрасть вас?.. Бежать за границу?.. С фальшивыми паспортами?.. Вы с ума, наконец, сошли?.. У меня действительно валялись какие-то два заграничных паспорта, которые я случайно подняла на улице и спрашивала кой-кого из знакомых, что мне с ними делать. Бургмейер. На улице вы их подняли?!. Послушайте, Евгения, можно быть развратною женщиной!.. Иметь из-за старого любовника молодого!.. Красивого!.. Желать этого старого покинуть и обокрасть!.. Все это еще понятно! Но думать, что ты этого старого дурака можешь еще продолжать обманывать и уверишь его, в чем только пожелаешь, - это уж глупо с твоей стороны. Евгения Николаевна. Нельзя же молчать, когда взводят такие клеветы!.. Я какой-то злодейкой, героиней французского романа являюсь в ваших словах!.. Кто мог, с какого повода и для чего навыдумывать на меня пред вами столько - понять не могу! (Отворачивается и старается не смотреть на Бургмейера.) Бургмейер. Это мне все рассказал ваш бывший любовник Куницын, который и достал вам два фальшивых паспорта, чтобы бежать вместе с вами за границу. Евгения Николаевна (сохраняя более оскорбленный, чем сконфуженный вид). Какой-то еще Куницын любовником моим стал, - только этого недоставало! Бургмейер. Однако вы этого какого-то Куницына знаете? Евгения Николаевна. Да, я встречалась с одним Куницыным в обществе. Бургмейер. Полно, в обществе ли? Не в уединении ли где-нибудь, в трактирных нумерах, например!.. Евгения Николаевна (захохотав уже неискренно). Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха!.. Чем дальше, тем лучше! Но допустим, что Куницын мой любовник!.. Что я где-то там видалась с ним и что он достал два паспорта!.. Для чего же, однако, Куницыну идти рассказывать вам все это про себя? Бургмейер. Для того, что он не так еще, видно, развращен, как вы! Сам устыдился этого поступка своего!.. Кроме того, ему посоветовал это сделать один честный приятель его!.. Евгения Николаевна (прерывая его). И приятель этот Мирович, конечно? Бургмейер. Мирович - да! Евгения Николаевна (опять злобно захохотав). Ха-ха-ха!.. В сущности, это не Мирович, а жена ваша! Мне странно: вы, Александр Григорьич, считаетесь еще умным человеком, а такой простой лжи и выдумки понять не могли! Жене вашей, конечно, приятно поссорить нас и разлучить... Бургмейер (перебивая ее и сильно раздраженным голосом). О жене моей не смей ты и говорить своим богомерзким языком! Евгения Николаевна (тоже выходя из себя). Ах, этого вы мне никак не можете запретить! Никак! Я мало, что вам говорю, но и поеду и скажу еще ее любовнику!.. Пусть и он знает, как она его любит!.. Если она сама сделала против вас проступок, так не смей, по крайней мере, других чернить в том же. Бургмейер (тем же голосом). Кто ж тебя может очернить? Кто?.. Когда ты сама себя очернила кругом! Когда черна твоя душа и сердце! Евгения Николаевна. Прекрасно!.. Благородно!.. И для кого же это я очернила себя? Я, кажется, для вас первого пала! И у вас, бесстыжий человек, достает духу кидать мне этим в лицо!.. (Начинает плакать.) Это, конечно, одна только бедность моя дает вам смелость наносить мне такие оскорбления!.. Как, однако, ни мало имею, но лучше обреку себя на голод и нищету, а уж не стану переносить подобного унижения. Бургмейер. Голодом и нищетой вашей вы меня не поражайте! Кроме собственного вашего капитала, который утроился в делах моих, и тех денег, которые я платил за вас по магазинам и которые шли собственно не на наряды ваши, а переходили вам в карман, - это я тоже знаю и замечал! - но я даже дам вам возможность обокрасть меня!.. (Подходя к шкафу и указывая на него.). Вы думали, что тут шестьсот тысяч... Их даже больше тут; но вы бы могли из них воспользоваться только десятью тысячами, потому что остальные положены на мое имя!.. (Торопливо и дрожащими руками отпирая шкаф и вытаскивая оттуда огромную пачку денег.) Нате вам эти деньги!.. Возьмите их. (Кидает деньги почти в лицо Евгении Николаевне, которая как бы случайно ловит их в руку. Продолжает уже бешеным голосом.) Только сейчас же и вон из моего дома!.. Ни минуты не оставаться!.. Иначе я велю вас выгнать моим лакеям... (В одно и то же время дергает за сонетку и кричит.) Эй, люди! Евгения Николаевна (немного уже и струсив). Ты в самом деле, видно, совсем рехнулся. Лакеев своих еще призывать выдумал... Я сама вспыльчива: я тебе все глаза выцарапаю и в лицо тебе наплюю, дурак этакий. Подлец! Свинья! Козел старый!.. (Идет к дверям.)

Входит поспешно лакей.
Бургмейер (показывая ему на уходящую Евгению Николаевну). Эта вот госпожа уезжает; вынести вслед за ней куда-нибудь в нумер и вещи ее. Чтобы синя пороха, ничего ее здесь не оставалось. И не пускать ее потом ни в дом ко мне, ни в кухню, ни в конуру, даже к подворотной собаке моей! Лакей (слегка улыбаясь). Слушаем-с, не станем пускать... Господин доктор к вам приехал. Бургмейер (не расслышавший его и обращаясь к публике). Лгать этой мерзавке так же легко, как пить воду, и никакого стыда при этом... В безделице я уличал ее? В покушении на воровство! Если бы даже это неправда была, так она, как женщина, должна была бы смутиться перед одним ужасом такого обвинения - ничего!! В какое, господи, время мы живем!.. Лакей. Господин доктор идет, Александр Григорьич. Бургмейер (услышав, наконец, его). Кто? Лакей. Доктор приехал-с и идет к вам. Бургмейер. Пусть идет!.. Бог какой и царь прибыл! (Садится и начинает нервно постукивать ногою.)
ЯВЛЕНИЕ VIII
Входит доктор Самахан, рябой, косой, со щетинистыми черными волосами и вообще физиономией своей смахивающий несколько на палача. Лакей почтительно перед ним сторонится и уходит.
Самахан (нагло и надменно взглядывая на Бургмейера). Вы хозяин дома и больной? Бургмейер (мрачно). Точно так-с. Самахан. Желаете, чтоб я вас исследовал? Бургмейер. Если нужно это. Самахан. Конечно, нужно. Вы не лошадь, чтобы вас зря лечить... (Берет стул, садится против Бургмейера и первоначально смотрит на него некоторое время внимательно, а потом довольно грубо прикладывает большой палец свой к одному из век Бургмейера, оттягивает его и как бы сам с собой рассуждает.) Существует малокровие и заметно несколько усиленное отделение желчи... (Затем, откинувшись на задок стула, Самахан начинает уже расспрашивать Бургмейера.) Сколько вам от роду лет? Бургмейер. Сорок восемь. Самахан. Не имеете ли вы каких-нибудь ярких и в определенной форме выраженных болей? Бургмейер. У меня голова очень часто болит, почему я послал за вами. Я страдаю тик-дулурё... Самахан (насмешливо). Представьте мне это определить, тик ли у вас дулурё или что другое. Не подвержены ли вы некоторым дурным физическим наклонностям, то есть не пьянствуете ли, не обжираетесь ли, не очень ли много забавляетесь с женщинами? Бургмейер. Я никаких этаких наклонностей не имею. Самахан (с полной уже важностью). Так-с. Извольте встать на ноги.
Бургмейер встает.
(Прикладывает ухо к его груди, но потом тотчас же в удивлении отступает от него.) Что это у вас за страшное трепетание сердца? Меня, что ли, вы перепугались так? Бургмейер. Нет-с, я на прислугу свою сейчас только очень рассердился. Самахан (презрительно улыбаясь). Стоило, признаюсь!.. В груди я ничего, кроме этого, не вижу дурного. Лягте на диван.
Бургмейер не совсем охотно ложится.
(Став перед Бургмейером.) Согните немного ваши ноги. (Начинает его поколачивать по животу вынутым из кармана молоточком.)
Бургмейер слегка при этом вскрикивает.
(Опять усмехаясь). Нежны уж очень, чувствительны. В животе тоже никаких нет страданий. Повернитесь спиной вверх.
Бургмейер совершенно уже нехотя поворачивается. Самахан большим пальцем проводит по всему его позвоночному столбу. Бургмейер уже закричал.
Самахан. Где вы почувствовали боль: в одном ли каком позвонке или во всем позвоночном столбу? Бургмейер (вставая и, видимо, не желая себя давать более исследовать). Во всем... Вы чуть не сломали мне спины. Самахан. Не вдруг ее сломаешь. Крепка еще она. Боль вы чувствовали оттого, что я вас сильно давнул пальцем. Сядьте теперь.

Бургмейер садится и почти не глядит на доктора.
Самахан (тоже садясь). И извольте слушать, что я буду говорить. По утрам вы чувствуете желание кислого и жажду... Бургмейер. Это я чувствую; кроме того... Самахан (перебивая его). Чувствуете потом желание быть скорее на воздухе... Бургмейер. Может быть-с! Но, как я сказал вам, сверх того я... Самахан (закричал на него). Пожалуйста, не прерывайте меня!.. Вы достаточно уже говорили, позвольте мне... Я без всяких ваших кроме того знаю, что у вас: болезнь ваша есть собственно малокровие и сопряженное с ним нервное расстройство. Лечение для вас должно состоять: ешьте больше мяса, будьте целый день на воздухе да и на прислугу вашу поменьше сердитесь. Бургмейер. Я бы прежде всего желал, чтобы вы меня от тик-дулурё избавили. Самахан (передразнивая его). Тик-дулурё! Тик-дулурё какой-то затвердил! Весь ваш тик-дулурё есть результат того же малокровия и по форме своей не что иное, как маскированная лихорадка. Я пропишу против нее вам мышьяку... (Поднимается с своего стула.) Бургмейер (восклицая). Как мышьяку-с? Самахан. Так мышьяку... (Садится за письменный стол и пишет.) Отравить, вы думаете, я вас хочу? Всякий яд зависит от степени концентричности, и кофе - яд, однако вы пьете его каждый день... (Вставая из-за стола и показывая на рецепт.) Принимать, как тут сказано... (Берется за шляпу.)
Бургмейер тоже встает и подает доктору приготовленную для него тысячу.
(Кладя деньги в карман.) Благодарю! Бургмейер. Потрудитесь, доктор, и рецепт ваш взять назад: я по нем принимать не стану. Самахан (рассмеявшись). Что ж вы мышьяку, вероятно, испугались? Бургмейер (с волнением в голосе). Нет, я не того испугался!.. Я испугался еще, когда вы заранее велели мне сказать, что желаете получить с меня тысячу рублей! Врачу, который так относится к больным, я не могу доверять. Самахан (насмешливо взглядывая на Бургмейера). А как же, вы думаете, я должен был бы относиться? Меня тысячи людей требуют в день, и чем же, при выборе, могу я руководствоваться? Кто мне дороже даст, к тому я и еду. Бургмейер (с возрастающим волнением). При выборе, я полагал бы, что вы должны ехать и спешить туда, где больной опасней и серьезней болен. Самахан (заметно обозлясь). Скажите, какой новый моралист выискался: только вам-то бы, господин Бургмейер, меньше, чем кому-либо, пристало быть проповедником... Ежели я получаю много денег и получаю... не скрываю того... несколько грубо и с насилием, то мне дают их за мое докторское провидение, за то, что я... когда вы там... я не знаю что... в лавке ли у родителей торговали или в крепостной усадьбе с деревенскими мальчишками играли в бабки, я в это время учился, работал!.. Но чем вы-то, какими трудами и знаниями нажили ваши миллионы, спросите-ка вашу совесть и помолчите лучше! А по рецепту моему я советую вам принять! Мышьяк, вероятно, вам поможет. (Кивает слегка хозяину головою и, в комнате еще надев шляпу, уходит.)
ЯВЛЕНИЕ IX
Бургмейер (оставшись один и в совершенно озлобленном состоянии). Поможет, я думаю! Какое, однако, приятное положение: к помощи доктора я не могу даже отнестись с полным доверием, потому что каждому из этих шарлатанов, конечно, гораздо приятнее протянуть мою болезнь, чем вылечить, да еще дерзости от них выслушивай! Вот вы все, жаждущие и ищущие миллионов, придите, полюбуйтесь на меня и посмотрите, какие великие наслаждения дают мне эти миллионы! Я перестал даже быть человеком для прочих людей, а являюсь каким-то мешком с деньгами, из которого каждый, так или иначе, ожидает поживиться! Куда бы я ни устремился, чего бы ни пожелал, что бы ни полюбил - всюду, на всех путях моих, как враги недремлющие, стоят эти деньги, деньги и деньги мои! А в конце концов, когда умру, так и оставить их еще некому, кроме дурака Симхи! Жене ежели завещать, так примет ли еще она их? Кроме того, она все-таки бросила меня, осрамила на весь мир. Но не сам ли я толкнул ее на то?.. Нет!.. Видит бог, я не желал этого!.. Я сказал ей тогда, думая, что она, для спасения нашего общего благосостояния, похитрит только с Мировичем, позавлечет его: он исполнит ее желание... Кто ж ожидал, что она сама влюблена в него до такой степени и что просьба моя в одно и то же время оскорбит ее и обрадует! Когда она пришла при мне к Мировичу, я глупо, конечно, сделал, что не увел ее насильно от него, хоть бы даже за руку... Но разве бы она послушалась меня? Характер у нее тоже не из покорных!.. Вышел бы еще, пожалуй, большой скандал!.. Главная вина моя в том, что я слишком заботился собирать те сокровища, которые и тать ворует и тля поедает, но о другом-то мало помышлял, и потому доктор прав: не мне кого-либо осуждать... Жена как хочет потом, но я с своей стороны дело сделаю... Симха!.. Позовите его ко мне!

ЯВЛЕНИЕ X
На этот зов вбегает Руфин.
Бургмейер. Где ты все бываешь?.. Точно не знаешь, что ты один у меня! Руфин. Я, господин, ходил об господине Мировиче хлопотать, и компания "Беллы" берет его, чтоб он уехал только в Америку. "Мы, говорит, его знаем: он человек честный, а нам честного человека там и надо!" Бургмейер (побледнев даже). Вот еще хорошо выдумал! Тогда Мирович совсем уже увезет у меня жену, не узнаешь, где и будет она! Руфин (с лукавством). О, нет, господин, не увезет! Не на что будет увезть, да и Клеопатра Сергеевна не поедет с ним!.. (Таинственно.) Все ссорятся, говорят, теперь!.. Бургмейер (почти довольным голосом). В чем же они ссориться могут? Руфин. От бедности! В бедности, господин, все кажется, что тот и другой нехорошо делают. Бургмейер. Неужели же, Симха, Клеопатра Сергеевна и после смерти моей ничего не захочет получить от меня? Руфин. Не знаю, господин, этого, не знаю... Бургмейер. Впрочем, это все равно!.. Позови какого-нибудь поумней нотариуса!.. Я хочу написать духовную, и тебя я тут обеспечу... вполне обеспечу... Руфин (целуя Бургмейера в плечо). Благодарю вас, господин... (Постояв некоторое время и переминаясь с ноги на ногу.) Я еще, господин, просьбу мою приношу к вам: на Евгению Николаевну вы изволили теперь разгневаться!.. Изволили удалить ее от себя!.. Что же теперь вам в ней?.. Не позволите ли, господин, мне жениться на ней? Бургмейер (сильно удивленный). Тебе?.. На Евгении Николаевне?.. Руфин (смешавшись немного). Да, господин!.. Теперича она встретилась мне: "Господин Руфин, говорит, если вы желаете, то можете жениться на мне!" Бургмейер (со сверкнувшим гневом в глазах). С какого же повода она могла сказать тебе это?.. Стало быть, ты прежде говорил с ней что-нибудь подобное? Руфин (покраснев в лице). Как же я, господин, мог говорить с ней?.. Бургмейер. Но отчего же у тебя глаза забегали и все лицо твое загорелось заревом? Руфин. Господин, я очень боюсь, что не прогневал ли вас совершенно! Бургмейер (берет себя за голову). Теперь, кажется, все начинает для меня проясняться!.. (Показывая публике на Руфина.) Он поэтому... взят был Евгенией вместо Куницына, и вот почему он так всегда умиротворял меня по случаю разных долгов ее!.. И я таким образом совсем уж кругом был в воровской засаде... (Повертывается вдруг к письменному столу, проворно берет с него револьвер, подходит с ним к Руфину, хватает его за шиворот и приставляет ему ко лбу револьвер.) Говори: ты был любовником Евгении Николаевны? Руфин (дрожа). О, нет, господин! Бургмейер (почти с пеной у рта). Говори! Иначе я тебя, как собаку, сейчас пристрелю, если ты хоть минуту станешь запираться... Руфин (склоняясь было на колени). Виноват, господин, я только влюблен в нее был и глазки ей делал. Бургмейер (не давая ему стать на колени и продолжая держать его за шивороток). А обокрасть меня сбирался вместе с нею и бежать за границу?.. Признавайся, или я немедля спущу курок! Руфин (совсем потерявшись). Это она, господин, говорила мне: "Уедем, говорит, и возьмем из этого шкафа деньги!" - "Зачем, говорю, у вас свой капитал есть!" Бургмейер (тряся его). Отчего ж ты мне не сказал об этом и не предуведомил меня?.. Я тебя от голодной смерти спас!.. Я тебя вырастил... воспитал!.. Я хотел тебя сделать наследником моего состояния, а ты вошел в стачку с ворами, чтоб обокрасть меня! Убивать я тебя не стану: из-за тебя в Сибирь не хочу идти!.. (Бросает в сторону револьвер и кричит.) Люди! Люди!
Вбегают лакеи.
Бургмейер (почти швыряя им в руки Руфина). Посадить его в каземат, в подвал!.. И полицию ко мне скорее. Полицию!.. Руфин (едва приходя в себя). Господа лакеи! Господин повышибал мне зубы!.. Окровянил меня!.. (Плюет себе на ладонь и показывает ее лакеям.) Вот же кровь моя! Бургмейер (с неистовством). Тащите его сию же минуту!
Лакеи тащат Руфина. Он продолжает восклицать: "Господин окровянил меня!.. Я буду жаловаться на него!"
ЯВЛЕНИЕ XI

Бургмейер (один). И этот обманул меня!.. У каждого из поденщиков моих есть, вероятно, кто-нибудь, кто его не продаст и не обокрадет, а около меня все враги!.. Все мои изменники и предатели! Мне страшно, наконец, становится жить! На кинжалах спокойно спать невозможно. Мне один богом ангел-хранитель был дан - жена моя, но я и той не сберег!.. Хоть бы, как гору сдвинуть, трудно было это, а я возвращу ее себе... (Громко кричит.) Кто там есть!.. Введите ко мне опять этого Симху.
ЯВЛЕНИЕ XII
Два лакея вводят Руфина под руки. Он дрожит, как осиновый лист, между ними.
Бургмейер (Руфину). Послушай, мошенник!.. Я думал сто тысяч истратить на то, чтобы сослать тебя на каторгу!.. Но я все тебе прощу!.. Все! Понимаешь?.. Я позволю тебе жениться на Евгении Николаевне, даже дам тебе приданое за ней, только разлучи ты Мировича с моей женой и помири ты меня с нею. Руфин (сейчас же оправившийся и совсем как бы не битый). Господин!.. Но как же мне сделать то, я не знаю. Бургмейер. Врешь, врешь!.. Ваша жидовская порода через деньги миром ворочает, а ты неужели не можешь помирить меня ими с одной женщиной? Руфин (видимо начинающий кое-что соображать по этому предмету). Позвольте, господин!.. Теперь господин Мирович, может быть, уедет в Америку; он сам вам оставит Клеопатру Сергеевну. Бургмейер. Да не поедет он, пойми ты это! Ведь у него не твоя подлая душа, чтобы за деньги продать любовь свою! Руфин (как бы с некоторым остервенением даже). А тогда я скуплю его сохранную расписку. Я видел на две тысячи его расписку, я куплю ее и посажу его в тюрьму ею... Бургмейер (смотря в упор на Руфина). Расписку? В тюрьму?.. (Отворачиваясь потом от Руфина и махая рукой.) Скупай! Сажай!.. Он больше чем свободу отнял у меня. Он отнял счастье и радости всей моей жизни, - сажай! Руфин (совсем отпущенный лакеями и поднимая пред публикой обе руки). Посажу!
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Внутренность избушки дачной в Зыкове. На одной стороне сцены дрянной письменный столишко с некрашеным деревянным стулом перед ним, а на другой - оборванный диванишко.
ЯВЛЕНИЕ I
Мирович (с сильно уже вылезшими волосами, в очень поношенном пальто и в зачиненных сапогах, в раздумье шагая по комнате). Что хочешь, то и делай: ни за дачу заплатить нечем, ни в городе нанять квартиры не на что, а службы все еще пока нет! Сунулся было попроситься в судебное ведомство, - прямо дали понять, что я увез у богатого подрядчика жену и за это промиротворил ему. Каким же образом дать такому человеку место? Впрочем, нашлась какая-то сердобольная компания "Беллы". Сама, неизвестно с какого повода, прислала вдруг приглашение мне, что не желаю ли я поступить к ней на службу с тем, чтоб отправиться в Америку: "Вы-де человек честный, а нам такого там и надобно"... (Грустно усмехаясь.) Очень благодарен, конечно, за такое лестное мнение обо мне, но все-таки этого места принять не могу. Если бы один был, то, разумеется, решился бы, а тут где? У меня на руках женщина, и здесь еле перебиваемся, а заедешь в неизвестную страну, рассоришься как-нибудь с компанией и совсем на голой земле очутишься. Да. Стоит человеку шаг только один неосторожный сделать, так уж потом ничем его не поправишь: ни раскаянием, ни готовностью работать, трудиться - ничем. Сгинь и пропадай он совсем. Однако что же я? Пора корректуру поправлять... (Снова с грустной усмешкой.) Корректором уж сделался, а то хоть с голоду умирай... (Подходит к письменному столу, садится за него и начинает заниматься.)
ЯВЛЕНИЕ II
Входит кухарка, толстая, безобразная, грязная старуха и порядком пьяная. Выйдя на середину комнаты, она останавливается, растопыря ноги.
Кухарка. Барин, а барин! Мирович (не глядя на нее). Что тебе? Кухарка. Тебя барин какой-то с барыней спрашивают. Мирович (все-таки не глядя на нее). Меня? Кухарка. Да, тебя. Он словно не русский. Черномазый такой, как цыган, а барыня с ним - та русская. Мирович. Что такое русская, не русский? А Клеопатра Сергеевна дома? Кухарка. Нету-ти, не приехамши еще. Они не Клеопатру Сергеевну спрашивают, а тебя.

ЯВЛЕНИЕ III
Во входных дверях показываются Евгения Николаевна, в прелестной шляпке и дорогом шелковом платье, и Руфин, тоже в новом фраке, при золотой цепочке, в белых перчатках и с новенькою пуховою шляпой в руках.
Кухарка (показывая им пальцем на Мировича). Вон он сидит сам!.. (Поворачивается и хочет уйти, но не попадает в двери, стукается головой в косяк и при этом смеется.) Не попала!.. (Откидывается в другую сторону и произнеся при этом.) Тёла, стой, не разъезжайся! (Уходит.)
Мирович, поднявши при этом голову и увидя перед собой Евгению Николаевну и Руфина, приходит в удивление и привстает с своего места.
Евгения Николаевна (любезным и развязным тоном). Вы, Вячеслав Михайлыч, никак уж, конечно, не ожидали меня видеть. Мирович (пожимая плечами). Признаюсь, не ожидал. Евгения Николаевна (выходя на авансцену). Я знала, что Клеопатры Сергеевны дома нет. Нарочно так и приехала лично к вам... (Показывая на Руфина.) Рекомендую, это муж мой Руфин. Мирович (еще с большим удивлением). Муж ваш? Евгения Николаевна (несколько сконфузившись). Да, мы третьего дня только обвенчались. Мирович (всматриваясь в Руфина). Я немного знаком с вами. Вы поэтому окрестились? Руфин. Окрестился. Господин Толоконников был моим восприемником. (Слегка улыбаясь.) Я уж теперь Семион Измаилыч называюсь, по папеньке моему крестному. Мирович. И денежную награду, вероятно, за это получите? Руфин. Получу; пятьдесят рублей, говорят, дают. Я получу. Мирович. Конечно. Зачем же терять? А у господина Бургмейера вы продолжаете еще быть приказчиком? Руфин. Нет, я сам по себе живу. Мирович. То есть как же? Как и тогда же сами по себе жили? Руфин. Нет, теперь уж я совсем не у него. Евгения Николаевна (сильно волновавшаяся от всех расспросов Мировича и перебивая мужа). Мы в совершенно отдельном доме живем. У мужа никаких даже дел нет от Бургмейера, кроме самых незначительных и, между прочим, вашего дела. Мирович. Какого это моего дела? Евгения Николаевна. Сейчас расскажу. Но вы, однако, позвольте нам поприсесть у вас. Сами вы нас не приглашаете к тому. (Мужу.) Садись.
Руфин сейчас же сел на один из стульев и только никак не мог сладить со своими неуклюжими и вдобавок еще в перчатки затиснутыми руками. Сама Евгения Николаевна, с чувством брезгливости смахнула с дивана пыль, уселась на него, вынула из кармана своего платья очень красивую папиросницу, взяла из нее спичку и папироску и закурила. Во всех манерах Евгении Николаевны, вместо прежней грациозной женщины, чувствуется какая-то чересчур уж разбитная госпожа, так что, усевшись, она сейчас же выставила из-под платья свою красивую ботинку и начала ею играть. Мирович также опустился на свой стул.
Евгения Николаевна (как-то в сторону и наотмашь, попыхивая своею папиросочкой). Прежде, Вячеслав Михайлыч, вы, как мне казалось, по крайней мере верили в мою дружбу, но теперь, я боюсь, вы разочаровались немножко во мне. Мирович. Отчасти-с. Евгения Николаевна. Очень жаль. Но настоящий визит мой, впрочем, надеюсь, опять убедит вас несколько в ней. Что я жила в доме у Александра Григорьича Бургмейера и что в последнее время рассорилась с ним, вы, конечно, знаете. Мирович. Да-с, я слышал это. Евгения Николаевна. И слышали тоже, что Бургмейеру ваш приятель Куницын, который бог знает каким лгуном уж тут является, наплел на меня целую ахинею. Бургмейер сначала всему верил, но теперь, кажется, несколько поколебался... (С иронической улыбкой.) Так что, даже наградивши меня маленьким приданым, постарался пристроить за своего бывшего управляющего, как обыкновенно старые богатые вельможи делали.
Мирович при этом презрительно улыбнулся.

Евгения Николаевна (заметив это). Что Куницын по своей ветрености способен все сделать, мне не удивительно, но говорят, будто бы он - что меня очень уж поразило - явился к Бургмейеру по вашему, между прочим, совету. Правда это или нет? Мирович (подхватывая). Совершенная правда! Евгения Николаевна (несколько опешенная этим). Вас, впрочем, я тут много не виню: вы сами, вероятно, были введены в обман, потому что я очень подозреваю, что всю эту историю выдумала и заставила Куницына рассказать ее Бургмейеру, собственно, ваша Клеопатра Сергеевна! Мирович (уже строгим голосом). Как-с Клеопатра Сергеевна? Евгения Николаевна. Почти уверена в том и сделала это затем, что сама желает воротиться к мужу. Этим словам моим вы, конечно, не поверите. Мирович (тем же голосом). Вы не ошиблись!.. Я всем даже словам вашим совершенно не верю!.. Евгения Николаевна. Ваше дело, хотя я в то же время опять должна сказать, что про Клеопатру Сергеевну я только подозреваю, но что господин Бургмейер желает с ней сойтись, на это уж я имею положительные и неопровержимые доказательства. Мирович. Он может желать, сколько ему угодно, это ему никто не мешает. Евгения Николаевна. Но он, по видимому, кроме желания, имеет полную надежду привести это в исполнение... Первое его намерение было удалить вас куда-нибудь подальше отсюда. Для этого он упросил компанию "Беллы" сделать вам предложение ехать в Америку. Вы, я знаю, получили такое приглашение?
Мирович молчит.
(Продолжая.) Но вы, как я слышала, были так умны и проницательны, что поняли ловушку и отказались от этого прекрасного предложения; тогда господин Бургмейер решился употребить против вас более верное средство... Муж мой теперь налицо и может подтвердить то, что я вам говорю... Он велел ему скупить какое-то взыскание на вас, по которому ежели вы не заплатите Бургмейеру, то он поручил мужу посадить вас в тюрьму, и тогда уж, конечно, Клеопатре Сергеевне очень удобно будет возвратиться к супругу своему. Мирович (со вспыхнувшим лицом). Что господин Бургмейер готов мне сделать всевозможное зло, я никогда в этом не сомневался. Евгения Николаевна. Н-ну! Может быть, тут и не один Бургмейер виноват... Я, собственно, затем и приехала, чтобы повторить вам несколько раз: "Остерегитесь и остерегитесь!.." (Обращаясь к мужу.) Но скоро ли же будут взыскивать с господина Мировича? Руфин. Скоро! Господин Бургмейер приказал спешить мне... Исполнительный лист выдан судом! Сегодня или завтра по нем станут взыскивать! Евгения Николаевна. Уже!.. (Мировичу.) Поэтому сегодня или завтра вы окончательно убедитесь...
ЯВЛЕНИЕ IV
Входит кухарка.
Кухарка. Барин!.. Барыня воротилась и спрашивает, кто у тебя в гостях сидит? Мирович. Скажи, что Евгения Николаевна... или, впрочем, ты переврешь? Кухарка. Перевру, барин! Мирович. Подожди, я тебе напишу, и ты отдашь это барыне! (Пишет на клочке бумаги и подает его кухарке, которая по-прежнему нетвердой, но заметно остерегающейся походкой уходит и на этот раз прямо уже попадает в дверь.) Евгения Николаевна (вставая). Мы, однако, позасиделись! Клеопатре Сергеевне, вероятно, не будет большого удовольствия видеть меня... (Мужу.) Поедем.
Тот сейчас же поднялся на ноги.
(Мировичу.) До свидания, Вячеслав Михайлыч! Дайте мне по крайней мере на прощанье вашу руку! Мирович (не подавая ей руки). Нет-с, извините вы меня: я клеветникам и клеветницам не подаю моей руки. Евгения Николаевна (усмехаясь). А вы все еще считаете нас клеветниками! Увидите сами потом.
Уходит вместе с мужем.
ЯВЛЕНИЕ V
Мирович (оставшись было один, начинает говорить). Еще новые радости!.. Час от часу не легче!

Но в это время из внутренней комнаты показывается Клеопатра Сергеевна. Она в черном шелковом, но почти худом платье.
Клеопатра Сергеевна. Ушли твои гости? Мирович. Ушли! Клеопатра Сергеевна. Но кто такая Евгения Николаевна Руфина?.. Жени, что ли? Мирович. Жени! Клеопатра Сергеевна. Но почему же она Руфина? Мирович. Потому что на днях вышла замуж за управляющего господина Бургмейера - Руфина. Клеопатра Сергеевна. Вот новость!.. (Подходит и садится на диван. Она заметно утомлена.) Но зачем же к нам она пожаловала? Я вовсе не желаю ее видеть. Мирович. Она не к тебе и приезжала, а ко мне. Клеопатра Сергеевна. А к тебе зачем? Мирович. С новостями разными... (Всматриваясь в Клеопатру Сергеевну.) Но что такое с тобой, Клеопаша? Посмотри: у тебя все платье в грязи... Лицо в каких-то красных пятнах... Волосы не причесаны... Клеопатра Сергеевна (сначала было слегка усмехаясь). Я устала очень!.. Пешком пришла из города... Жалко было денег на извозчика, да к тому же рассердилась... (Помолчав немного и с навернувшимися слезами на глазах.) Госпожа, которой относила я платье, ни копейки мне не заплатила. Мирович. Это отчего? Клеопатра Сергеевна (совсем сквозь слезы). Говорит, что я испортила ей платье, что она будет отдавать его переделывать и прикупит еще материи, а потому я даже ей останусь должна, а не она мне... (Закрывает лицо платком, чтобы скрыть окончательно полившиеся слезы.) Мирович. Но слезы-то такие о чем же?.. Из-за таких пустяков! Как тебе не стыдно, Клеопаша!.. На, выпей лучше воды!.. (Наливает стакан и подает его Клеопатре Сергеевне.) Клеопатра Сергеевна (отталкивая стакан и капризным голосом). Не надо!.. Отвяжись!..
Мирович, видимо, этим оскорбленный, отошел от Клеопатры Сергеевны, поставил стакан на стол и сел заниматься.
Клеопатра Сергеевна (продолжая плакать). Дура этакая!.. Скупая!.. Жадная!.. Всякую бедную готова обсчитать. Мирович (не оставляя своей работы и с некоторой как бы ядовитостью). Но, может быть, ты и в самом деле дурно сшила. Клеопатра Сергеевна. Хорошо я сшила!.. Она придралась только так... Мирович (опять как бы с ядовитостью). Ну не думаю, чтоб очень уж хорошо... Клеопатра Сергеевна. Почему ж ты не думаешь?.. Мирович. Потому что все русские женщины, кажется, не совсем хорошо умеют шить, особенно вы, барыни. Клеопатра Сергеевна. Вы, мужчины, лучше! Мирович. Мужчины все словно бы подаровитей немного и потолковей. Клеопатра Сергеевна (рассердясь). Ужасно как толковы! И что это за страсть у тебя, Вячеслав, в каждом разговоре подставить мне шпильку и стороной этак намекнуть мне, что я глупа и делать ничего не умею. Мирович. Когда ж я это говорил? Клеопатра Сергеевна. Ты всегда это хочешь сказать и разными доводами убедить меня в том!.. Но я тебе несколько раз говорила, что я очень самолюбива и если увижу, что человек меня не уважает, смеется надо мной, я не знаю на что готова решиться. Мирович. Бога ради, не развивай по крайней мере далее этих сцен!.. У нас есть очень многое более серьезное, о чем мы можем беседовать и горевать... Клеопатра Сергеевна. Не знаю: для меня это очень серьезное, и что же еще для нас может быть серьезнее этого? Мирович. Да хоть бы то, что вот сейчас твоя бывшая приятельница, Евгения Николаевна, рассказывала мне. Клеопатра Сергеевна. Что такое она могла рассказывать тебе? Мирович. Уверяла, что вся эта история, которую про нее повествует Куницын, ложь совершенная и что будто бы даже ты все это выдумала и научила Куницына... Клеопатра Сергеевна. Я?.. Ах, она дрянь этакая. Очень мне нужно что-нибудь про нее выдумывать, я и про существование ее совсем забыла. Мирович. Потом она меня предостерегала, что муж твой очень желает опять с тобой сойтись и для того, чтобы разлучить меня с тобой, велел даже скупить одно мое обязательство и засадить меня за него в тюрьму. Клеопатра Сергеевна (побледнев). Тебя... В тюрьму? Мирович. Да!.. Клеопатра Сергеевна (все еще как бы желая не верить тому, что слышит). Вот уж про нее это можно оказать, что она сама тут все навыдумывала... Мирович. Почему ж навыдумывала? От твоего супруга всего можно ожидать. Клеопатра Сергеевна. Но надолго ли же он может тебя посадить? Мирович. Пока я денег не заплачу! Клеопатра Сергеевна. Но заплатить ты не можешь никогда, потому что у тебя нет денег. Мирович (насмешливо). Денег нет! Клеопатра Сергеевна. Ну, нет-с!.. Это извините!.. Я мужу не позволю этого сделать. Мирович. Но каким же способом, желал бы я знать, ты ему не позволишь? Клеопатра Сергеевна. Так!.. Не позволю!.. (Встает и начинает ходить по комнате.) Ты эти деньги занял и прожил на меня, а потому мой муж и должен их заплатить: я все-таки его жена. Мирович (разводя руками и усмехаясь). Совершенно женская логика и даже женская нравственность: любовник женщины прожил на нее деньги, и потому муж ее должен заплатить их! Клеопатра Сергеевна (с возрастающим жаром). Должен!.. Да!.. Он заел у меня молодость, всю жизнь мою, и это уж не твое дело, а мое: пусть будет моя логика и моя нравственность! (Подумав немного.) Все это, конечно, пустяки!.. Я не допущу этому быть! Для меня гораздо важнее тут другое! (Вдруг останавливается.) А теперь, пожалуйста, дай мне воды!.. Я чувствую, что мне в самом деле что-то очень нехорошо делается!.. (Показывает себе на горло.)

Мирович подает ей воды.
Клеопатра Сергеевна (жадно выпивает целый стакан). Ну и поцелуй меня поласковей, знаешь, как в первое время нашей любви ты меня целовал.
Мирович обнимает ее; она сама его страстно целует, а потом как бы отталкивает его.
Довольно!.. Садись на свое место!.. Я тоже сяду: у меня ноги подгибаются... (Опускается на диван.)
Мирович также садится. Заметно, что он заранее предчувствует несколько щекотливое для него объяснение.
Клеопатра Сергеевна (в каком-то трепетном волнении). Послушай, я давно хотела тебя спросить, но все как-то страшно было: вопрос уж очень важный для меня!.. Скажи!.. Но только, смотри, говори откровенно, как говорил бы ты перед богом и своей совестью!.. Говори, наконец, подумавши и не вдруг!.. Скажи: любишь ли ты меня хоть сколько-нибудь или совсем разлюбил?.. По твоему обращению со мной я скорей могу думать, что ты совсем меня разлюбил или даже почти ненавидишь. Мирович (нахмуриваясь). Клеопаша!.. Клеопатра Сергеевна (настойчиво). Нет, ты говори мне всю правду, совершенную. Мирович (понурив голову). Как мне сказать тебе правду?.. Определить тебе решительно, разлюбил ли я тебя или нет, я не могу, потому что это для меня самого тайна. Я одно только совершенно ясно сознаю, что мужчине при благоприятных даже условиях жизни, когда ему не нужно ни заботиться, ни трудиться, сидеть все время около женщины и заниматься только ее любовью и ласками с ней невозможно!.. Это унизительно почти и позорно! Клеопатра Сергеевна (глухим голосом). Так!.. Совершенно верно! Мирович (продолжает). Но когда еще при этом окружает нужда, когда знаешь, что надобно заработать кусок хлеба для себя и этой несчастной женщины, а работы в то же время нет, то это пребывание исключительно в одной области любви есть пытка! Пытка, слагающаяся из каждоминутных угрызений совести, скуки... презрения к самому себе... досады, если ты хочешь, доходящей, пожалуй, и до ненависти! Клеопатра Сергеевна (вспыхнув в лице). Это я предчувствовала и в то же время совершенно понимаю и довольна этим!.. В тебе я вижу опять настоящего мужчину, который хочет идти приличным ему путем; но отчего ж ты, друг мой, после этого не хочешь решительно и настойчиво искать себе место?.. Не здесь, наконец, а куда-нибудь в отъезд, в провинцию! Находят же люди места! Мирович (с презрительной усмешкой). Вот мне дает место компания "Беллы". В Америку только ехать - не угодно ли? Клеопатра Сергеевна. Отчего тебе и не ехать в Америку? Мирович (насмешливо). Очень уж далеко!.. Господин супруг твой изобрел для меня это путешествие; по его инициативе делают мне это предложение, а потому никак нельзя ожидать, чтобы оно было благоприятно и выгодно для меня! Кроме того, он, наверняка, кажется, рассчитал, что, уезжая за такую даль и имея впереди столько случайностей, я никак не могу тебя взять с собой. Клеопатра Сергеевна (тем же глухим голосом). Меня тебе брать и не для чего. Мирович. Но как же мне тебя здесь оставить? Не говоря о разлуке, которой и конца не предвидится, я в этом случае прямо должен буду обречь тебя на бедность. Клеопатра Сергеевна (как бы соображая что-то такое). Почему же на бедность? Мирович. Потому что от себя я ничего не могу тебе уделить: мне назначают очень маленькое жалованье; но если ты надеешься на работу свою, так ты ошибаешься: работать ты не можешь даже по здоровью твоему, и что тебе тогда останется?.. (С саркастической усмешкой.) Разве возвратиться опять к мужу? Клеопатра Сергеевна (тяжело переводя дыхание). А если бы и то даже? Мирович (побледнев). Ну, это, знаешь, ужаснее всего бы для меня было! Это заставило бы меня потерять к тебе всякое уважение. Клеопатра Сергеевна (огорченным, но вместе с тем и твердым голосом). За что? За что, скажи мне на милость, ты потерял бы уважение ко мне?.. Ты, я вижу, Вячеслав, в самом деле ко мне какой-то жестокий и немилосердый эгоист!.. Ты меня разлюбил!.. Я тебе в тягость нравственно и материально, и ты требуешь, чтоб я, как деревяшка какая-нибудь, ничего бы этого не понимала и продолжала тебя обременять собой. А что я к мужу опять уйду, что ж для тебя такого? Я не любовника нового сыщу себе! Мирович. Но последнее было бы для меня менее унизительно!.. Тогда значит только, что ты встретила человека лучше, чем я, а таких на свете много; но, сходясь с мужем, ты как бы снова оцениваешь и начинаешь любить заведомо дрянь-человечишку, который весь состоит из жадности и вместе какой-то внешней расточительности, смирения пред тем, кто сильней его, и почти зверства против подчиненных; человека, вечно жалующегося на плутни других в отношении его, тогда как сам готов каждоминутно обмануть всякого - словом, квинтэссенцию купца. Клеопатра Сергеевна (отрицательно качая головой). Нет, Бургмейер не таков! И потом, неужели купец не может быть хорошим и честным человеком? Мирович. Нет, не может!.. Знаешь ли ты, что такое купец в человеческом обществе?.. Это паразит и заедатель денег работника и потребителя. Клеопатра Сергеевна. Но нельзя же обществу быть совсем без купцов. Они тоже пользу приносят. Мирович. Никакой! Все усилия теперь лучших и честных умов направлены на то, чтобы купцов не было и чтоб отнять у капитала всякую силу! Для этих господ скоро придет их час, и с ними, вероятно, рассчитаются еще почище, чем некогда рассчитались с феодальными дворянами. Клеопатра Сергеевна. По-твоему, значит, все уж купцы, без исключения, дурные люди? Мирович (пожимая плечами). Между теми из них, которые по рождению своему торгуют, может быть, еще найдется несколько порядочных человек, так как очень возможно, что сила обстоятельств склоняла их к тому; но ведь супруг ваш по личному вкусу избрал себе ремесло это! Душой, так сказать, стремился плутовать и паразитствовать, и если ты его предпочитаешь мне, чем же я, после того, явлюсь в глазах твоих? Дрянью, которой уж имени нет, и ты не только что разлюбить, но презирать меня должна! Клеопатра Сергеевна. Разлюбила ли я тебя, Вячеслав, или нет, - это я не знаю, а если ты не видишь того, так бог тебе судья за то!.. И тоже знаю, что любовью моею я наделала тебе много зла; но пора же и опомниться: теперь я не прежняя глупенькая мечтательница. Впрочем, довольно, я утомилась очень!.. Я столько сегодня пережила!.. Поди, дай мне еще поцеловать тебя!..

Мирович подходит к ней, обнимает ее; она его страстно целует.
А теперь я пойду лягу! Мне что-то очень уж нездоровится... (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ VI
Мирович (один). Несчастные, несчастные мы с нею существа!.. И что тут делать, как быть? Хорошо разным мудрецам, удивлявшим мир своим умом, силой воли, характера, решать великие вопросы... Там люди с их индивидуальностью - тьфу! Их переставляют, как шашки: пусть себе каждый из них летит и кувыркается, куда ему угодно. Нет, вот тут бы пришли они и рассудили, как разрубить этот маленький, житейский гордиев узел!
Слышится звонкий голос и смех.
(Прислушиваясь.) Что это, никак Куницын?
ЯВЛЕНИЕ VII
Входит действительно Куницын.
Куницын (разводя словно в удивлении руками). Какой случай, какой случай! - как говорят в водевилях. Мирович. Что такое? Куницын (повторяя свое). Какой случай!.. Какой случай! Но погоди, наперед надо произвести уплату!.. Танюшка, а Танюшка, милая моя кухарочка!
Уходит в ту дверь, из которой появлялась кухарка.
Мирович (с досадой). Вот уж не в пору гость! Куницын (возвращаясь). Никого!.. Пуста кровать! Девочка одна только сидит! Мирович. Но где ж Татьяна? Куницын. Девочка говорит, что ее барыня услала в Москву с письмом. Мирович (в недоумении). Как в Москву с письмом? Зачем? Куницын. Не знаю! Врет, вероятно: прелестная Танечка просто, я думаю, в кабак убежала! Начинаю, впрочем, мой рассказ: въехав в парк, я захотел попройтись пешком. Голова очень трещала: пьян вчера сильно был, и у самой церкви, нос к носу, сталкиваюсь с Евгенией Николаевной. В первый раз еще мы с ней встретились после роковой разлуки! Идет какой-то, батюшка, парижанкой... Экипаж отличнейший около нее едет... Оказывается, что супруг даже при ней есть, этот бургмейеровский жидок!.. Как увидала меня Евгения Николаевна, так сейчас и вцепилась и разругала меня, я тебе скажу, почти непристойными словами!.. Я ее таковыми же. Супруг было ее тут вступился... Я погрозил оному палкой... Не сойдясь таким образом в наших убеждениях, мы разошлись, и вдруг у ворот уж твоей дачи зрю: помнишь ты этого Хворостова, что еще с первого курса вышел, по непонятию энциклопедии правоведения, и которого, по случаю сходства его физиономии с мускулюс глютеус, обыкновенно все мы называли: "господин Глютеус". Он здесь, изволите видеть, судебным приставом служит... "Здравствуйте, говорю, господин Глютеус! Куда это вы путь ваш держите?" - "Что, говорит, ты бранишься все..." Знаешь, с этими надутыми щеками своими и глупой харей шепелявит. "Я, говорит, иду по службе!" - "Ну, пошлют ли, говорю, тебя, Глютка, куда-нибудь по службе! Что ты врешь!" Еще более обозлился. "Где, говорит, я вру: я иду к Мировичу деньги с него взыскивать, две тысячи рублей!" - "Что ты брешешь, говорю, показывай сейчас, какие это деньги?" Подал он мне бумагу; в самом деле взыскание. Я думаю: у парня ни копейки нет; чего доброго, в тюрьму потянут. Хвать себя за бумажник: хорошо, черт возьми, что у меня-то на этот раз деньги случились... Сунул я этому дуралею в руку две тысячи целковых, завел его в лавочку, взял с него расписку и, выведя опять на тротуар, будто шутя, повернул его и трах в шею, так что он носом почти у меня в грязь ткнулся. Заругался, заплевался. "Ничего, говорю, подлец, лайся! Не станешь вперед ходить со старого товарища деньги взыскивать!" И вот тебе оная расписка! (Кладет с торжеством расписку на стол.) Мирович (сгоревший при этом рассказе приятеля со стыда и беря его потом за руку). Благодарю тебя, добрый друг, но, право, мне совестно... Зачем и для чего ты это сделал? Наконец, где ты взял денег, и какие у тебя могут быть лишние две тысячи целковых? Куницын (наивно). Деньги эти у меня, брат, бургмейеровские. Помнишь, он обещался меня поблагодарить, если слова мои оправдаются; а сегодня поутру вдруг подают мне пакет, с виду ничего особенного не обещающий; распечатываю его... Вижу: деньги!.. Пересчитал - две тысячи рублей и коротенькая записочка, что это от господина Бургмейера, - кратко, деликатно и благородно! Мирович (почти в ужасе отступая от приятеля). И ты мой долг заплатил бургмейеровскими деньгами?.. Послушай, Куницын, у тебя действительно, видно, нет в голове никакого различия между честным и бесчестным. Как тебе самому-то не совестно было принять эти деньги от Бургмейера, потому что ты этим теперь явно показал, что продал ему любившую тебя женщину, и ты еще платишь этими деньгами за меня, любовника жены Бургмейера. Понимаешь ли ты, какое тут сплетение всевозможных гадостей и мерзостей? Наконец, ты меня ставишь в совершенно безвыходное положение. Я должен теперь бежать кланяться всем в ноги, чтобы мне дали две тысячи рублей, которые я мог бы швырнуть господину Бургмейеру назад! Но кто ж мне поверит такую сумму? Это жестоко, бесчеловечно с твоей стороны, Куницын! Если ты сам не понимаешь, так спросил бы прежде меня: нельзя же честью другого так распоряжаться. Куницын (совершенно опешенный и почесывая голову). Да, это так! Теперь я сам вижу, что тут есть маленькая неловкость. А вначале мне казалось, что я приятное для тебя делаю: все-таки человека не посадят в тюрьму! Мирович. Что ж такое в тюрьму? Меня не за преступление посадили бы в тюрьму, и в этом случае гораздо бы меньше было уязвлено мое самолюбие, чем теперь. Куницын (почти сквозь слезы). Понимаю я!.. Извини, брат! Ей-богу, я не ожидал, что так тебя огорчу этим. Но погоди!.. Это поправить можно. На днях у меня еще получка будет, только по совершенно уже частному делу: свое последнее именьишко жеганул побоку - не хочу быть проприетером, и от меня бы ведь ты, конечно, принял деньги, чтобы заплатить там какому-нибудь дьяволу долг твой, иначе я рассорился бы с тобой навек. Ergo*: как только я получу эти деньги, немедля же отправлю к господину Бургмейеру его две тысячи целковых и напишу ему: "Merci, я бабьим мясом не торгую!" - и ты тогда, выходит, мне уж должен будешь. ______________ * Следовательно (лат.).

Мирович (снова растроганный). Благодарю... Я в дружбе твоей, конечно, никогда не сомневался, но только на средства являть эту дружбу ты неразборчив. Куницын. Что делать, братец, очень уж я нанюхался роз-то российских. Там-сям нюхнешь мошенников-то, смотришь, и сам сбрендил!.. Кто это точно стучится?.. (Прислушиваясь.) Так и есть... (Поет.) "Отперите, отперите!" - как пела у нас Рехт. (Мировичу.) Отворить, что ли? Мирович. Отвори. Куницын (отворяя дверь и с удивлением на лице). Господин Бургмейер. Мирович (тоже восклицая). Бургмейер!
ЯВЛЕНИЕ VIII
Входит Бургмейер.
Бургмейер (с потупленной головой и не обращаясь, собственно, ни к кому). Могу я видеть Клеопатру Сергеевну? Мирович (гордо встряхивая пред ним своими кудрями). Нет-с, не можете. Бургмейер. Она сама прислала ко мне свою женщину и просила меня, чтоб я к ней приехал. Мирович (вспыхивая в лице). Клеопатра Сергеевна присылала к вам? Бургмейер. Да, вот ее записка... Тут вышло некоторое недоразумение: я велел управляющему своему скупить одно ваше обязательство с тем, чтоб уничтожить его; а он не понял меня и подал это обязательство ко взысканию. Мирович (смеясь ему в лицо). Какой, однако, у вас непонятливый управляющий! Зачем же вы держите его? Бургмейер (потупляясь). Я уже отказал ему и теперь, собственно, приехал затем, чтоб уничтожить это его распоряжение. Мирович. Напрасно в этом случае беспокоились: взыскание это уже оплачено. Бургмейер (еще более смутившись). Очень жаль, что не поспел поправить этой ошибки... Но я все-таки просил бы позволения видеть Клеопатру Сергеевну, потому что я и о другом еще желаю с ней переговорить. Мирович. Клеопатра Сергеевна больна и, вероятно, не примет вас. Бургмейер. Но она ж сейчас сама писала мне записку. Мирович. Когда писала, то была здорова, а теперь сделалась больна. Бургмейер. Муж, полагаю, и больную даже жену свою, лежащую в постели, может видеть. Мирович. Муж?.. Да!.. Но вы, кажется, немножко утратили это право. Вы забыли, что я вам за эту женщину спас ваши миллионы и приплатил еще к тому более, чем собственной кровью, приплатил моей честью; а потому я вас не считаю мужем Клеопатры Сергеевны. Бургмейер. Вы можете считать или не считать меня мужем, но закон еще пока не лишает меня этого права. Мирович. А, да, вот что-с! Вы на закон думаете опираться? В таком случае убирайтесь, откуда пришли, и приходите сюда с полицией, а иначе я вас в подворотню мою заглянуть не пущу. Бургмейер (подняв, наконец, голову). Вячеслав Михайлыч, видит бог, я пришел к вам не ссориться, а хоть сколько-нибудь улучшить участь моей бедной жены. Я отовсюду слышу, что она очень расстроила свое здоровье, а между тем по средствам своим не может пригласить к себе доктора; у ней нет даже сухого, теплого угла и приличной диетической пищи; помочь мне ей в этом случае, я думаю, никто в мире не может запретить. Мирович. Да-с, никто, кроме самой Клеопатры Сергеевны. Бургмейер. Но и она, я надеюсь, не воспретит мне этого. Мирович. Если не воспретит, - это ее дело, но я лично не желаю быть передатчиком ей ваших благодеяний, а тем более разделять их с ней. Бургмейер. Об вас и об вашем положении я знаю, что никакого права не имею ни думать, ни заботиться. Мирович. То-то, к несчастью, вы очень заботитесь и думаете обо мне: вы были так добры, что приискали даже мне место в компании "Беллы", чтобы спровадить таким образом меня в Америку. Управляющий ваш по ошибке хлопочет засадить меня в тюрьму и устроить там мне бесплатное помещение; на это я вам, милостивый государь, скажу, что порядочные люди подобных подлых путей не избирают, и если возвращают себе жен, так пулей или шпагой. Бургмейер. Я слишком стар и слишком явно для меня, что я тут проиграю, чтобы прибегать мне к подобным средствам. Мирович (засмеясь). Вы, я думаю, давно уже для всяких благородных средств были стары!.. Давно... с детства даже... Бургмейер (вспыхнув, наконец). Господин Мирович! Мирович. Что Мирович?.. Обижайтесь!.. Оскорбляйтесь! Я с открытым забралом и без щита готов принять ваш вызов.
ЯВЛЕНИЕ IX

Входит Клеопатра Сергеевна.
Клеопатра Сергеевна (прямо обращаясь к Бургмейеру и протягивая ему руку). Здравствуйте, Бургмейер, благодарю вас, что вы приехали ко мне. Извините, что я долго заставила вас ожидать себя. Мирович (едва сдерживаемым голосом говорит Клеопатре Сергеевне). Болезнь ваша, значит, кончилась уже? Клеопатра Сергеевна (скороговоркой). Кончилась... (Снова обращаясь к Бургмейеру.) Я бы прежде всего просила вас, Александр Григорьич, заплатить две тысячи долгу по взысканию на нас. Бургмейер. Но они, я слышал, заплачены уже. Клеопатра Сергеевна (с удивлением). Кто ж их заплатил? Куницын (краснея в лице, робко взглядывая на Мировича и не решаясь, говорить ли ему или нет). Я-с это. Бургмейер (обрадованный этим признанием и берясь за свой бумажник). Если вы, то позвольте мне сейчас же заплатить их вам. Куницын (останавливая его). Атанде-с немного! У нас, и кроме этого, есть еще с вами счеты; мы поговорим потом. Клеопатра Сергеевна. Отчего же, Куницын, вы не хотите взять ваши деньги? Куницын (опять краснея). Сделайте милость, прошу вас, извольте заниматься вашим разговором и не беспокойтесь обо мне. Бургмейер (опять относясь к Клеопатре Сергеевне и очень нерешительным голосом). Вы, кроме этого долга, Клеопатра Сергеевна, не имеете ли еще в чем нужды? Клеопатра Сергеевна (перебивая его). Нет... что ж... Особенной нет. Но я желала бы, Александр Григорьич, попросить вас о гораздо большем: теперь я очень хорошо сама сознаю, сколько виновата перед вами. Я тогда... за одно неосторожное ваше слово... чувству моему, которое следовало бы задушить в себе... я позволила развиться до безумия, и безумием этим я погубила было того человека, которому больше всех на свете желала счастья. Дайте мне, Александр Григорьич, возможность поправить это, возьмите меня опять к себе - не женой!.. Нет... зачем же это... Но я буду вашим другом... дочерью... сестрою... а Мировичу дайте еще лететь в жизнь: мы связываем ему только крылья. Мирович (бледный, как мертвец, и потирая себе руки). Евгения Николаевна, видно, вполне справедливо мне говорила о вашем давнишнем намерении сойтись с вашим супругом! Клеопатра Сергеевна (опять скороговоркой). Да, она все справедливо обо мне говорила... (Бургмейеру.) Вы берете меня? Бургмейер. Клеопатра Сергеевна, разве вы могли сомневаться в этом? Я все готов исполнить, что вы желаете, и сочту за счастье для себя, что около меня будет жить хоть сколько-нибудь жалеющее меня существо, а не люди, готовые отнять у меня почти жизнь! Клеопатра Сергеевна (с усилием над собой подходя к Мировичу). Прощайте, Вячеслав, не сердитесь на меня и не проклинайте очень, и если будете вспоминать меня, то знайте: мы, женщины, тоже имеем свое честолюбие, и когда женщина кого истинно любит, так ей вовсе не нужно, чтоб этот человек вечно сидел около нее и чтобы вечно видеть его ласки. Напротив. Для нее всего дороже, чтоб он был спокоен и доволен, где бы он ни жил - вместе или врозь с нею! Мирович (настойчиво и с твердостью). Полноте, Клеопатра Сергеевна, казуистикой ни себя нельзя ни в чем убедить, ни другим ничего доказать! Образумьтесь лучше и поймите хорошенько: на что вы решаетесь? Клеопатра Сергеевна (потупляясь). Я решаюсь на то, что говорит мне моя совесть! (Как-то торопливо относясь к Куницыну.) Вы, Куницын, были всегда так добры ко мне... Я вам очень благодарна, и, пожалуйста, возьмите у мужа деньги! Куницын (опять вспыхнув). После-с, после мы об этом потолкуем! Клеопатра Сергеевна (взглядывает еще раз на Мировича и идет к дверям, но потом схватывает вдруг себя обеими руками за грудь и восклицает). Господи, что же это я делаю!.. (И затем в каком-то почти исступлении вскрикивает.) Александр Григорьич, уведите меня отсюда, поскорее уведите!
Бургмейер поспешно подает ей руку и вместе с Куницыным уводит ее.
Мирович (делая сначала движение как бы идти за ними, но тотчас же и останавливаясь). Зачем? Для чего? Роман как следует прошел уже по всем своим темпам: было сначала сильное увлечение... Любовь!.. Но натянутые струны поослабли и перестали издавать чарующие звуки, а тут еще почти неотразимые удары извне, и разлука неизбежна!
Возвращается Куницын; он какой-то опешенный.

Куницын (выходя прямо на авансцену). Вот уже именно словами Шекспира могу сказать: "Сердце мое никогда не знало жалости, но, рассказывая эту грустную повесть, я буду рыдать и плакать, как черноликий Клиффорд!" Мирович (обращаясь к нему и каким-то задыхающимся голосом). Что там такое еще происходило? Куницын (сверх обыкновения с чувством). Это ужасно что такое! Клеопатра Сергеевна удержаться, главное, никак не может: рыдает на всю улицу, да и баста!.. Дурак этот Бургмейеришка тоже растерялся совершенно! Тут оставаться, видит, срам, а везти боится - хуже обеспокоишь! Так что уж я даже закричал ему: везите, говорю, ее; может быть, лучше протрясет! Мирович (с каким-то искривленным ртом). Сама пожелала того и выбрала! Куницын. Нет, братец, нет, как хочешь, ты тут во всем виноват!.. Каким же образом женщину, привыкшую к довольству, держать в этакой конуре и кормить протухлой колбасой и картофелем! Это какая хочешь уйдет - не выдержит. Я тебе всегда говорил, что деньги нынче все значат! Ну, если их нет, а они надобны, так украдь их, черт возьми! Поверь, что на деле моя философия всегда твоей верней будет! Мирович (уже с гневом). Ты дурак после этого совершеннейший, если не понимаешь того, что я слишком сегодня несчастлив и слишком страдаю, чтоб издеваться надо мной и делать наставления мне... Куницын. Не стану, не стану, бог с тобой! В Америку едешь? Мирович. Еду. Куницын. Когда?.. Скоро? Мирович. Послезавтра, вероятно. Куницын. Ну, приду на чугунку проводить!.. Прощай! (И, не смея подойти проститься с приятелем, уходит.)
ЯВЛЕНИЕ X
Мирович (один и взмахивая как-то решительно головой). Прими, Ваал, еще две новые жертвы! Мучь и терзай их сердца и души, кровожадный бог, в своих огненных когтях! Скоро тебе все поклонятся в этот век без идеалов, без чаяний и надежд, век медных рублей и фальшивых бумаг!
Занавес падает.
ПРИМЕЧАНИЯ
ВААЛ
Впервые драма напечатана в журнале "Русский вестник", 1873, No 4 (апрель). Над этой пьесой Писемский работал, по-видимому, в первые месяцы 1873 года. В первой половине марта этого года она была уже закончена, и Писемский решил представить ее вместе с комедией "Подкопы" ("Хищники") на соискание Уваровской премии. С этой целью он обратился за содействием к академику А.В.Никитенко. В письме к нему от 16 марта 1873 года он так характеризовал тему этой драмы: "...кроме "Подкопов" я написал еще новую пьесу "Ваал". Из самого заглавия вы уже, конечно, усматриваете, что в пьесе этой затронут вряд ли не главнейший мотив в жизни современного общества: все ныне поклоняются Ваалу, - этому богу денег и материальных преуспеяний, и который, как некогда греческая Судьба, тяготеет над миром и все заранее предрекает!.. Под гнетом его люди совершают мерзости и великие дела, страдают и торжествуют"*. ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 252.
Никитенко дал пространный и весьма благоприятный отзыв о "Ваале", отметив прежде всего важность и злободневность его темы, типичность выведенных характеров, "...со стороны характеров, - писал он, - пьеса г.Писемского отличается замечательным достоинством. Все они верны текущей действительности, которую автор имел в виду... Притом лица, выведенные автором на сцену, не олицетворения каких-нибудь понятий, а живые действующие лица... Архитектоническая сторона пьесы представляет стройное, хорошо сложенное целое. Нет растянутости, столь обыкновенной во многих из наших литературных произведений, ничего, что не относилось бы к основной идее"*. Однако академическая комиссия не признала пьесу достойной премии. ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 702.
Первое представление "Ваала" состоялось 12 октября 1873 года на сцене Петербургского Александринского театра в бенефис Н.Ф.Сазонова. Спектакль этот вызвал многочисленные и крайне противоречивые отзывы печати. Большинство даже тех рецензентов, которые были явными апологетами буржуазии и никогда не сочувствовали передовой молодежи, обвиняли Писемского в стремлении очернить "молодое поколение". Конечно, главной причиной такого рода отзывов была резкая антибуржуазная направленность пьесы Писемского. Но в то же время нельзя не учитывать и того факта, что сценическое истолкование "Ваала" актерами Александринского театра могло дать повод для таких отзывов. Писемский был невысокого мнения о труппе этого театра. Не доверяя петербургским режиссерам, он всегда стремился принять непосредственное участие в подготовке своих пьес к представлению на Александринской сцене. Так было и на этот раз. Однако ему, очевидно, не удалось сколько-нибудь существенно повлиять на характер актерского исполнения "Ваала". В этом отношении очень ценно свидетельство сына драматурга - Н.А.Писемского. "Что касается до твоей пьесы, - писал он, - то во второй раз она прошла с гораздо большим успехом, чем в первый... но из этого не следует, чтоб актеры играли лучше. Напротив того: они играли хуже, но они играли во вкусе публики Александринского театра. Пожинать лавры на этот раз пришлось Струйской, Подобедовой и Жиду (то есть исполнителю роли Руфина Ф.А.Федорову. Струйская и Подобедова соответственно исполняли роли Клеопатры Сергеевны и Евгении Николаевны. - М.Е.). Каждая сцена, в кой они участвовали, вызывала шумные и продолжительные рукоплескания. В игре Струйской и Подобедовой не было прежней сдержанности и прежнего старания: они развязались, произносили свои монологи с подчеркиванием наиболее эффектных мест - одним словом, делали все, чтобы угодить грубому и неразвитому вкусу александринской публики, - и достигли своей цели"*. ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 571.

На сцене Московского Малого театра "Ваал" был впервые представлен 15 ноября 1873 года. В этом спектакле принимали участие И.В.Самарин (Бургмейер), Г.Н.Федотова (Клеопатра Сергеевна), Н.А.Никулина (Евгения Николаевна), М.А.Решимов (Мирович), С.В.Шумский (Куницын), Н.И.Музиль (Руфин), К.Ф.Берг (Самахан). Эти выдающиеся мастера сцены верно почувствовали и сумели донести до зрителя антибуржуазный пафос пьесы, вернув ей таким образом ее подлинный смысл. Именно поэтому в постановке Малого театра на первом плане оказался образ Клеопатры Сергеевны в истолковании Г.Н.Федотовой, а не третьестепенная фигура Руфина.
Текст драмы печатается по изданию 1874 года.
М.П.Еремин
Алексей Феофилактович Писемский
Горькая судьбина
Драма в четырех действиях
--------------------------------------------------------------------- Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 9 Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959 OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года ---------------------------------------------------------------------
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Чеглов-Соковин - молодой помещик. Золотилов, зять его, - помещик пожилых лет и уездный предводитель дворянства. Калистрат Григорьев - бурмистр Чеглова-Соковина. Ананий Яковлев - оброчный мужик Соковина, промышляющий в Петербурге. Лизавета - жена Ананья Яковлева. Матрена - мать Лизаветы. Баба Спиридоньевна - соседка Матрены. Дядя Никон - задельный мужичонка. Шпрингель - губернаторский чиновник особых поручений. Исправник. Стряпчий. Сотский. Мужики: Федор Петров; выборный; Давыд Иванов; молодой парень; кривой мужик; рябой мужик; понятые; бабы.
Действие происходит в деревне Соковина.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Хорошая крестьянская изба. В переднем углу стол, накрытый белой скатертью, а на нем хлеб с солью и образком.
ЯВЛЕНИЕ I
Старуха Матрена сидит на одной лавке, а на другой баба Спиридоньевна.
Спиридоньевна (глядя в окно). Не видать, баунька... Ничуть еще! Матрена. Ну где еще чуть! Поди, чай, дорога-то переметенная, все лошадке-то в упор... Прут, чай, шагом. Спиридоньевна. Да кто, баунька, стрешником-то к нему поехал? Матрена. Кто стрешником?.. На чужой уж, мать, подводе поехали; дядя Никон, спасибо, поохотился, нанялся за четвертачок, да чтобы пивца там испить, а то хоть плачь: свой-то, вон, пес работник другую неделю заехал на мельницу и не ворочает. Спиридоньевна. А Лизавета-то, баунька, поехала? Матрена. Поехала... женино тоже, мать, дело: как было не стретить... О, господи, господи... грехи наши тяжкие, светы наши темные! Спиридоньевна (осклабляясь). Опасается она, поди, баунька, его шибко? Матрена. Как бы, кажись, мать, не опасаться! Человек этакой из души гордый, своебышный... Сама ведаешь, родителю своему... и тому, что ни есть, покориться не захотел: бросивши экой дом богатый да привольный, чтобы только не быть ни под чьим началом, пошел в наше семейство сиротское, а теперь сам собою раздышамшись, поди, чай, еще выше себя полагает. Спиридоньевна. Как не полагать! Может, мнением своим, сударыня, выше купца какого-нибудь себя ставит. Сказывали тоже наши мужички, как он блюдет себя в Питере: из звания своего никого, почесть, себе и равного не находит... Тоже вот в трактир когда придет чайку испить, так который мужичок победней да попростей, с тем, пожалуй, и разговаривать не станет; а ведь гордость-то, баунька, тоже враг человеческий... Может, за нее теперь бог его и наказует: вдруг теперь экую штуку брякнут ему! Матрена. Да, эку штуку брякнут!.. Может, и жизни ее не пощадит: немало я над ней, псовкой, выла; слез-то уж ажно не хватает... "Вот, говорю, Ананий Яковлич из Питера съедет; как нам, злодейка, твое дело ему сказывать!" - "Что ж, говорит, мамонька, не твое горе: я в грехе, я и в ответе". Спиридоньевна. А ребенок-то где, баунька? Зыбки-то, словно, не видать. Матрена. В горенку перенесла; вчерася-тко-сь целый день с работницей оттапливала; мне-то ни слова не голчит, а, вестимо, ради того, чтобы не так уж оченно прямо кинулся в глаза Ананью Яковличу. Спиридоньевна. Знает уж он, чай, баунька... Поди, еще в Питере разболтали ему: хорошее-то слово лежит, а дурное-то бежит. Матрена. Нету, родимушка, нету; тоже кто вот из землячков пойдет, пытала я молить да кланяться, чтобы не промолвились о том. Опасно тоже было: человек еще молодой, живет в Питере, услышамши про свое экое приключение, пожалуй, и сам с круга свернет... Не пожалела она, злодейка, ни моей старости, ни его младости! Спиридоньевна. То, баунька, хоть бы с себя теперь взять, - баба еще не перестарок; добро бы она в наготе да в нищете жила, так бы на деньгу кинулась; а то, ну-ко, в холе да в довольстве жила да цвела. Матрена. Народом это, мать, нынче стало; больно стал не крепок ныне народ: и мужчины и женщины. Я вот без Ивана Петровича... Семь годков он в те поры не сходил из Питера... Почти что бобылкой экие годы жила, так и то: лето-то летенски на работе, а зимой за скотинкой да за пряжей умаешься да упаришься, - ляжешь, живота у себя не чувствуешь, а не то, чтобы о худом думать. Спиридоньевна. Это, баунька, что? Кто богу хоть бы этим не противен, царю не виноват: я сама, грешница великая, в девках вину имела, так ведь то дело: не с кем другим, с своим же братом парнем дело было; а тут, ну-ко, с барином... Как только смелости ее хватило... И говорить-то с ними, по мне, и то стыдобушка! Матрена (махнув рукой). Не знаю, кто уж с кем у них заговаривал... Глупая да старая тоже ныне стала... Этта вот по осени болесть-то эта со мной была, так и остатки все иззабыла; а тоже помню, как он в те поры впервые в избу к нам пришел... Я на голбце лежала, соскочила. "Здравствуйте, говорю, ваше благородие!" А Лизунька-то что-то у печки тут возилась. "Здравствуй, говорит, старуха", и прямо к ней. "Твоими бы руками, Лизавета, надо золотом шить, а не кочергами ворочать. Ишь, говорит, какая ты расхорошая". А она, пес, стоит да ухмыляется ему. Я сглупа тоже поклонилась ему. "Благодарим, говорю, батюшко, покорно за ваше ласковое слово..." С этой, что ли, поры у них и пошло, - прах их знает! Спиридоньевна. Много у них места-то, баунька, и без твоей избы было. В позапрошлую жниву барская помочь была, коли помнишь... Барин целый день-деньской у Лизаветы с полосы не сошел, - все с ней разговаривал. Матрена (разводя руками). Ну вот! Спиридоньевна (продолжая). Да, а тут как пошабашили, народ тоже подпил: девки да бабы помоложе, мало еще, кобылы экие, на полосе-то уходились, стали песни петь и в горелки играть. Глядь, и барин к ним пристал: прыгает, как козел, и все становится с твоей Лизаветой в паре и никак ладит, чтоб никто ее не поймал. Дивовали, дивовали мы в те поры: "Чтой-то, мол, это, матоньки мои, барин-то уж очень больно Матренину Лизавету ласкает?" Матрена. Ничего я, мать, не знала и не ведала... Слеп, видно, материнской-то глазок на худое в детках. Как бы не у матери родной, а у свекрови злой жила, так не посмела бы этого сделать. Хошь тоже много спасибо и добрым людям: подвели, может, да подстроили... Спиридоньевна. Один у нас, голубонька, добрый человек, злодей наш бурмистр Калистрат Григорьич; вся деревня голосит теперь о том, не зажмешь рты-то. Кому теперь, окромя его, наустить господина на женщину замужнюю, а теперь, ну-ко, экими своими услугами да послугами такую над ним силу взял, что на удивленье: пьяный да безобразный, говорят вон дворовые, с праздника откедова приедет, не то, чтобы скрыться от барских глаз, а только то и орет во все горло: "Мне-ста барин все одно, что младший брат: что я, говорит, задумаю, то он и сделает..." Словно, мать, колдовство какое над ним сотворил, - право-тка! Матрена. Ну, матушка, мудреное ли это колдовство: человек умный, богатый да лукавый! В те поры, как с злодейкой-то моей это приключилось, он приходит ко мне. "Матрена, говорит, у тебя баба без мужа понесла; мотри, чтобы она над собой али над ребенком чего не сделала, - ты за то отвечать будешь". Я так, мать, и ахнула, ничего того не думаючи и не ведаючи; а она, псовка, и входит на эти слова. Я было накинулась на нее, а он на меня затопал. "Не трожь, говорит, ее; сам барин про то знает и простил ее". Спиридоньевна (взглянув в окно). Едут, баунька, едут!.. Матрена. Ну вот, слава те, царица небесная! Стать было: с хлебом и с солью тоже стретить охота. (Берет со стола хлеб и становится против дверей.) Спиридоньевна (продолжая глядеть в окно). Рядом, баунька, Ананий-то Яковлич с Лизаветой сидят. На-ка, глянь, под руки ее высадил; таково ласково; ничего еще, сердешный, видно, не знает!

ЯВЛЕНИЕ II
Входят Ананий Яковлев в сибирке хорошего сукна, Лизавета и дядя Никон с кисой на плече.
Дядя Никон. Вот те, бабушка, купца питерского привез!.. У меня лошадь важная: сто пудов вали на нее, свезет, - верно!
Ананий Яковлев сначала помолился перед образом, потом поклонился три раза матери в ноги и, приложившись к иконе, поцеловался с ней.
Матрена. Здравствуй, батюшка, сокол мой ясный! Дядя Никон. Кланяйся, брат Ананий Яковлич, и мне в ноги; сделай и мне это почтение... (Берет от Матрены хлеб с солью.) Ананий Яковлев (слегка улыбаясь). Что ж, отчего? Можем-с!.. (Кланяется дяде Никону вполспины, потом целуется с ним.) Дядя Никон. Вот это, брат, так... ладно... Стариков, брат, уважай... На стариковском, значит, разуме свет держится, аки на китах-рыбах, - верно! Ананий Яковлев (жене). Возьмите уж и вы-с!
Лизавета, конфузясь, берет хлеб с солью; Ананий Яковлев кланяется ей в ноги и потом целует ее.
Матрена (толкая дочь). Поклонись, дура, сама-то ему в ноги!
Лизавета кланяется; Ананий Яковлев поднимает ее и опять целует.
Спиридоньевна (жеманно). Здравствуйте, батюшка, Ананий Яковлич, какой нарядный да хороший стали! Как живете-можете? Ананий Яковлев. Ничего-с: поманеньку, бог грехам терпит... (К дяде Никону.) Одолжите, пожалуйста, на минуточку кису-то. Дядя Никон (сбрасывая с плеча кису). На-те вот вам черта-борова какова... Девки и бабы... значит... иди сюда, лапки! Всем будут подарки... Ананий Яковлев (вынимая из кисы драдедамовый платок и подавая его матери). Пожалуйте-с! Матрена (целуя его в локоть руки). Ай, батюшка, благодарствую, красавец мой бриллиантовый! Спиридоньевна. Ну вот, баунька, настоящий тебе старушечий: к лицу будет... оченно пойдет. Матрена. Нешто, мати!.. Наряжают да ублажают меня, а я, старая, и поблагодарить-то не умею как хорошенько. Ананий Яковлев (вынимая из кисы кусок шелковой материи и подавая его жене). Это для вас теперь... Пожалуйте-с!..
Лизавета молча берет и целует у мужа руку.
Спиридоньевна (рассматривая с завистью подарок Лизаветы). Вона, мать, гарнитуры-то какие: мы и не видывали здесь этаких. На-ка, и бархатцу-то на оторочку привез. Словно кукла нарядная, будешь ходить у нас в шелках да в бархате. Ананий Яковлев (Спиридоньевне). А вас, извините на том, не чаял здесь захватить... Позвольте, по крайности, хоть полтинничком поклониться... (Дает ей полтинник.) Спиридоньевна. Ой, чтой-то судырь-батюшка!.. Оченно вам благодарна... (Целует у него руку.) Дядя Никон. А мне дляче красной шапки не привез? Это уж, брат, не ладно, право! Ананий Яковлев. Ныне народ-то прозорлив стал: и без красной шапки понимают человека. Спиридоньевна. Уж именно, судырь!.. Может, наскрозь видят, кто каков есть человек. Матрена (зятю). Садись, батюшка, за стол-то... (Дочери.) Поди там, вынимай из печи-то, что есетко... (Спиридоньевне.) Анна Спиридоньевна! Потрапезуй, матка, с нами... (Дяде Никону.) Полно, старый хрен, болтаться-то тут тебе, словно мотовило. Залезай в передний-то угол. Дядя Никон (садясь). Залез, баушка!.. Я те водки привез, ей-богу! Шельма твой Анашка, питерский, ведь, кулак, распоясал мошну на один полштоф да и думает: баста! "Нет, брат, говорю, шалишь! С тетки Матрениным пирогом еще надо водку пить!.." (Вынимает из кармана полуштоф и гладит его.) Вот оно, благословенное-то мое!.. Вынимай, баушка, ковши да ендовы! Матрена (ставя из шкафчика небольшие стаканы). Пьешь и стаканчиками, - ныне вино-то дорогое!

Все садятся за стол; Лизавета подает щи и свеженину.
Ананий Яковлев (жене). Что ж, садитесь и вы! Маменька, позвольте им-с! Давно тоже мы рядком-то с ней не сиживали. Матрена (дочери). Садись! Дядя Никон (первый наливает и пьет). Здравия желаем, с похмелья умираем: нет ли гривен шести, душу отвести... Матрена (Спиридоньевне). Анна Спиридоньевна, выпей, матушка! Спиридоньевна. Ой нет, баунька, неохота что-то. Матрена. Да полно, чтой-то! Ты попригубь, так, может, и понравится. Спиридоньевна (выпивая). С Успеньева дни, мать, не пила. Да сама-то ты выпей, хозяюшка почтенная! Матрена. О, полно-ко, мать, какая уж я пивица... (К зятю.) Ты сам-то, батюшка, не выпьешь ли хоть перед хлебом-то с солью? Ананий Яковлев. Нет-с, благодарю; не имею той привычки. Дядя Никон. Вот Лизунька так выпьет, потому самому... с радости... муж приехал... веселей, значит, принимать его будет: вино, значит, теперь дух человеку дает, - верно! Ананий Яковлев. Пошто им пить? Что это за глупые речи: скучно даже слушать! Спиридоньевна. Что, батюшко, Ананий Яковлич, вологодским трактом, чай, изволил ехать? Ананий Яковлев. Нет-с, какое тут вологодский! Пустое дело это нынче тракт стал: почесть, что заброшен! Теперь чугунка народу тысячи по три зараз везет и, словно птица, летит: верст по тридцати в час уходит. Матрена и Спиридоньевна (в один голос). Ой, батюшки, чтой-то? Будто уж и по тридцати верст? Ананий Яковлев. Это еще не так оченно много... так как, значит, дело это еще у нас внове: так опасаются тоже маненько; а что в иностранных землях она и шибче того ходит!.. Теперь, хоша бы насчет времени этим большое сбереженье... значит, и на харчах барыш; бока тоже не наломает; сидишь, словно в комнате, не тряхнет, не вальнет: штука отменная-с! Дядя Никон. Это, брат, я знаю... видал... Теперь тысяча человек едет... Махина с дом... а лошадей четверка только везет, ей-богу!.. Потому самому дорога гладкая... по этому... по шоссе идет... Ананий Яковлев (несколько потупившись). Никакой тут лошади нет-с... ни единой... А ежели и есть какая, так ее самоё везут... Вы это, может, дилижанец видали; а чугунка другое дело: тут пар действует. Спиридоньевна. Да как же это, батюшки, пар-то? Он у нас токмо что в бане и есетка, да горшки им парить умеем. Матрена. Дошел, видно, нынче народ до всего. Дядя Никон. И это, брат, знаю, что ты говоришь, и то знаю!.. А вы уж: ах, их, ух!.. И дивуют!.. Прямые бабы, право! Митюшка, кузнец, значит, наш, досконально мне все предоставил: тут не то что выходит пар, а нечистая, значит, сила! Ей-богу, потому самому, что ажно ржет, как с места поднимает: тяжело, значит, сразу с места поднять. Немец теперь, выходит, самого дьявола к своему делу пригнал. "На-ка, говорит, черт-дьявол этакой, попробуй, повози!" Спиридоньевна. Ой, полно-ко, чтой-то все чертыкаешься: нашел место за столом. Дядя Никон. Ей-богу, так, курносая! А ты что думала: я больше его знаю... что он бахвалит? Ананий Яковлев (солидно). Никакого тут дьявола нет, да и быть не может. Теперь даже по морской части, хошь бы эти паруса али греблю, как напредь того было, почесть, что совсем кинули, так как этим самым паром стало не в пример сподручнее дело делать. Поставят, спокойным манером, машину в нутро корабля; она вертит колеса, и какая ни на есть там буря, ему нипочем. Как теперича стал ветер крепчать, развели огонь посильнее, и пошел скакать с волны на волну. Матрена. Ничего, мать Спиридоньевна, мы, век-то с тобой изживучи, не увидим. Спиридоньевна. Какие уж мы, баунька, видальщицы; только на осины да на березы и гляди, сколько хошь... Вона Лизавета, поди, чай, побывает с мужем в Питере, наглядится на все! Ананий Яковлев. Дляче им не побывать!.. Может быть, даже нынешним годом этот случай приладим. Чем чужую кухарку нанимать, так лучше своя будет. Лизавета (вспыхивая). Где уж нам, судырь, в Питер ехать: женщины мы деревенские, небывалые, и глядеть мы по-тамошнему не умеем, а не то, что говорить. Ананий Яковлев. Что ж вы так себя оченно низко ставите; а как мы тоже Питер знаем, так вам надо быть там не из худых, а, может, из самых лучших; по крайности я так, по своему к вам расположению, понимаю. Дядя Никон. Ты, Анашка, меня, значит, в Питер возьми, ей-богу, так! Потому самому... я те все документы представить могу. Меня, может, токмо што в деревне родили, а в Питере крестили, - верно! Теперь барин мне, значит, говорит: "Никашка, говорит, пошто ты, старый пес, свои старые кости в заделье ломаешь, - шел бы в Питер". "Давайте, говорю, ваше высокородие, тысячу целковых; а какой я теперича человек, значит, без денег... какие артикулы могу представить али фасоны эти самые... и не могу". Ананий Яковлев. В Питере-то и без ваших денег много в кабак уходит... (Обращаясь к Спиридоньевне.) Опять теперь, Анна Спиридоньевна, насчет того же пару... Спиридоньевна. Да, да, батюшко, голубчик, поговори-ка о хорошем: больно повадно твои умные речи слушать-то. Ананий Яковлев. Ни одной, почесть, фабрики нет без него. На другую, может, прежде народу требовалось тысячи две, а теперь одна эта самая машина только и действует. Какие там станы есть али колеса, все одна ворочает: страсти взглянуть, когда вот тоже случалось видать, и человек двадцать каких-нибудь суется промеж всего этого, и то больше для чистоты. Дядя Никон. Ты теперича, Анашка, говоришь: машина!.. Что такое значит машина? Ананий Яковлев (не обращая на него внимания). Начальство теперь насчет только того в сумнении находится, что дров оченно много требуется... леса переводятся... ну так тоже землю этакую нашли... болотину, значит, с разными этакими кореньями, пнями в ней... Все это самое прессуют, сушат, и она гореть может! Каменный уголь тоже из иностранных земель идет и тем большое подспорье для леса делает. Дядя Никон. Ты не можешь знать, что такое машина, потому самому - ты человек торговый, а человек мастеровой, значит, знает это. Ты теперича знаешь Николу Морского? Ананий Яковлев (улыбаясь). Как не знать-с: церковь известная. Дядя Никон. Я теперича эту самую, значит, колокольню щекотурил. Теперича, значит, машина сейчас была не в своем виде, я... трах... упал... сажен сорок вышины было... барин тут из военных был: "Приведите, говорит, его, каналью, в чувство!.." Сейчас привели... Он мне два штофа водки дал, я и выпил. Спиридоньевна. Как тя, старого хрыча, всего не расшибло: с этакой вышины кувыркнулся. Ананий Яковлев. Верно ли вы расстояние-то промеряли?.. А то словно бы, кажись, как с сорока-то сажен человек слетит, так водки не захочет. Дядя Никон. О, черт, дьявол, право! Не захочет?.. Захотел же! Вот и теперь выпью, - верно! (Пьет.) В главнокомандоческом тоже доме графа Милорадыча в зале, с двойным просветом, карниз выводили, так тоже надо было, паря, каждую штуку потрафить. Я как теперича на глазомер прикинул, так и ставь тут: верно будет. Ананий Яковлев. Всему делу, выходит, уставщик вы были? Дядя Никон. Был, брат, я всем... Теперича, что такое значит мастеровой человек али купец? Я теперича свое дело в своем виде представить должен... А что теперича торговый?.. Торговый человек... на вот тебе, значит, на грош говядинки купил, а на гривну продал... Торговый человек, значит, плут! Ананий Яковлев. За што же вы так все звание порочите; мы тоже места имеем; раз обманул, так другой и брать не станут. Дядя Никон. Не станут, да! Что такое теперь, значит, купец? Мыльный пузырь! Трах! Ткнул его пальцем - и нет его! А мастеровой человек... Графу Милорадычу теперь надо коляску изготовить, платье себе испошить, супруге своей подарком какую-нибудь вещь сделать, - мастеровой человек и будь готов, сейчас команда: "Пошел во дворец!" - и являйся. Ананий Яковлев. Нет-с, это словно бы не так! Торговый человек завсегда должен паче себя наблюдать, чем мастеровой. У нас теперь, по нашей разносной торговле, может, праздника христова нет, все мы перед публикой на глазах быть должны, а мастерового человека мы тоже знаем: шесть дней поработал, а седьмой, пожалуй, и в кабаке за бочкой проваляется. Дядя Никон. Никогда этого не может быть. Я теперича мастеровой человек; а уж бабе меня не надуть, - шалишь!

Все бабы бледнеют: Никон тянется за водкой.
Спиридоньевна (не давая ему). Полно-ко, полно, старый пес, и то уж налопался: говоришь, не знаемо что. Матрена. Шел бы, батюшко-старичок, домой... тоже умаялся, чай, с дороги. Из кушанья ничего уж больше не будет, извини на том! Дядя Никон (не обращая ни на кого внимания). У меня теперь, слава те господи, полна изба ребят, а все мои, все Никонычи, как раз так пригнано, - верно! А у торгового человека, может... да... торговому, видно, во всем от бар счастье, и тут лишняя копейка даром перепала. Ананий Яковлев. К чему же это вы речь вашу такую клоните? Мудрено что-то уж оченно заговорили.
Лизавета и Матрена сидят как полумертвые.
Спиридоньевна. О, мелево, мелево и есть человек! За хозяйским кушаньем сидит, хозяйское вино пьет, а только обиды экие говорит, - глупая башка этакая! Дядя Никон. Что ж сидит? Я и встану... (Встает из-за стола.) За что он теперь сердце мое раздражает? Что он за человек теперь выходит, коли я одним словом его оконфузить могу? Ананий Яковлев. Какое же это слово такое, чтоб оконфузить меня? Дядя Никон. Слово, да! Что ты, купец али генерал?.. Барский свояк ты и больше ничего... Чей у тебя ребенок, ну-ко говори!.. В том, значит, только и счастье твое, что твоя коренная у барина на пристяжке пошла, право, черти, дьяволы экие!.. (Уходит).
ЯВЛЕНИЕ III
Те же без Никона.
Ананий Яковлев (стремительно вставая из-за стола). Фу ты, господи, твоя воля! За что этот человек облаял, обнес тебя экими словами? Спиридоньевна (струся). Пора, однакоче, домой. Прощай, баушка Матрена!.. Прощай, Лизавета Ивановна!.. Прощайте, батюшка Ананий Яковлич! Ананий Яковлев (торопливо). Прощайте-с!
Спиридоньевна уходит.
Ананий Яковлев (теще). Что это, маминька, за слова его были? Матрена (помолчав). Ну, батюшко, изволил, чай, слышать. Ананий Яковлев. Про какого он это тут ребенка болтал? Матрена. Может статься, про Лизаветина паренька говорил. Ананий Яковлев (побледнев). Про какого это Лизаветина паренька? Матрена. Паренек у нее... полутора месяца теперь. Ананий Яковлев. А!! Дело-то какое... (Матери.) Теперь, маминька, значит, повыдьте маненько. Матрена. Помилуй, батюшко, ты ее хоть сколько-нибудь!.. Накажи ты ее сколько хошь: пусть год-годенской пролежит!.. Не лишай ты только ее жизни, не ради ее самоё, злодейки, а ради своей головушки умной да честной... (Кланяется ему в ноги.) Ананий Яковлев (поднимая ее). Нет, ничего-с... Пожалуйте только, повыдьте-с.
ЯВЛЕНИЕ IV
Ананий Яковлев и Лизавета. Некоторое время продолжается молчание; Ананий Яковлев смотрит Лизавете в лицо; та стоит, опустив глаза в землю.
Ананий Яковлев. Что ж это вы тут понаделали, а?
Лизавета молчит.
Ананий Яковлев. Говорите же! Отвечайте хоша что-нибудь!.. Лизавета. Что мне говорить?.. Никаких я супротив вас слов не имею. Какая есть ваша воля надо мной, такая и будет. Ананий Яковлев (усмехаясь злобно). Гм... воля моя!.. (Приосанившись.) С кем же это, выходит, любовь ваша была? Лизавета. Никон Семеныч говорил вам. Что ж? Слова их справедливые были. Ананий Яковлев. Ничего я его глупых слов не понял!.. (Опять молчание.) Он тут про барина что-то болтал. Лизавета. А кто же окромя их?.. Они самые. Ананий Яковлев. Да, так вот оно куды пошло... В высокое же званье вы залезли! Лизавета. Не по своей то воле было: тогда тоже стали повеленья и приказанья эти делать, как было ослушаться? Ананий Яковлев. Какие же это могли быть повеленья и приказанья? Ежели теперича, как вы говорите, силой вас к тому склоняли, что же мать ваша - потатчица - смотрела? Вы бы ей сейчас должны были объявление сделать о том. Лизавета. Ничего мамонька про то не ведали; могла ли я, ради стыда одного, говорить им про то? Только бы их под гнев подвела. Какая могла от них помощь в том быть? Ананий Яковлев. Ах ты, лукавая бестия! Коли ты теперича так мало чаяла помощи в твоей матери, дляче ж мне не описала про то? Это дело столь, значит, дорого и чувствительно для души моей, что я, может, бросимши бы все в Питере, прискакал сюда честь мою соблюсти... Теперь тоже, сколь ни велика господская власть, а все-таки им, как и другим прочим посторонним, не позволено того делать. Земля наша не бессудная: коли бы он теперича какие притеснения стал делать, я, может, и до начальства дорогу нашел, - что ж ты мне, бестия, так уж оченно на страх-то свой сворачиваешь, как бы сама того, страмовщица, не захотела! Лизавета (начиная плакать). Ни на што я не сворачиваю; а что, здесь тоже живучи, что мы знаем? Стали стращать да пужать, что все семейство наше чрез то погибнуть должно: на поселенье там сошлют, а либо вас, экого человека, в рекруты сдадут. Думала, чем собой других подводить, лучше на себе одной все перенесть. Ананий Яковлев (ударив себя в грудь). Молчи уж, по крайности, змея подколодная! Не раздражай ты еще пуще моего сердца своими пустыми речами!.. Только духу моего теперь не хватает говорить с тобою как надо. Хотя бы и было то, чего ты, вишь, оченно уж испугалась, меня жалеючи, так и то бы я легче вынес на душе своей: люди живут и на поселеньях; по крайности, я знал бы, что имя мое честное не опозорено и ты, бестия, на чужом ложе не бесчестена!

Лизавета продолжает плакать.
Ананий Яковлев (начав ходить по избе). То мне теперича горчей и обидней всего, что, может, по своей глупой заботливости, ни дня, ни ночи я не прожил в Питере, не думаючи об вас; а мы тоже время свое проводим не в монастырском заточении: хоша бы по той же нашей разносной торговле - все на народе; нашлись бы там не хуже тебя, криворожей, из лица: а обращеньем, пожалуй, и чище будут... За какие-нибудь три целковых на худое-то с тобой бы пошли, так я и то - помыслом моим, а не то что делом, - не хотел вниманья на то иметь, помня то, что я человек семейный и христианин есть! Лизавета. Жимши за экие дальние места экие годы, станете ли без бабы жить? Как я могла то знать? Ананий Яковлев. Нет, ты знала это, шельма бесстыжая! Коли бы я теперича на стороне какое баловство имел, разве я стал бы так о доме думать? Кажись, ни письмами, ни присылами моими забыты не были. О последней сохе писал и спрашивал: есть ли она, да исправлена ли? Лизавета. Голова моя не с сего дня у вас все повинна и лежит на плахе: хотите - рубите ее, хотите - милуйте. Ананий Яковлев. Твоя, вишь, повинна, а ты чужую взяла да с плеч срезала, и, как по чувствам моим, ты теперь хуже дохлой собаки стала для меня: мать твоя справедливо сказала, что, видишь, вон на столе этот нож, так я бы, может, вонзил его в грудь твою, кабы не жалел еще маненько самого себя; какой-нибудь теперича дурак - сродственник ваш, мужичонко - гроша не стоящий, мог меня обнести своим словом, теперь ступай да кланяйся по всем избам, чтобы взглядом косым никто мне не намекнул на деянья твои, и все, что кто бы мне ни причинил, я на тебе, бестии, вымещать буду; потому что ты тому единая причина и первая, значит, злодейка мне выходишь... Ну, нюнить еще!.. Пока не бьют и не тиранят, сколь ни достойна того... В жизнь свою, господи, никогда не чаял такой срамоты и поруганья... Ну-ко, сказывай, придумывай-ка, что тут делать, бестия ты этакая!.. (Садится за стол и закрывает лицо руками; молчание.) Ананий Яковлев (вставая). Одного стыда людского теперь обегаючи, заневолю на себя все примешь: по крайности для чужих глаз сделать надо, что ничего аки бы этого не было: ребенок, значит, мой, и ты мне пока жена честная! Но ежели что, паче чаяния, у вас повторится с барином, так легче бы тебе... слышишь ли: голос у меня захватывает!.. Легче бы тебе, Лизавета, было не родиться на белый свет!.. Кому другому, а тебе пора знать, что я за человек: ни тебя, ни себя, ни вашего поганого отродья не пощажу, так ты и знай то!.. Это мое последнее и великое тебе слово!..
ЯВЛЕНИЕ V
Те же и работница.
Работница (приотворив двери и заглядывая в избу). Лизавета Ивановна, поди, мать, покорми ребенка-то грудью, а то соски никак не берет: совала, совала ему... окоченел ажно, плакамши.
Ананий Яковлев вздрагивает; Лизавета не трогается с места.
Ананий Яковлев. Что ж ты сидишь тут? Ну! Еще привередничает, шкура ободранная! Сказано тебе мое решенье, - пошла!..
Лизавета молча уходит.
ЯВЛЕНИЕ VI
Ананий Яковлев (ударив себя в грудь). Царь небесный только видит, сколь, значит, вся внутренняя моя теперь облилась кровью черною!..
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Деревенский помещичий кабинет.
ЯВЛЕНИЕ I
Чеглов-Соковин, худой и изнуренный, в толстом байковом сюртуке, сидит, потупивши голову, на диване. Развалясь, в креслах помешается Золотилов, здоровый, цветущий, с несколькими ленточками в петлице и с множеством брелоков на часах.

Золотилов. Как ты хочешь, друг любезнейший, а я никак не могу уложить в своей голове, чтобы из-за какой-нибудь крестьянки можно было так тревожиться. Чеглов (с горькой усмешкой). Что ж тут непонятного? Золотилов. А то, что подобные чувства могут внушать только женщины, равные нам, которые смотрят одинаково с нами на вещи, которые, наконец, могут понимать, что мы говорим. А тут что? Как и чем какая-нибудь крестьянская баба могла наполнить твое сердце?.. От них, любезный, только и услышишь: "Ах ты мой сердешненькой, ах ты мой милесинькой!.." Отцы наши, бывало, проматывались на цыганок; но те, по крайней мере, женщины страстные; а ведь наша баба - колода неотесанная: к ней с какой хочешь относись страстью, она преспокойно в это время будет ковырять в стене мох и думать: подаришь ли ты ей новый плат... И в подобное полуживотное влюбиться? Чеглов (с досадой). Что ж ты мне все этой любовью колешь глаза? Какое бы ни было вначале мое увлечение, но во всяком случае я привык к ней; наконец, я честный человек: мне, бог знает, как ее жаль, видя, что обстоятельства располагаются самым страшным, самым ужасным образом. Золотилов. Ничего я в твоих обстоятельствах не вижу ни страшного, ни ужасного. Чеглов. А муж теперь пришел: кажется, этого достаточно! Золотилов. Что ж такое, что пришел? Чеглов. Как что такое? Ты после этого отнимешь у этих людей всякое чувство, всякой смысл? Должен же он узнать? Золотилов. Ну, и узнает и очень еще, вероятно, будет доволен, что господин приласкал его супругу. Чеглов (делая нетерпеливое движение). Это вы бываете довольны, когда у вас берут жен кто повыше вас, а не мужики. Золотилов. Да... ну, я этого не знаю. Во всяком случае, если бы твой риваль даже и рассердился немного, ну, поколотит ее, может быть, раз-другой. Чеглов. Не говори так, бога ради, Сергей Васильич: к больным ранам нельзя так грубо прикасаться. У меня тут, наконец, ребенок есть, моя плоть, моя кровь; поймите вы хоть это по крайней мере и пощадите во мне хоть эту сторону!.. (Подходит и пьет водку.) Золотилов. Что ж такое ребенок? Я и тут не вижу ничего, что могло бы так особенно тебя тревожить; вели его взять хоть к себе в комнаты, а там поучишь, повоспитаешь его, сколько хочешь, запишешь в мещане или в купцы, и все дело кончено! Чеглов. В том-то и дело, милостивый государь, что эта женщина не такова, как вы всех их считаете: когда она была еще беременна, я, чтоб спасти ее от стыда, предлагал было ей подкинуть младенца к бурмистру, так она и тут мне сказала: "Нет, говорит, барин, я им грешна и потерпеть за то должна, а что отдать мое дитя на маяту в чужие руки, не потерпит того мое сердце". Это подлинные ее слова. Золотилов. Слова очень понятные, потому что отними ты у нее ребенка, ваши отношения всегда бы могли быть кончены; а теперь напротив: муж там побранит ее, пощелкает, а она все-таки сохранит на тебя право на всю твою жизнь. Я очень хорошо, поверь ты мне, милый друг, знаю этот народ. Они глупы только на барском деле; но слишком хитры и дальновидны, когда что коснется до их собственного интереса. Чеглов (хватая себя за голову). Чувствуешь ли, Сергей Васильич, какие ты ужасные вещи говоришь и каким отвратительным толом Тараса Скотинина? Золотилов. Я очень хорошо, любезный друг, знаю, что тон мой не должен тебе нравиться; но что делать? Я имею на него некоторое право, как муж твоей сестры, которая умоляла меня, чтоб я ехал образумить тебя. Чеглов. В чем же вам угодно образумить меня с сестрой моей? Золотилов. В том, что ты страдаешь, бог знает отчего. Взгляни ты на себя, на что ты стал похож. Ты изнурен, ты кашляешь, и кашляешь нехорошо. Наконец, милый друг, по пословице: шила в мешке не утаишь, - к нам отовсюду доходят слухи, что ты пьешь. Я к тебе приехал в одиннадцатом часу, а у тебя уж водка на столе стоит; ты вот при мне пьешь третью рюмку, так нам это очень грустно, и я убежден, что эта госпожа поддерживает в тебе эту несчастную наклонность, чтобы ловчей в мутной воде рыбу ловить. Чеглов. Что я пью и очень много, это величайшая истина; но чтобы эта женщина поощряла меня к тому, это новая, низкая клевета ваших барынь-вестовщиц, - так и скажите им! Золотилов. То-то, к несчастию, не клевета, а сущая истина, в которой, впрочем, и обвинять тебя много нельзя, потому что в этой проклятой деревенской жизни человеку в твоем возрасте, при твоем состоянии, с твоим, наконец, образованием, что тут и какое может быть занятие? Чеглов. А какое же, по вашему мнению, я в городах мог бы найти себе занятие? Золотилов. Во-первых, ты должен был бы служить. Не делай, пожалуйста, гримасы... Я знаю всех вас фразу на это: "Служить-то бы я рад, подслуживаться тошно!" Но это совершенный вздор. Все дело в лености и в самолюбии: как-де я стану подчиняться, когда начальник не умней, а, может быть, даже глупее меня! Жить в обществе, по-вашему, тоже пошло, потому что оно, изволите видеть, ниже вас. Чеглов. Действительно ниже! Золотилов. Положим так; но вот ты закабалился в деревню; занялся ли по крайней мере хозяйством тут? Чеглов. Так хозяйничать, как вы, я не могу! Золотилов. Что ж ты можешь после того делать? Заниматься только любовью к прекрасной поселянке? Но хуже всего, что и в этом положении, когда оно начинает тебе казаться несколько щекотливым, ты, чтобы заглушить в себе это, предался еще худшему пороку и, по твоему слабому здоровью, совершаешь над собой решительное самоубийство... Не ты первый и не ты последний из молодежи пример тому, - поверь ты мне: я вот теперь третье трехлетие служу предводителем и на каждом шагу вижу, что как только дворянин приблизил к себе подобную госпожу, из этого сейчас же все является: и пьянство, и домоседство, и одичалость. Собственно говоря, господи боже мой, ни я, ни сестра твоя ни слова не говорим про твою связь: имей их хоть двадцать, но только смотри на это иначе. Чеглов (с горькой улыбкой). Как же это иначе, вот этого я не понимаю? Золотилов. А так, как все смотрят. И чтоб успокоить тебя, я приведу свой собственный даже пример, хоть это и будет не совсем скромно... (Вполголоса.) Я вот женатый человек и в летах, а, может быть, в этом отношении тоже не без греха; однако чрез это ни семейное счастие наше с твоей сестрой не расстроено, ни я, благодаря бога, не похудел, не спился, и как-то вот еще на днях такого рода особа вздумала перед женой нос вздернуть, - я ее сейчас же ограничил: знай сверчок свой шесток! Чеглов. Ну, вы можете смотреть и понимать, как знаете, а я смотрю... Постой, однако, там кто-то есть... Шороху каждого боюсь, - вот мое положение!.. Кто там?

ЯВЛЕНИЕ II
Те же и бурмистр.
Бурмистр (показываясь). Я-с это! Чеглов (с беспокойством). А, Калистрат, здравствуй! Что ты? Бурмистр. Да так, ничего-с, доложить только пришел: Ананий Яковлев там из Питера сошел. Чеглов. Да, знаю! Ну что же? Бурмистр (почесав голову). Оченно уж безобразничает. Баба-то со мной пришла: урвалась как-то... Чеглов. Ах да, позови ее... (Хватает себя за голову.) Господи боже мой! Бурмистр (наклоняя голову за двери). Ступайте!.. Что? Да ничего, полноте! Чеглов. Что она? Бурмистр. Робеет войти-то... "Чужой, говорит, господин тут". Чеглов. Ничего, Лиза, поди!.. Это брат мой: он все знает. Золотилов. Не стыдись, любезная, не стыдись... Люди свои.
Лизавета робко показывается.
Чеглов (дотрагиваясь до ее плеча). Ну, поди, садись!.. Что твой злодей? Лизавета (садясь и опуская руки). Что, барин? Известно что! Чеглов. Что же такое? Лизавета. Собирается тиранить. Пропала, значит, моя головушка совсем как есть! Чеглов. Говорила ли ты ему на меня, что я во всем виноват? Лизавета. Говорила... пытала ему по вашим словам лгать, так разве верит тому? Золотилов (Лизавете). Каким же это образом он тиранить тебя хочет? (Чеглову.) Elle est tres jolie*. ______________ * Она очень красива (франц.).
Лизавета. Не знаю, судырь... Только то, что оченно опасно, теперь третью ноченьку вот не спим: как лютый змей сидит да глядит мне в лицо, словно умертвить меня собирается, - оченно опасно! Чеглов. Это ужасно, ужасно! Бурмистр. Как же это может он сделать? Владимирка-то у нас указана про всех этаких, - знает то. Лизавета. Что ему то?.. Кабы он был человек легкий: сорвал с своего сердца, да и забыл про то; а он теперь, коли против какого человека гнев имеет, так он у него, как крапива садовая, с каждым часом и днем растет да пуще жжется. Золотилов. Скотина какая, скажите!
Чеглов разводит только руками.
Бурмистр. Это доподлинно так-с: человек ехидный!.. У нас и вообще народ грубый и супротивный, а он первый на то из всех них. Какой-нибудь год тогда в деревне жил, так хоть бросай я свою должность: на миру слова не давал мне сказать; все чтоб его слушались и по его делали. Лизавета. Теперь главное то, барин, пужает он меня, что в Питер меня и с младенцем увезти ладит; а пошто мы ему?.. Чтобы мученья да притесненья терпеть от него! Чеглов (закидывая голову назад). Нет, я не допущу этого; суди меня бог, а я не допущу того! Лизавета. А мне его ничего не жаль; он теперь говорит, что я ему хуже дохлой собаки стала, то забываючи, что как под венец еще нас везли, так он, може, был для меня таким. По сиротству да по бедности нашей сговорили да скрутили, словно живую в землю закопали, и вся теперь ваша воля, барин: не жить мне ни с ним, ни при нем... Какая я теперь ему мужнина жена?.. (Начинает плакать.) Бурмистр. Никогда он, коли паспорта выдано не будет, не может увезти ни тебя, ни сына. Что тебе этим хоша бы себя и барина тревожить. За беглых, что ли, он вас предоставить хочет? Вот тут другой помещик сидит, и тот тебе то же скажет. Золотилов (Лизавете). Разумеется, не может, и посмотри: какие у тебя славные глаза, а ты плачешь и натрудняешь их. Лизавета. Ой, судырь, до глаз ли теперь!.. Какая уж их красота, как, может, в постелю ложимшись и по утру встаючи, только и есть, что слезами обливаешься: другие вон бабы, что хошь, кажись, не потворится над ними, словно не чувствуют того, а я сама человек не переносливый: изныла всей своей душенькой с самой встречи с ним... Что-что хожу на свете белом, словно шальная... Подвалит под сердце - вздохнуть не сможешь, точно смерть твоя пришла!.. (Продолжает истерически рыдать.) Чеглов (подходя и беря ее за руку). Послушай, не плачь, бога ради. Лизавета. Как, барин, не плакать-то? Его теперь одно намеренье, чтобы как ни на есть, а отлучить меня от вас и при себе держать, а я не хочу того... Не желаю... не хочу! Он мне теперь, бог знает, супротивней чего выходит: хоша бы и на худое тогда шла всамотко не из-под страху какого, - разве вы у нас такой? Может, как вы еще молоденьким-то сюда приезжали, так я заглядывалась и засматривалась на вас, и сколь много теперь всем сердцем своим пристрастна к вам и жалею вас, сказать того не могу, и мое такое теперь намеренье, барин... пускай там, как собирается: ножом, что ли, режет меня али в реке топит, а мне либо около вас жить, либо совсем не быть на белом свете: как хотите, так и делайте то! Чеглов. Знаю все, милая моя, все знаю... Но я, видишь ли, я ничтожнейшее существо, я подлец! Господи, пошли мне смерть!.. (Всплескивает руками и начинает в отчаянии ходить по комнате.)

Лизавета смотрит на него с испугом.
Золотилов (Чеглову). Чтой-то, помилуй, братец: будь же хоть сколько-нибудь мужчиной!.. Смешно, наконец, на тебя смотреть. Бурмистр (пожимая плечами). Седьмой десяток теперь живу на свете, а таких господ не привидывал, ей-богу: мучают, терзают себя из-за какого-нибудь мужика - дурака необразованного. Ежели позвать его теперь сюда, так я его при вас двумя словами обрезонлю. Вы сами теперь, Сергей Васильич, помещик и изволите знать, что мужику коли дать поблажку, так он возьмет ее вдвое. Что ему так оченно в зубы-то смотреть?.. Досконально объяснить ему все, что следует, и баста: должен слушаться, что приказывают. Золотилов (пожимая плечами). Ей-богу не знаю... Конечно, уж если так, так лучше с ним прямо говорить... Как только это для нее будет? Лизавета. А что мне, судырь, таиться перед ним?.. Не желаю я того; а что тоже, может, что не молвит Калистрат Григорьич, коли барин сами ему поговорят, так он и поиспужается маненько. Чеглов. Извольте, я готов... Я переговорю с ним совершенно откровенно. Сейчас же позовите его. Позови его, Калистрат. Бурмистр. Слушаюсь; ее-то, по первоначалу, надо убрать. Подите к старухе моей, скажите, чтоб она сбегала и послала его сюда, а сами хошь у нас там, что ли, поспрятайтесь. Лизавета (вставая). Пробегу задами-то, не увидит. Прощайте, голубчик барин!.. (Целует Чеглова и идет, но у дверей приостанавливается.) Я, может, ужотатка, как за коровами пойду, так зайду сюда; а то не утерпит без того сердце мое. Чеглов. Ну да, хорошо. Лизавета (Золотилову). Прощайте и вы, судырь. Золотилов. Прощай, прощай, моя милая.
Лизавета уходит.
ЯВЛЕНИЕ III
Золотилов (Чеглову). Elle est tres jolie, vraiment*... Что же, однако, вы с этим господином говорить будете? ______________ * Она действительно очень красива... (франц.).
Бурмистр. Говорить с ним то, что, во-первых, он на деньгу человек жадный: стоит теперь ему сказать, что барин отпускает его без оброка и там, ежели милость еще господская будет... так как они насчет покосу у нас все оченно маются, - покосу ему в Филинской нашей даче отвести, значит, и ступай с богом в Питер, - распоряжайся собой как знаешь! А что насчет теперь хозяйки... Так как у ней ребенок есть... барин не желает, чтобы он куда отлучен был от него... и кто теперь, выходит, окромя матери, может быть приставлен к своему дитю, и каким же манером ему брать ее с собой, - невозможно-с! Чеглов (с досадою перебивая его). Знаю я, любезный, без твоих советов, как говорить. Бурмистр (в свою очередь перебивая его). Мало, судырь, знаете, извините меня на том; оченно мало знаете все эти порядки!.. (Обращаясь к Золотилову.) Вот вы, Сергей Васильич, братец теперь ихней, может, не поговорите ли им, да не посоветуете ли: теперь, через эту ихнюю самую доброту, так у нас вотчина распущена, что хошь махни рукой: баба какая придет, притворится хилой да хворой: "Ай, батюшко, родиминькой, уволь от заделья!.." - "Ступай, матушка, будь слободна на всю жизнь...", - того не знаючи, что вон и медведи представляют в шутку, как оне на заделье идут, а с заделья бегут. Мужик какой-нибудь, шельма, пьяница, без креста из Питера сойдет: вместо того, чтобы с него втрое спросить за провинность... "Дать, говорит, ему льготу на два года: пускай поправляется". Золотилов. Это значит прямо баловать народ! Бурмистр. Да как же, судырь, не баловать, помилуйте! Дворня теперь тоже: то папенькин камердинер, значит, и все семейство его палец о палец не ударит, то маменькина ключница, и той семья на том же положеньи. Я сам, господи, одному старому господину моему служил без году пятьдесят годов, да что ж из того?.. Должен, сколько только сил наших хватает, служить: и сам я, и жена-старуха, и сын али дочь, в какую только должность назначат! Верный раб, и по святому писанию, не жалеет живота своего для господина. Лакей (входя). Ананий Яковлев там пришел: спрашивать, что ли, вы изволили его. Чеглов. Зови!..
Лакей уходит.
Чеглов (Золотилову). Я просил бы тебя, Сергей Васильич, выйти. Золотилов. Уйду, не беспокойся!.. (Идет, но приостанавливается.) Зачем же водку-то пить!.. (Пожав плечами, уходит.)

Из других дверей входит Ананий Яковлев.
ЯВЛЕНИЕ IV
Чеглов, бурмистр и Ананий Яковлев.
Чеглов. Здравствуй, Ананий. Ананий Яковлев (молча кланяется и кладет на стол деньги). Оброк-с! Чеглов. Не хлопочи!.. (Помолчав.) Хорошо нынче торговал? Ананий Яковлев. Была торговля-с! Чеглов. Все по дачам? Ананий Яковлев. По дачам летом только-с. Бурмистр. Им в Питере хорошо: денег, значит, много... пища тоже все хорошая, трактирная... вина вволю... раскуражил сейчас сам себя и к барышням поехал; бабы деревенские и наплевать, значит, выходит... Хорошо тамотка, живал я тоже, - помню еще маненичко! Ананий Яковлев. У кого блажь в голове сидит, так тому и здесь хорошо: может, ни с одного праздника не вернется, не нарезамшись, а заботливому человеку и в Питере не до гульбы. Чеглов (стремительно). Дело в том, Ананий, я призвал тебя потолковать: наши отношения, в которых мы теперь стоим с тобой, ты, вероятно, знаешь, и первая просьба моя: забудь, что я тебе господин и будь совершенно со мной откровенен. Как всех я вас, а тем больше тебя понимаю, Калистрат Григорьев может засвидетельствовать. Бурмистр. Всегда и каждому могу засвидетельствовать; а он и сам мужик умный; может рассудить ваши слова милостивые. Ананий Яковлев. Что мне тут рассуждать, коли я ничего не понимаю и, может, понимать того не хочу, к чему теперича один пустой этот разговор идти может... Нечего мне тут понимать! Чеглов. Разговор этот, рано ли, поздно ли, должен был бы прийти к тому, и я опять тебе повторяю, что считай меня в этом случае совершенно за равного себе, и если я тебя обидел, то требуй какое хочешь удовлетворение! Будь то деньгами, и я сейчас перезакладываю именье и отдам тебе все, что мне выдадут... Ананий Яковлев (после некоторого молчания). Я хотя, судырь, и простой мужик, как вы, может, меня понимаете; однакоже чести моей не продавал ни за большие деньги, ни за малые, и разговора того, может, и с глазу на глаз иметь с вами стыдился, а вы еще меня при третьем человеке в краску вводите: так господину делать нехорошо... Чеглов. Третий человек тут ничего не значит, это один только ложный стыд. Бурмистр. Чем же я те тут поперек горла стал: коли господин мне доверье делает, как же ты можешь лишать меня того. Ананий Яковлев. Всегда могу! Я, хоша и когда-нибудь, немного вам разговаривать давал: забыли, может, чай, межевку-то, как вы с пьяницей землемером, за штоф какой-нибудь водки французской, всю вотчину было продали, - барин-то неизвестен про то! А что теперешнее дело мое, коли на то пошло, оно паче касается меня, чем самого господина, и я завсегда вам рот зажму. Бурмистр. К какому слову ты тут межевку-то приплел? Что ты мне тем тычешь в глаза? Коли ты знал, дляче же ты в те поры барину не докладывал? Только на миру вы, видно, горло-то переедать люты, а тут, как самому пришло... узлом, так и на других давай сворачивать... Что я в твоем деле причинен? Ананий Яковлев. Знаю я. Бурмистр. Знаешь?.. Да! Чеглов (перебивая его). Молчи, Калистрат! Дело в том теперь, Ананий, я человек прямой и решился с тобой действовать совершенно откровенно; ты, говорят, хочешь взять с собой в Петербург жену и ребенка? Ананий Яковлев (побледнев еще более). Ежели, судырь, вам уж, значит, доложено и про то, так тем паче я имею на то мое беспременное намеренье. Чеглов. А ежели это именно одно, чего я не могу позволить тебе сделать! Ананий Яковлев. Никак нет-с. Когда я, значит, за себя и за жену оброк, хоша бы двойной, предоставлю, кто ж мне может препятствовать в том?.. Чеглов (ударив себя в грудь). Я! Слышишь ли, Ананий, я! И тем больше считаю себя вправе это сделать потому что жена твоя не любит тебя. Ананий Яковлев. Это уж, судырь, мое дело заставить там ее али нет полюбить себя. Чеглов. А мое дело не допустить тебя ни до чего... ни до иоты... Скрываться теперь нечего, и она, бедная, даже не желает того. Тут, видит бог, не только что тени какого-нибудь насилья, за которое я убил бы себя, но даже простой хитрости не было употреблено, а было делом одной только любви: будь твоя жена барыня, крестьянка, купчиха, герцогиня, все равно... И если в тебе оскорблено чувство любви, чувство ревности, вытянем тогда друг друга на барьер и станем стреляться: другого выхода я не вижу из нашего положения. Ананий Яковлев. Ваши слова, судырь, я за один только смех принять могу: наша кровь супротив господской ничего не стоящая, мы наказанье только потерпеть за то можем. Чеглов. Отчего ж? Нисколько. Ты будешь прав, как муж, я прав... Пойми ты, Ананий, у меня тут ребенок, он мой, а не твой, и, наконец, даю тебе клятву в том, что жена твоя не будет больше моей любовницей, она будет только матерью моего ребенка - только! Но оставить в твоей власти эти два дорогие для меня существа я не могу, понимаешь ли ты, я не могу! Ананий Яковлев. Коли теперича жена моя, и ребенок, значит, мой. Бог соединил, человек разве разлучает? Кто ж может сделать то? Чеглов. Я!.. Повторяю тебе, я! И считаю это долгом своим, потому что ты тиран: ты женился на ней, зная, что она не любит тебя, и когда она в первое время бегала от тебя, ты силою вступил в права мужа; наконец, ты иезуит: показывая при людях к ней ласковость и доброту, ты мучил ее ревностью - целые ночи грыз ее за какой-нибудь взгляд на другого мужчину, за вздох, который у нее, может быть, вырвался от нелюбви к тебе - я все знаю. Ананий Яковлев. Позвольте, судырь! Коли теперича эта бесстыжая женщина, окромя распутства, меня оглашает и порочит каждому стречному, так я, может, и не то еще с ней сделаю. Чеглов. Ничего ты с ней не сделаешь. Только перешагнув через мой труп, ты разве можешь что-нибудь сделать. Я вот, Калистрат, тебе поручаю и прошу тебя: сделай ты для меня это одолжение - день и ночь следи, чтоб волоса с головы ее не пало. Лучше что хотите надо мной делайте, чем над нею... Она дороже мне жизни моей, так вы и знайте, так и знайте!.. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ V
Бурмистр и Ананий Яковлев.
Бурмистр. Дурак-мужик, дурак, а еще питерец, право! Господин хочет ему сделать экие милости, а он, ну-ко! Ананий Яковлев. Может, тебе какие милости надо, а я не прошу их. Бурмистр. Какие же тебе-то надо, султан великий? Другой мужик из того бы, что без оброку отпускают, готов был бы для господина сделать во всем удовольствие; а тут человека хотели навек счастливым сделать, хоша бы в том-то, сколь велика господская милость, почувствовал, образина эдакая чухонская! Ананий Яковлев. Я еще даве, Калистрат Григорьев, говорил тебе не касаться меня. По твоим летам да по рассудку тебе на хорошее бы надо наставлять нас, молодых людей, а ты к чему человека-то подводишь! Не мне себя надо почувствовать, а тебе! Когда стыд-то совсем потерял, так хоть бы о седых волосах своих вспомнил: не уйдешь могилы-то, да и на том свету будешь... Может, и огня-то там не достанет такого, чтобы прожечь да пропалить тебя за все твои окаянства! Бурмистр. Какие ж мои окаянства? Что потачки вам не даю, вот вас всех злоба за что, - и не дам, коли поставлен на то. Старым господам вы, видно, не служивали, а мы им служили, - вот ведь оно откедова все идет! Ни одна, теперича, шельма из вас во сне грозы-то такой не видывала, как мы кажинный час ждали и чаяли, что вот разразится над тобой. Я в твои-то года, ус-то и бороду только что нажимши, взгляду господского немел и трепетал, а ты чего только тут барину-то наговорил, - припомни-ка, башка твоя глупая. Ананий Яковлев. Может, вам так служить надо, а мне не дляче: я барского хлеба не продаю и магарычей чрез то не имею... Последний какой-нибудь оброшник теперь барина удовлетвори, да и вам предоставь, так тоже надо все это заслужить, а я живу честно... своими трудами... и на особые какие послуги... никогда на то не согласен. Бурмистр. Ишь, господи, какой у нас честной человек и противу всех праведный выискался: дивуйтесь только и делайте всё по его! Давайте ему буянить над женщиной и командовать. Ананий Яковлев. Кто ж может промеж мужем с женой судьей быть! Ты, что ль? Бурмистр. И я буду, коли в начальство тебе поставлен. Ананий Яковлев. Начальство есть и повыше вас, мы и до того тоже дорогу знаем. Бурмистр. Да, так вот начальство сейчас и послушает тебя, рыжую бороду, так вот и скажут сейчас: "Сделайте одолжение, Ананий Яковлич, пожалуйте, приказывайте, как вам надо..." Ах ты, дурак-мужик необразованный, ехидная ты животина. Ананий Яковлев. Ты не лайся, пока те глотку-то не заткнули... Бурмистр. Я те еще не так полаю, я те с березовой лапшой полаю. Ананий Яковлев. Шалишь! Бурмистр. Шалят-то телята да малые ребята, а я не шалю. Ананий Яковлев. Шалишь и ты!
ЯВЛЕНИЕ VI
Те же и Золотилов.
Золотилов (входя). Тс! Тише, что вы тут, скоты, орете!.. (К Ананию.) Ты, любезный, до чего довел барина-то: он, по твоей милости, без чувств теперь лежит. На смерть, что ли, ты его рассчитываешь? Так знай, что наследниками у него мы, для которых он слишком дорог, и мы будем знать, кто его убийца. Я все слышал и не так деликатен, как брат: если, не дай бог, что случится с ним, я сумею с тобой распорядиться. Бурмистр. Мало, видно, он башки-то своей бережет; ему бы только на других указывать, того не зная, что, царство небесное, старый господин мой теперь, умираючи, изволил мне приказывать: "Калистрат, говорит, теперь сын мой остается в цветущих летах, не прикинь ты его!" Так я помню эти слова ихние, и всегда, в чем ни на есть господская воля, исполню ее: барин теперь приказал мне, чтобы волоса с головы бабы его не пало от него, и я вот при вас, Сергей Васильич, говорю, что ежели я, мало-мальски что услышу, - завтра же сделаю об ней распоряжение - на барский двор пшеницу мыть на всю зиму, на те: властвуй, командуй! Ананий Яковлев. Никогда ты не можешь того сделать и никого я теперь не боюсь, коли никакой вины за собой не знаю. Золотилов. Ну, будет, без рассуждений: можешь отправляться... Довольно с тобой, дураком, разговаривать... (Уходит.) Ананий Яковлев (тоже уходя и почти вслух). Я сам, может, еще менее того желаю, хошь бы какой там ни на есть, разговор с вами иметь.

ЯВЛЕНИЕ VII
Бурмистр (вслед ему). Не сделаю я?.. Сделаю!.. Не сегодня ты мне на сердце-то наскреб. Коли ты теперь стал подкопы под меня подводить, что я там на межевке что сделал, али хлеб воровски продаю, - так я тебе еще не то всучу... не так еще наругаюсь, и не прочихаешься, змея-человек!
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Та же изба, что в первом действии.
ЯВЛЕНИЕ I
Матрена сидит у растворенного окна, в которое глядит Спиридоньевна. Лизавета лежит за перегородкой, где повешена и зыбка с ребенком.
Спиридоньевна. Так, слышь, баунька, он его уговаривал, - все лаской сначала... Сергей Васильич тоже при этом ихнем разговоре был, бурмистра опосля призвали... Те пытали, пытали его усовещивать, - ничто не берет: они ему слово, а он им два! Родятся же, господи, на свет экие смелые и небоязливые люди. Матрена. Ну, матушка, и ему тоже нелегко, и сам, может, не рад тому, что говорит и делает. Как по-божески теперь сказать, не ему бы их, а им бы его оставить надо - муж есть! Спиридоньевна. Ну, а вот, поди, тоже бурмистр али дворовые другое говорят: барина очень жалеют. На Ананья-то тем разом рассердившись, вышел словно мертвец, прислонился к косяку, позвал человека: "Дайте, говорит, мне поскорей таз", - и почесть что полнехонек его отхаркнул кровью. "Вот, говорит, это жизнь моя выходит по милости Ананья Яковлича. Не долго вам мне послужить... Скоро будут у вас другие господа..." Так и жалеют его оченно! Матрена. Не знаю, мать; господин, вестимо, волен все сказать, а что, кажись бы, экому барину хорошему и заниматься этим не дляче было; себя только беспокоить, бабу баламутить и мужичка ни за что под гнев свой подводить... а псам дворовым, или злодею бурмистру, с пола-горя на чужой-то беде разводы разводить... Спиридоньевна. То, баунька, слышь, барин теперь насчет того оченно опасается, чтоб Лизавете он чего не сделал, только теперь о том и разговор с Сергеем Васильичем имеет. Матрена. Ну, матушка, помилует ли он Лизавету! Подначальный тоже ему человек во всем, как есть! Толды, как он от барина-то пришел, человек это был, али зверь какой? Я со страху ажно из избы убежала: сначала слышу голосила она все, молила что ли его, а тут и молвы не стало. Спиридоньевна (с любопытством). Бил, значит, он ее? Матрена. Вестимо, что уж не по голове гладил, только то, что битье тоже битью бывает розь; в этаком азарте человек, не ровен тоже час, как и ударит... В те поры, не утерпевши материнским сердцем своим, вбежала в избу-то, гляжу, он сидит на лавке и пена у рту, а она уж в постелю повалилась: шлык на стороне, коса растрепана и лицо закрыто!.. Другие сутки вот лежит с той поры, словечка не промолвит, только и сказала, чтоб зыбку с ребенком к ней из горенки снесли, чтоб и его-то с голоду не уморить... Спиридоньевна. Как еще, мать, у нее молоко-то есть - не пропало и не иссушилось с этих страхов? Матрена. Какое уж, поди, тоже молоко... Хошь бы и насчет пищи теперь, колькой день крохи во рту не бывало. Спиридоньевна. Да где сам-то: дома, видно, нет? Матрена. К священнику, что ли, пошел - не знаю... Меня вот сторожем приставил. "Сидите, говорит, мамонька, тут, чтобы шагу никуда Лизавета не могла сделать". Всю одежду с нее теплую и обувку обобрал и запер: сиди, пес, арестанкой, и не жалею я ее нисколько - сама на себя накликает это. Спиридоньевна (взглянув в сторону). Идет, вон, матка!.. Назад ворочает... Сердитый, знать, такой, и господи: упер в землю глаза и ни на что не смотрит... Прощай, значит, баунька!.. Настудила я и то те избу-то. Матрена. Да зашла бы - пирожка, что-либо, покушала. Спиридоньевна. Спасибо, родимушка, неколды!.. К бурмистру забежать еще надо: пиво они новое ставили, так дрожжец на опару обещали. Прощай! Матрена. Прощай, прощай!
Спиридоньевна уходит.
ЯВЛЕНИЕ II
Матрена (захлопнув окно). Ой, горя и печали наши великие! Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его... На одну теперь, выходит, владычицу нашу, тихвинскую божию матерь, все и чаяния наши... Отверзи милосердия твоего врата, матушка... Ты бо еси един покров наш... Заступи и помилуй!.. Угодники наши святые, Николай-чудотворец и диакон Стефан-великомученик, оградите крылом вашим раб недостойных, аще словом, ведением или неведением согрешили перед господом... Батюшки наши страстотерпцы и милостивцы.

ЯВЛЕНИЕ III
Те же и Ананий Яковлев.
Матрена тотчас же встает и становится в почтительное положение; Ананий Яковлев садится за стол.
Матрена (после короткого молчания). Батюшко, не прикажешь ли собрать пообедать? Кушанье у нас хорошее настряпано. Ананий Яковлев (облокачиваясь на стол и склоняя голову на руку). Нет-с, неохота что-то... (После некоторого молчания.) Самоварчик, пожалуй, поставьте; а то в горле как-то уж оченно пересохло. Матрена. Слушаю, сударь. (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ IV
Ананий Яковлев и Лизавета за перегородкой. Опять молчание.
Ананий Яковлев (взмахнув глазами на перегородку). Лизавета! Что вы тут все лежите? Подьте сюда!.. (Молчание.) Сами худое делаете, да еще в обиду вламываетесь. Не наказывать вас хотят, а хоша бы мало-мальски внушить и на хорошее наставить, коли не совсем еще рассудок свой потеряли... Вставайте! Нечего тут. Лизавета. Не смогу я... будет с меня... спасибо. Ананий Яковлев. А мне легче твоего? Не из блажи али из самодурства, всамотка, куражатся над тобой... Не успели тебя за вину твою простить, как ты опять за то же принялась. Камень будь на месте человека, так и тот лопнет... Не будь, кажется, ничего такого, - так не токмо что руку свою поднимать, а взглядом своим обидеть вас никогда не желал бы! Лизавета. Много взглядов-то ваших видала всяких... и напредь того. Ананий Яковлев. Врешь, всесовершенно врешь!.. Ежели и было что, так сама знаешь, за што и про што происходило... Мы, теперича, господи, и все мужики женимся не по особливому какому расположенью, а все-таки, коли в церкви божией повенчаны, значит, надо жить по закону... Только того и желал я, может, видючи, как ты рыло-то свое, словно от козла какого, от меня отворачивала. Лизавета. Не от радости и я тоже отворачивалась. Ананий Яковлев. С какой же печали-то особливой? По замужеству вашему не из сапог в лапти обули вас, а словно бы понарядней супротив прежнего стали сарафаны-то носить... Хоть бы то теперича маненько поценили, что, жимши в Питере, может, в каком-нибудь куске себе отказывал, а для чего и для кого все это было делано?.. Вот сейчас в кармане своем имею 500 целковых чистоганом... Думал: на будущий же год открою, хоша небольшую, свою лавочку; квартирку найму пообширнее; выпишу Лизавету и что ни есть стряпать самое не заставлю, а особую кухарку на то предоставлю: на, пей чай и кофей и живи в свое спокойствие. Лизавета. Ничего мне вашего не надо: в Питере найдутся, окромя меня, охотницы на ваши деньги, - не позавидую им! Ананий Яковлев. Ну да! Как же? Все вот она питерскими-то тычет глаза: коли знаешь что про Питер, так сказывай ясней; а я во всякий час хоша на суд господень к ответу готов идти...
Матрена в это время вносит самовар и начинает ставить на стол чашки а чайник. Лизавета молчит.
Ананий Яковлев (продолжая). То-то! Видно, и отвечать нечего, потому что сама лучше всякого знаешь, что никогда там ничего не было, да и быть не могло; а что теперича точно что: я, может, и хуже того на что пойду! Для какого рожна беречь себя стану?.. Взять, значит, эти самые деньги, идти с ними в кабак и кончить там... И с ними, и своей жизнию! Матрена (пододвигая к Ананью Яковлеву чашку). Налила, батюшко, чай-то! Ананий Яковлев. Вижу-с! Подайте уж и привереднице-то вашей. Матрена. Подам и ей... (Уходит за перегородку.) Ананий Яковлев (отодвигая от себя чашку). Мнением даже своим никогда не полагал, до чего теперь доведен стал. Все, что было думано и гадано, словно от дуновения ветра, пало и расстроилось. Матрена (возвращаясь с невыпитой чашкой). Не хочет... не желает. Ананий Яковлев. Что ж так? И тем уж, что ли, брезгует?.. (Грустно улыбаясь и качая головой.) Человек-то, как видно, заберет себе блажь в голову, так что хошь с ним делай, ничего понять не может: ты к нему с добром, а он все к тебе с колом. Я вот теперь не то, что с гневом каким, а истерзаючись всем сердцем моим и со слезами на очах своих, при матери вашей прошу вас: образумьтесь и станем жить, как и прочие добрые люди! Лизавета. Добрые люди не укащики про нас! Матрена. Так что ж те, али на худых глядеть надо? Ишь, что, псовка, говорит... Мало тебе еще, видно, было: смирен Ананий-то Яковлич, ей-богу, смирен. Ананий Яковлев. То бы теперь, кажись, рассудить надо: ну, пускай так, я пропадать, значит, должен, дурак, видно, и был, может, это еще за удовольствие для них будет; вы тоже, может, чрез то в могилу ляжете; что ж опосля того с самой-то последует? Царь небесный справедлив: он все это видеть будет и не помилует тебя, Лизавета, поверь ты мне! Матрена. А я, батюшко, разве не то же ей долблю и наказываю?.. На то я ее при своем сиротчестве, почесть что мирским подаяньем да кровными своими трудами, вспоила и вскормила, чтобы видеть от нее экие радости... (Начинает плакать.) Ананий Яковлев. Э, полноте, пожалуйста, хороши уж и вы! Говорить-то только неохота, а, может, не менее ее имели в голове своей фанаберию, что вот-де экая честь выпала - барин дочку к себе приблизил, - то забываючи, что, коли на экой пакости и мерзости идет, так барин ли, холоп ли, все один и тот же черт - страм выходит!.. Али и в самотка век станут ублажать и барыней сделают; может, какой-нибудь еще год дуру пообманывают, а там и прогонят, как овцу паршивую! Ходи по миру на людском поруганье и посмеянье. Матрена. И ништо ей, батюшко, будет, ништо!.. Ананий Яковлев. Для чего ж доводить-то себя до того? Другое дело, кабы ее на худое-то толкали, а то только всеми силами отвести ее от того желают: сам свое сердце смирил, кажись, сколько только мог, и какой бы там внутри червяк ни сидел, все прощаю и забываю; ну, по пословице, что с возу упало, то пропало, - не воротишь! По крайности наперед себя поправить желается. И греха теперь бежавши, как и священник вот тоже советует, завтра же поедем со мною в Питер, а ежели насчет паспорта какое притеснение выйдет, так я и так увезу; прямо начальству объясню, почему и для чего это было делано. Матрена. Да ты, батюшко, так и сделай! Что на ее смотреть?!. И я тебя прошу о том. Чего и кого тебе бояться тут? Ананий Яковлев. Не о боязни речь! А говоришь тоже, все еще думаючи, что сама в толк не возьмет ли, да по доброй воле своей на хороший путь не вступит ли... А что сделать, я, конечно, что сделаю, как только желаю и думаю. Муж глава своей жены!.. Это не любовница какая-нибудь: коли хороша, так и ладно, а нет, так и по шее прогнал... Это дело в церкви петое: коли что нехорошее видишь, так грозой али лаской, как там знаешь, а исправить надо. Матрена. Да как же, батюшко, не исправить. Коли бы нас, дур, баб не били да не учили, так что бы мы были! Ты вот хошь и гневаться на меня изволишь, а я прямо те скажу: на моих руках ты ее и не оставляй. Мне с ней не совладать: слов моих бранных она не слушает, бить мне ее силушки не хватает, значит, и осталось одно: послать ее к черту-дьяволу. Лизавета (простонав). Проклинайте больше, проклинайте! Матрена. Али не прокляну, чтобы провалиться тебе, дьяволице, в тартары-тартаринские, на муки веченские, вот тебе мое материнское слово! Ананий Яковлев. Перестаньте, полноте тут с вашей пустой болтовней. Матрена. Батюшко! Вывела уж она меня из всего моего терпения.

ЯВЛЕНИЕ V
Работница (заглядывая в дверь). Ананий Яковлич! Бурмистр тамотка пришел: спрашивает тебя и Лизавету Ивановну. Ананий Яковлев. Как Лизавету Ивановну?.. Подь сюда, взойди. Работница (не входя). Да больно, батюшко, я необрядна: спрашивает... Таково много мужичья с ним привалило. Ананий Яковлев. Это еще что за выдумки ихние?.. (Матрене.) Погляди, что там такое?
Матрена и работница уходят.
Ананий Яковлев (жене). Ежели, теперича, разбойник этот ворвется сюда, и вы слово при нем промолвите, я жив с вами, Лизавета, не расстанусь.
ЯВЛЕНИЕ VI
Те же и бурмистр.
Бурмистр. Ананий Яковлев дома? Ананий Яковлев. Был да весь вышел... Что те надо? Бурмистр (входя.) Надо нам!.. (Обращаясь к дверям.) Входите, братцы! Выборный, входи!
Выборный входит.
Федор Петрович, входи, батюшко! Матвей!.. Кирило!.. Проваливайте, кто там еще есть...
Входят Федор Петров, кривой мужик, рябой мужик, молодой парень и Давыд Иванов.
(Обращаясь к Ананью Яковлеву). Я еще вчерасятко тебя на сходку звал, ты не пришел!.. Сегодня бабенка Спиридоньевна прибегала к нам и новые известия об тебе дала... Значит, я сам к тебе с миром на дом пришел. Ананий Яковлев. Милости просим... Понравится ли только вам угощенье мое, не знаю. Бурмистр. Прозубоскалишься, погоди маненько... (Обращаясь к мужикам.) Я, теперича, господа мужички почтенные, позвал вас сюда, так как мне тоже одному с этим человеком делать нечего; на ваш, значит, суд и расправу предаю его, так вы то и заведомо свое имейте! Федор Петров (опираясь на клюку и шамкая). Заведомо нам, Калистрат Григорьич, неча тут иметь, коли мы теперь ничего того не знаем, за што и про што привел ты нас сюда. Бурмистр. А за то ты, старичок почтенный, приведен сюда, что мы вот, теперича, с тобой третьим господам служим; всего тоже видали на своем веку: у покойного, царство небесное, Алексея Григорьича, хоть бы насчет того же женского полу, всего бывало... И в твоем семействе немало происходило этого... не забыл еще, может, чай того. Федор Петров (обидясь). Чтой-то, помилуй, каким ты меня, старого человека, словом попрекаешь... Оставь меня, пожалуйста, прошу о том. Бурмистр. Не попрекают тебя, а что хошь бы тот же выборный... не потаит того: жена не жена, а все тоже близкий человек... сестра... Известно тоже, в каком в последние годы барина положеньи при нем была. Выборный (тоненькой фистулой). Я, помилуйте, судырь, как, значит, совершенно все жил в Питере, как же, теперича, мог, значит, знать, какие там положенья есть?.. А хоша бы и теперича, как привязан, значит, стал в свою должность, тоже ничего не знаю ни про себя, ни про других кого. Бурмистр. Не про то, глупый ты человек, говорят, а что хвалят вас очень, так как никогда никакого буянства от вас не было. Вон тоже и Давыд Иванов. Он тут, при нем скажу: давно бы, можетка, ему свою бабу наказать бы следовало за все ее художества, так он и тут, по смиренству своему, все терпит. Давыд Иванов. О, батюшка, нашел, на кого указывать. Не с сего дня я наплевал на то: бог с ней! Бурмистр (показывая на Ананья Яковлева). Да, а тут вот другое говорят: дебош хотят делать. Ананий Яковлев (с трудом сдерживая себя). Послушай, Калистрат Григорьев, смеяться ли ты надо мной пришел с этими дураками, али совсем уж меня до худова довести хочешь, - скажи ты мне только одно? Бурмистр. Нечего мне тебе сказывать! Я уж пел тебе свою песню-то: колькие годы теперь, жеребец этакой, в Питере живет; баловства, может, невесть сколько за собой имеет, а тут по деревне, что маненько вышло, так и стерпеть того не хочешь, да что ты за король-Могол такой великий? Ананий Яковлев. Великий, коли сам себя знаю!.. И тебе меня не учить, как понимать себя. Бурмистр. Не по своей воле тя учат, а барское приказание на то я имею... (Обращаясь к мужикам.) Барин, теперича, приказал с ответом всей вотчины, чтобы волоса с главы его бабы не пало, а он тогда, только что из горницы еще пришедши, бил ее не на живот, а на смерть, и теперь ни пищи, ни питья не дает; она, молока лишимшись, младенца не имеет прокормить чем: так барин за все то, может, первей, чем с него, с нас спросит, и вы все единственно, как и я же, отвечать за то будете.

Между мужиками говор.
Федор Петров. Почто ж мы отвечать за то будем, коли ничем тому не причиной? Выборный. Господин, значит, помилуйте! Сам волен теперь: что прикажут, то мы и сделаем. Кривой мужик. Известно, что - господская воля. Рябой мужик. Не уйдешь от нее тоже, паря, никуда. Давыд Иванов. Кабы мы теперь супротивники, что ли, какие были, ну так то бы дело было. Молодой парень. У нас тоже просто насчет того; тогда меня на миру отбаловали, и сам не ведаю за что. Давыд Иванов. Как же, голова, помилуй! Хошь бы и насчет Ананья Яковлича, какая воля барская есть, разе мы знаем то... Ананий Яковлев. Какая ж тут воля барская?.. Ах, вы, окаянный, дикий народ; миром еще себя имянуют!.. Коль я вам, теперича, на суд ваш дурацкий предан, какая же и чья тут воля может быть?.. Али пословица-то, видно, справедливотка, что мирской разум везде ныне из кабака пошел, так я вам, лопалам, три бочки выкачу, только говори, помня бога и в правиле. Федор Петров. Что ж мы сказали не в правиле... Это, братец, одна только напраслина твоя... Как вон, ну, на миру говорят о земельке, что ли, али по податной части, известно, мужичка кажиннова дело - всякий скажет, а тут, теперича, в эком случае, ничего мы того не знаем, и что ж мы сказать можем. Ананий Яковлев. Нет, ты, старый человек, должен был бы сказать, и не то, что в ихней шайке быть, а остановить бы душегуба этого, да и другим тоже внушить, коли хоша маненько себя поумней и почестней других полагаешь. Федор Петров. Мне тоже, Ананий Яковлич, не распинаться стать из-за тебя... Я сам, выходит, человек подначальный. Ананий Яковлев. Вижу я, что вы все одинаковы Иуды-то предатели... Тебе вон только словом намекнули на твое дело прошлое и забытое, так ты и то со стыда-то всю рожу в бороду спрятал... Какой-нибудь пискун выборный про сестру свою посконную, и то от себя отпихивает, - за что ж вы меня-то опосля того почитаете? Али всамотка совсем к подлецу Давыдке применить хотите, коли в дом мой приходите и этакой смертельной обидой меня язвите? Души моей больше не хватает переносить того: я наперед вам говорю, - кому голова своя дорога, так убирайся отседова... топор у меня вострый! Федор Петров. Как же это можно, братец, топором ты нам грозишь?.. Дураками и лопалами нас облаял да топором еще грозишь, - за что это? Бурмистр. А за то, что вам мало еще, право! Хорошенько их, Анашка! Взял да и пошел валять того да другого в зубы: нате, мол, вам, господа миряне, коли дураки вы такие. Молодой парень. Что ж вы так наши-то зубы оченно уж дешево ставите - коли он нас начнет бить, так и мы его станем. Бурмистр. Ты мне бей не бей его, а хоша свяжи, да бабу ослободи мне от него, потому самому, что не могу ее оставить при нем. Мне тут за ним не углядеть: с сего же дня она будет у меня во дворе, в особой келейке жить, коли я теперь за нее отвечать должон! Ананий Яковлев. Будто? Бурмистр. Ну да, будто! Ананий Яковлев. Будто?.. А ежели я скорей по уши в землю ее закопаю, чем ты сделаешь то! (Колотя себя в грудь.) Не выводи ты меня из последнего моего терпенья, Калистрат Григорьев: не по барской ты воле пришел сюда, а только злобу свою тешить надо мной; идем сейчас к господину, коли на то пошло. Бурмистр. Ну да, так вот сейчас и пойдут. Сидишь и тут хорош! Ананий Яковлев. Не станут с тобой тут сидеть; ты к тому только, видно, и ведешь человека, что либо мне, либо тебе остаться жить на свете. Побереги ты своих седых волос! Бурмистр. Ничего я тебя не боюсь, власти твоей не хватит ничего сделать ни мне, ни бабе твоей! Ананий Яковлев. Бабе моей! Когда она, бестия, теперь каждый шаг мой продает и выдает вам, то я не то, что таючись, а середь белого дня, на площади людской, стану ее казнить и тиранить; при ваших подлых очах наложу на нее цепи и посажу ее в погреб ледяной, чтоб замерзнуть и задохнуться ей там, окаянной!
ЯВЛЕНИЕ VII
Те же и Лизавета, быстро появляется из-за перегородки со всклокоченной головой, в худом сарафанишке и босиком.
Лизавета. Нету! Нету!.. Не бывать по-вашему никогда!.. Довольно вы надо мной поначальствовали... Я вот, господин бурмистр, теперь заявляю вам - он тиранил меня, а что напредь еще сделает, неизвестно то: сам про то не сказывает... Ананий Яковлев (опуская руки). Лизавета, уйди... Бога ради, уйди, оставь меня при моем деле. Лизавета. Это не ваше дело, а мое! (Обращаясь к мужикам.) Все вы, может, видели, как я повенчана-то за него была... в свадебных-то санях почесть что связанную везли. Честь мою девичью мне легче бы было кинуть разбойнику в лесу, чем ему - так с меня спрашивать тоже много нечего: грешница, али праведница через то стала, а что стыд теперь всякой свой потеряючи, при всем народе говорю, что барская полюбовница есть, и теперь, значит, ведите меня к господину - последней коровницей али собакой, но при них быть желаю, а уж слушаться и шею свою подставлять злодею своему не хочу. Он теперь обувку и одежду обобрал - не остановит меня то, уйду к барину... (Начинает искать на голбце и по лавкам платье себе.) Ананий Яковлев. Лизавета, еще раз тебе говорю, не делай ты этого. Бурмистр. Нечего тут, не делай. (Молодому парню.) Дай ей своего полушубка и сапог, - до усадьбы только довести ее.

Молодой парень отвечает ему на это только диким взглядом.
Ананий Яковлев (обращаясь к мужикам). Господа миряне! Что же это такое? Заступитесь, хоша вы, за меня, несчастного! Примените хоша маненько к себе теперешнее мое положенье: середь белого дня приходят и этакой срам и поруганье чинят. (Становится на колени.) Слезно и на коленях прошу вас, обстойте меня хоша сколько-нибудь и не доводите меня до последнего. Бог вас наградит за то... (Кланяется общим поклоном всему миру в ноги.) Федор Петров. Я, друг любезный, это что? Ничего: по тебе говорить надо!.. (Лизавете.) Как же ты, мужняя жена, сходишь от мужа и как ты смеешь то! Ты спроси, позволит ли и барин те сделать это. Бурмистр. Позволено, коли делают. Старый черт, суется туда же. (Молодому парню.) Говорят тебе, скорей разболокайся и давай полушубок и сапоги. Молодой парень. Нет у меня про это ни полушубка, ни сапогов. (Быстро уходит.) Бурмистр. О, дьявол, грубиян-народ! На, Лизавета, надевай мою сибирку. (Снимает с себя сибирку.) Лизавета. Давайте, судырь! Я в нее младенца, красавчика моего заверну, а сама и так добегу: мне ничего. (Проворно уходит за перегородку.) Ананий Яковлев (вскакивая и вбегая за ней). Не дам я тебе младенца! Бурмистр. Черт, прибьет еще бабу-то!.. Свяжите его, ребята, сейчас же!
Никто из мужиков не трогается.
Голос Лизаветы. Подай младенца, подай, а то ослеплю тебя. Голос Анания Яковлева. Ах ты, бестия, смела еще руку свою поднять на меня. На, вот, тебе твое поганое отродье!
Раздается страшный удар и пронзительный крик ребенка.
Голос Лизаветы. Батюшки, убил младенца-то. Бурмистр. Согрешили грешные! Говорил вам, кажется, черти-дьяволы, вяжите его. (Бьет по шее рябого мужика.) Рябой мужик. Чего вязать-то?.. Давайте веревку-то... Где веревка-то? Давыд Иванов (стаскивая с полицы веревку). На, вот те веревку-то, входи туда! Рябой мужик. Чего входить?.. Цапнет топором еще, пожалуй. Сунься-ко сам. Голос Лизаветы. Батюшки, совсем уж не дышит, вся головка раскроена! Выборный (несмело заглянув в дверь). Ничего, значит, не цапнет: окно высадил и убег. Бурмистр. Караул! Бей скорей в набат и ловите его, окаянный народ!.. Что теперь барин-то с нами сделает - пропали наши головы!..
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Зала в доме Чеглова.
ЯВЛЕНИЕ I
Стряпчий сидит и пишет за столом. У того же стола сидит исправник. Перед ним стоит бурмистр.
Исправник. Отвечать, конечно, что будете, отчего не остановили его и не заарестовали. Стряпчий. Удивительное дело это, каким образом у целой деревни один мужик убежал! Бурмистр. Оробели, ваше благородие, так совершенно, что оробели: я в те поры, как он в окно-то махнул, почесть две версты за ним бежал, так он обернется да и грозит: "Только кто, говорит, подойди ко мне, так живой на месте не останется". Я, ваше благородие, человек тоже уж немолоденький: мне не очень с ним совладать; они вон пудов по семи говядины на башке носят. Исправник. Где он, каналья, может скрываться?.. Другая ведь уж неделя теперь пошла... Бурмистр. Поблизости ему, ваше благородие, тут быть негде; он бы давно уж себя заявил. Я по первоначалу-то и ждал, что он либо селенье выжжет, либо над нами кем что сделает; а коли все благополучно, так наверняк надо полагать, что в Питер махнул: мало там разве беспашпортных-то проживает. Старуха, теща его, сказывала, что у него тысяча целковых в кармане было, с экими деньгами везде спокойно проживет; а ты вот за него мучься и отвечай. Только теперь на вашу милость и надежду мы полагаем, коли вы защитите и помилуете нас. Стряпчий (ядовито). Нам тут много делать нечего - старше нас член есть. Губернаторских-то молокососов нынче этих развелось. Всю дорогу мне в тарантасе объяснял, как он тут всю подноготную выкапывать хочет. Бурмистр. Позвольте, сделайте милость!.. Хошь, конечно, мы теперь точно мужики - народ необразованный, а всё тоже маненько понимать можем так, что господин этот чиновник смешнеющий: другой день теперь изволит ходить и под окнами по избам подслушивать, как будто кто из вотчины может что про господина сказать. Вон и Сергей Васильич приказать мне изволили: "Поди, говорит, Калистрат, переговори с господином исправником и господином стряпчим, а что, говорит, с этим губернаторским чиновником я и дела никакого иметь не хочу - не стоит он того!" Исправник. Сергею Васильичу хорошо на нас указывать, а тут как после что выдет, так он и в стороне. Стряпчий. Мало еще, что в стороне, да первый еще тебя перед губернатором подлецом и взяточником и облает... Не с сего дня мы его знаем. Бурмистр. Позвольте, ежели теперича таким манером, так Сергей Васильич и знать про то совершенно не должен: мне не то что как другому вотчино-начальнику, барину, что ли, докладывать, али с вотчины по грошам да по гривнам сбивать надо. Вон я сейчас полтораста целковых имею и представляю их. Делить только, дурак, не умею как, а деньги готовы. (Кладет торопливо из кармана на стол 150 целковых.) Исправник. Брать-то бы еще, братец, пока не за что: ничего еще не сделали. Бурмистр. Да это не то, что за дело какое-нибудь, а так только из уважения моего к вам... приношу и земно о том только кланяюсь, принять их и не побрезговать. Исправник. Для чего брезговать - не поганые... (К стряпчему.) Берите, получайте, сколько вам следует. Стряпчий (продолжая писать). Не знаю-с я, сколько мне, по-вашему, следует. Исправник. Как же не знаете: всегда, кажется, с вами по-братски делили пополам, вот и тут 75 рублей ровно - берите... (Подвигает стряпчему деньги; тот проворно и молча сует их в жилеточный карман и снова продолжает писать.) Человечек уж - нечего сказать!.. (Обращаясь к бурмистру с ласковостью.) Да что барин-то в самом деле болен, али так? Бурмистр. Оченно нездоровы! Горячка, сказывают... как тогда встревожились... слегли... все хуже и хуже... не знаем, и жив останется ли, - подлец и разбойник, что наделал... (Увидя входящего сотского с палкою и бляхою на груди.) Что те надо! Дурак! Лезет. Сотский. Народ тамотка согнал. Исправник (стряпчему). Давайте спрашивать пока: что ж нам его дожидаться-то. Стряпчий. Спрашивайте. Бурмистр. Со старухи Матрены, может, ваше благородие, изволите начать. Исправник. Да хоть с Матрены. Бурмистр (сотскому). Давай сюда Матрену.

Сотский уходит.
А насчет болтовни, ваше высокоблагородие, вы и опасаться не извольте. Сами можете увидать: у меня не то, что старшим всем на рот замки повешены, а какие малые ребята были, так я и тех всех велел верст за тридцать отседова увезти, чтобы лишнего не наболтали.
ЯВЛЕНИЕ II
Матрена, робко входя, а за ней и сотский.
Бурмистр. Подходи тут ближе!.. Что рыло-то уж больно в землю уткнула...
Матрена подходит.
Исправник. Как тебя зовут? Матрена (то глядя на потолок, то себе на ноги). Ну, батюшко... Господи. Исправник (повторяя). Как тебя зовут? Бурмистр. Матреной, ваше высокородие, верно так-с, - извольте писать. Исправник. Да точно ли? Бурмистр. Точно так - помилуйте, станем ли обманывать; для чего это.
Стряпчий пишет.
Исправник. Сколько тебе от роду лет? Матрена (дрожа всем телом). Ну, батюшко... сударики мои. Бурмистр. Да, старый пес, сказывай... что и того не говоришь. Матрена (со страхом взглядывая на него). Я, батюшко, что!.. Помилуйте. Бурмистр. Стара, ваше благородие, извольте писать. Живет только старая кочерга, а что оченно стара; на седьмой десяток, поди, идет...
Стряпчий пишет.
Исправник. Какой ты веры и бываешь ли на исповеди и у святого причастия? Матрена (продолжая дрожать). Ну, батюшко, вестимо что... Исправник. Что же такое вестимо? Матрена. Вестимо, батюшко. Бурмистр. Бывает, ваше благородие, извольте писать: и в великий пост, и в Успенки, чай, исполняет это... Давно уж, тоже, поди, к савану-то себя готовит. Исправник (почесывая в голове). Каким это образом, бабушка, у тебя зять младенца-то убил? Матрена (еще больше задрожав). Я, батюшко, что!.. Господи! Бурмистр. Ее не было, ваше благородие, совершенно так, что не было... Сказывай, что ли, дьявол эдакой, что тебя не было там. Матрена. Не было, господин бурмистр, не было. Стряпчий (пишет). Не было, так не было.
ЯВЛЕНИЕ III
Те же и чиновник особых поручений - молодой человек с выдавшеюся вперед челюстью, в франтоватом вицмундире, с длинными красивыми ногтями и вообще, как видно, господин из честолюбивых, но не из умных.
Чиновник (сотскому). Там я мужика привел!.. Задержать его, чтоб ни с кем тут не столкнулся... (Подходит с важностию к столу.) Исправник (с некоторым подобострастием). Мы уж, извините, начали без вас. Чиновник. И что же? Стряпчий (молча пододвигая к нему бумагу). Показание вот-с! Чиновник (пробежав бумагу). Гм! Ничего-незнайка, по обыкновению. Ну, ты у меня, старая, будешь знать. Матрена. Батюшко, господи!.. Виновата... (Кланяется ему в ноги.) Чиновник (толкая ее ногой). Прочь! Еще тут с поклонами!.. Нечего с ней проклажаться: вытащите ее и позовите сюда жену убийцы. (С важностью садится на председательское место.) Бурмистр (сотскому). Волоки ее, паря, и позови сюда поскорей Лизавету.
Сотский уводит Матрену.
Чиновник (взмахнув глазами на бурмистра). Ты что тут за распорядитель и зачем здесь в следственной каморе? Бурмистр (струся). Так как, значит, ваше высокородие, народ тоже, теперича, привел сюда. Чиновник. Это дело земской полиции, а не твое... (Сильно вскрикивая.) Пошел вон!

Бурмистр мгновенно скрывается; навстречу ему сотский вводит Лизавету.
Чиновник. Что ты ее ведешь таким образом? Оставь ее! Сотский. Никак на ногах-то, ваше высокородие, не стоит: все, вон, и на помосте-то тут валялась. Чиновник (строго официальным тоном). Ты ли жена Ананья Яковлева? Лизавета. Я... грешница, грешница... (Склоняет голову.) Чиновник (еще строже). С кем ты прижила незаконного ребенка? Лизавета (с тоской, разрывая рубашку). Нету его, батюшка, моего красавчика, нету! Убили, отняли его у меня!.. (Склоняет еще более голову и, вырываясь из рук сотского, падает.) Чиновник. Держи ее, дуралей! Сотский (поднимая ее). Что все падаешь? Постой хоть немного перед начальством-то! Чиновник. Притворщица какая, а? Исправник. Какое уж тут притворщица... человек совсем, как видно, ошеломленный. Сотский. В те поры, ваше благородие, как младенца-то убили, как ухватила его: руки окоченели... Я прибежал и едва, почесть, выцарапал его у ней, а теперь только то и вопит, что грешница да грешница... В рассудке что ли маненько тронулась? Чиновник. Я приведу ее в рассудок. Она у меня сейчас опомнится. Я не из чувствительных и все знаю, как дело шло и происходило, сколько тут ни замазывали. Не пускать ее и посадить вот тут на кресло и позвать этого мужика из сеней... Я ей вотру в рожу краску, коли она совсем ее потеряла. Сотский (отводя в сторону Лизавету и заглядывая в дверь). Кликните, ребята, Никона. (Сажает Лизавету на кресло.) Ну, садись вот тут... не хочешь ли водицы испить?
Лизавета бессмысленно на него взглядывает и начинает опять всхлипывать.
Сотский. Ну-ну, не стану: нишкни только! Чиновник (со злобою глядя на них). Ах, вы, шельма народ! Я всех вас переберу и земскую полицию тут же вместе... только пакости и мерзости заведены по всему уезду: убийство сделали да и убийцу убрали, чтобы совсем концы спрятать.
ЯВЛЕНИЕ IV
Те же и Никон.
Никон (показываясь в дверях и обращаясь к мужикам). О черти-дьяволы, право! Я завсегда могу быть перед господами чиновниками, - что вы?
В это время показывается Золотилов Никон вытягивается.
Золотилов. Позвольте, господа, мне побеседовать тут. Я, как местный предводитель, имею, кажется, на это некоторое право. Чиновник. Сделайте одолжение... (К Никону.) Поди сюда...
Тот подходит неровными шагами.
Говори, что ты мне давича рассказывал. Никон. Говорить надо-то, ваше высокородие, по-божески, значит: с Анашкой мы, теперича, ехали... мало разе у нас пановшины-то с ним было. Пьяный человек, известно, ваше благородие, колобродит. Исправник (покачав головой). Сам-то бы лучше зенки-то хорошенько продрал; а то, ишь, рожа-то у канальи: чертей в лесу пугать. Никон. Это верно так, ваше высокородие, потому самому, что я человек порченый: первый, может, мастер в амперии был, а чтобы, теперича, хозяина уважать... никогда того не моги: цыц! Стой! Слушай, значит, он моей команды... так ведь тоже, ваше высокородие, горько и обидно стало то: "На-ста, говорит, тысячу целковых и отшути ему эту шутку..." Человек, значит, и погибать чрез то должен, - помилуйте! Чиновник. Имел ли господин ваш связь с женой Ананья? Никон. Было, ваше высокородие, совершенно так, что происходило это: барин у нас, помилуйте, молодой, ловкий... А баба наша, что она и вся-то, значит - тьфу! - того же куричьего звания: взял ее сейчас теперь под папоротки, вся ее и сила в том... Барин мне, теперича, приказывает: "Никашка, говорит, на какую ты мне, братец, бабу поукажешь..." - "Помилуйте, говорю, сударь, на какую только мановением руки нашей сделаем, та и будет наша..." Верно так! Чиновник (перебивая его). Действительно ли эта женщина имела незаконного ребенка? Никон. Пригульной, ваше высокородие, мальчик был: не сказывают только, потому самому, что народ эхидный... Мы-ста да мы-ста; а что вы-ста? Мы сами тоже с усами... У меня, ваше высокородие, своя дочка есть... "Как, говорю, бестия, ты можешь?.. Цыц, стой на своем месте..." Потому самому, ваше высокородие, что я корень такой знаю... как сейчас, теперь, обвел кругом человека, так и не видать его... хошь восемь тысяч целковых он бери тут, не видать его. Исправник (махнул рукою). Черт знает, что такое городит. Чиновник (стряпчему). Запишите его показание...

Тот только взглядывает на него.
Золотилов. Я полагаю, господа, что нельзя этого записывать, потому что он мертвецки пьян, на ногах не стоит. Никон (приосанясь). Никак нет-с, помилуйте! Я только то, что человек, значит, нездоровый: московской части, теперь, третьего квартала, в больнице тоже семь месяцев лежал, а там, как сейчас привели нашего брата, сейчас его в воду, в кипяток самый, сажают, за неволю, батюшка, Сергей Васильич, у кажинного человека расслабят всякие суставы в нем какие есть. Чиновник. Молчи! Это, наконец, не служба, а каторга становится.
ЯВЛЕНИЕ V
Те же и Давыд Иванов.
Давыд Иванов. Ананья, ваше благородие, я поймал и привел.
Чиновник встряхивает головой.
Исправник (с удовольствием). Ну, вот, слава богу. Сотский (крестясь). Слава те, господи! Золотилов (Давыду Иванову с неудовольствием). Где же ты поймал его? Давыд Иванов. Я, батюшко, Сергей Васильич, виноват тоже, значит: на своей полоске боронил, глядь, он и выходит из-под Утробина, из лесу. "Давыд Иванов, говорит, начальство меня ищут?" - "Ищут, говорю, брат". - "Веди, говорит, меня к ним, хочешь связанного, а хочешь так..." - "Что, я говорю, мне тя связывать". Чиновник. Кто ж ему тут пристанодержательствовал? Давыд Иванов. Об этом, ваше благородие, тоже разговору не было. Я тоже-тка все поодаль от него шел... опасно было: человек в эдакой отчаянности, пожалуй, что и сделает над тобой. Чиновник (сотскому). Поди, введи его сюда! Сотский. Как ее-то, ваше благородие, прикинуть тут. Все вон понаваливается: попридерживаешь ее маненько. Чиновник (вскрикивая). А хоть бы она сквозь землю провалилась, дурак эдакой. Исправник (вставая). Бурмистр его может привести. (Подходя к дверям.) Скажите Калистрату, чтоб ввел сюда Ананья. Чиновник. С кандалами на руках и на ногах. Исправник (повторяя). Скованным. Голос за стеной. Слушаем, ваше благородие. Чиновник (стряпчему). Что же вы? Стряпчий. Пишу-с, только как ведь тут, - я не знаю... Золотилов (вставая на ноги). Я опять вам повторяю, господа, что нельзя этого писать. В противном случае я войду с отдельным мнением. Чиновник. Я в вашем мнении совершенно не нуждаюсь. Золотилов. А я вас буду просить нуждаться в нем. Если бы дело шло о какой-нибудь пропавшей лошади или корове, вы бы могли быть свободны в ваших действиях - законных и незаконных; но когда оно касается дворянства, которому я имею честь служить, я всегда тут буду иметь свой голос. Господин исправник, вы тоже избраны нами, а потому не угодно ли вам сказать ваше мнение. Исправник (струся). Пьяных, конечно, что-с, не велено спрашивать. Золотилов. Но кроме этого, господа, поймите вы: главное то, что вы тут пьяницу мужика ставите на одну доску с дворянином, который, смею вас заверить, ничем не запятнал себя в уезде... Чиновник (перебивая его). Я служу правительству, а не дворянству, и во всяком случае прошу вас прекратить наш спор, потому что убийца приведен.
ЯВЛЕНИЕ VI
Показывается Ананий Яковлев с кандалами на руках и на ногах. Выражение лица его истощенное и совершенно страдальческое. В дверях набивается толпа мужиков и баб.
Одна из баб. Какой, мать, худой да ненарядный стал. Мужик. Сам пришел - ну-ко?
Ананий Яковлев прямо подходит к столу. Бурмистр становится поодаль.
Чиновник (оглядывая Анания). Молодец славный! Хоть тысячу плетей, так вынесет. (Исправнику.) Опросите его заголовок! Исправник. Сколько тебе от роду лет? Ананий Яковлев. Тридцать бы словно шесть минуло.

Лизавета, услышав голос мужа, начинает всхлипывать. Ананий Яковлев вздрагивает.
Сотский (унимая ее). Ну, полно, полно. Исправник (Ананью Яковлеву). Какой ты веры и бываешь ли на исповеди и у святого причастия? Ананий Яковлев. Веры церковной, и ко святым тайнам ходил тоже в Питере кажинный год.
Лизавета еще сильнее начинает рыдать и вытягивается всем телом.
Сотский (Лизавете). Перестань, - право нишкни; а то хуже-тко накажут. Ананий Яковлев (бледнея и нетвердым голосом). Прикажите, ваше высокородие, ее, несчастную, отсюда вывести: и мне-то уж тоже оченно непереносно. Чиновник (злобно смотря на него). Нет-с, я этого не сделаю; а нарочно буду ее держать, чтобы ты совесть почувствовал и говорил правду.
Ананий Яковлев потупляет только голову.
Где ж ты все это время пробывал? Ананий Яковлев. В лесу на пустошах жил. Чиновник (значительно). Я думаю. Кто ж тебе туда пищу доставлял? Ананий Яковлев. Какая уж пища, - кто ее доставит? В первый-то день, только как уж очень в горле пересохнет, таки водицы изопьешь; а тут опосля тоже... все еще, видно, плоть-то человеческая немощна... осилит всякого... не вытерпел тоже... и на дорогу вышел: женщина тут на заделье ехала, так у ней каравай хлеба купил, только тем и питался. Чиновник. Зачем же сдался? Жил бы там в пустыне, питался акридами. Ананий Яковлев. Не жизни, судырь, я тамотка искать ходил, а смерти чаял: не растерзают ли, по крайности, думал, хотя звери лесные... от суда человеческого можно убежать и спрятаться, а от божьего некуда! Чиновник. Гм! Философ какой! А давно ли и с кем именно жена твоя имела связь?
Ананий Яковлев молчит.
Чиновник. Может быть, с барином? Ананий Яковлев (краснея и потупляя глаза). Ничего я того, судырь, не знаю... и, кажись, это и к делу вовсе не касающееся. Чиновник. А, не касающееся! Вследствие чего же ты убил младенца? Ананий Яковлев (еще ниже потупляя голову). Убил... что дело в азарте было. Чиновник. А от чего же самый азарт этот произошел? Ананий Яковлев (тяжело вздыхая). От того, что я с малолетства, видно, окаянным человеком на свете был: на всякую малость гнев свой срывал да не сдерживал себя; все это теперь чувствуешь и понимаешь, как ад-то кромешный разверзся перед тобою со всех сторон. Чиновник. Об аде помышляешь, а сам лжешь. Взгляни-ка на образ и повтори, что ты сказал.
Ананий Яковлев потупляет глаза.
Ну, гляди же! Ах ты шельма, мерзавец! Ни бога, ни совести!.. (К Никону.) Поди, уличай его! Никон. Что мне, ваше благородие, уличать его?.. Нечего! Не очень они нас, стариков, слушают... ты его наставляешь на хорошее: "Делай-мо, паря, так и так..." - так он тебя только облает... Я сам, ваше благородие, питерец коренной: не супротив их, может, человек был; мне тоже горько переносить от них это, - помилуйте! (Плачет.) Чиновник. Ты говорил, что жена его была в связи с барином? Никон. Али нету? Она сама, ваше благородие, тут сидит... Что не говоришь?.. Сказывай, чертовка!.. Нам вас тоже прикрывать не из чего!.. Немного, ваше благородие, от них вина-то видели... свое пьем, - верно так! Вон он из Питера пришел... полштофчиком поклонился, да и шабаш на том.
Лизавета снова начинает рыдать. Сотский зажимает ей рот.
Чиновник. О черт, кричит тут! Выведите ее. Сотский (уводя Лизавету). Пойдем: экая какая ты!..
Ананий Яковлев смотрит с чувством вслед за женою.

Чиновник (указывая Ананию Яковлеву на Никона). Что ж? Возражай ему! Ананий Яковлев. Нечего мне, судырь, возражать, пускай болтает, что хочет; а я только то и знаю, что мой грех до меня, видно, пришел, и никто тому не причинен. Золотилов. Эти слова его, господа, не угодно ли вам записать? Чиновник. Нет, не угодно; потому что я знаю других сообщников. (Показывая на бурмистра.) Вон один тут налицо. (Колотя по столу.) Ты у меня, рожа твоя подлая, сегодня последний день не в кандалах, и одно твое спасенье, если ты станешь говорить правду. Бурмистр (бледнея). Мне, ваше благородие, лгать тоже тут не гляче, - дело мое стороннее!.. Как перед богом, так и перед вами доложить, что я ни про што, почесть, тут совершенно неизвестен. Чиновник (вставая и подходя к нему). А! Ты неизвестен, неизвестен!.. Бурмистр (пятясь). Совершенно так, ваше благородие. Чиновник. Неизвестен, борода твоя скверная!!. (Хватая его за бороду и таская.) Неизвестен, как приходил к нему с народом и уводил от него насильно жену!.. Бурмистр (вставая на колени). В том точно что, ваше благородие, виноваты, значит... Мы люди подчиненные, сами изволите знать; что прикажут нам, то мы и делаем. Чиновник. Значит, ты приходил к нему? Бурмистр. Помилуйте, ваше благородие, господин теперь приказывает, чтоб он бабу не забижал, а он промеж тем бьет и тиранит ее... должен же я, по своей должности проклятой бурмистерской, был остановить его.
Золотилов показывает бурмистру кулак.
Чиновник (обращаясь к Ананью). Как же ты говоришь, что никто в твоем деле не причинен? Ананий Яковлев (с презреньем взглядывая на бурмистра). Коли говорит на себя, пускай по его будет... а я ничего того не помню и не знаю. Чиновник (пожимая плечами). О-то дурак, дурак! Бурмистр (вставая). Ваше благородие, теперь бить да наказывать ни за што изволите... За неволю наболтаешь, чего никогда отродясь и не бывало... Чиновник (повертываясь к нему). Опять уже не бывало - а?.. Сотского сюда, коли так... давайте мне сотских сюда...
Сотский является.
(Показывая на бурмистра.) Заковать его сейчас в кандалы и в холодную избу посадить. Сотский. Нарукавников-то других, ваше благородие, нету. Чиновник (колотя его). Ты у меня, бестия, где хочешь возьми да закуй его. Сотский (струся). Пойдемте-с. Бурмистр. Хоша на огне, ваше благородие, палить прикажите, - я ни в чем тут не виноват. Чиновник (ударяя себя в грудь). Иди, говорят тебе, покуда я не убил тебя на месте.
ЯВЛЕНИЕ VII
Чиновник (некоторое время ходит по комнате в сильном азарте, а потом обращается к Ананью). А ты - дурак, совершенный дурак! Пойми ты, рожа твоя глупая, что когда ты докажешь, что у жены твоей был незаконный ребенок, ты наказанье себе облегчишь: вместо того, чтоб тебя, каналью, отдать под кнут, сошлют, может быть, только на покаяние. Ананий Яковлев. Все это, судырь, я сам оченно знаю, но и себя тоже чувствуешь: ежели паче чаяния, что и сделали они супротив меня, не мне их судьей и докащиком быть: мой грех больше всех ихних, и наказанье себе облегчить нисколько того не желаю; помоги только бог с терпеньем перенесть, а что хоша бы муки смертные принять готов, авось хоша за то мало-мальски будет прощенье моему великому прегрешенью. Чиновник. Нет, ты не богу, а тому же дьяволу хочешь служить, потому что подкуплен. Ананий Яковлев (горько улыбаясь). Не для чего мне, судырь, теперь ни на какой подкуп идти: я вот свои, кровным трудом нажитые, 500 целковых имею и те представляю... (Вынимая и кладя деньги на стол.) Так как теперь тоже, может, доступу ко мне не будет, так я желаю, чтобы священник наш их принял. Дело мое они знают и как им угодно: младенца ли на них поминать, в церковь ли примут, али сродственникам - семейству моему - раздадут, - ихняя воля; а мне они не для чего. Чиновник. Какой благочестивый! Ах, вы окаянный народец! Человека убил да свечку потолще поставил и думает, что бог простит ему. Нет, он лучше бы помиловал тебя, как бы ты говорил правду. Золотилов. Какую еще правду ему говорить? Вы бьете и сажаете в кандалы людей, заставляя их пристрастные показанья делать, обещаете преступнику облегчить наказанье с тем только, чтоб он оговаривал... (Обращаясь к стряпчему и исправнику.) Не угодно ли, господа, обо всем этом составить особое постановление? Чиновник (вставая и беря фуражку). Сколько вам угодно, я ничего не боюсь и сейчас еду к губернатору, потому что тут все в стачке: и мужики и чиновники. Пускай пришлют, кого хотят... (Уходит.) Исправник. Вот дурак-то! Наболтает он тут: пропадешь ни за грош. Золотилов. Никогда этого быть не может. Я сам поеду к губернатору и объяснюсь... Нельзя же какому-нибудь мальчишке-молокососу выдавать дворянина с руками и ногами. Исправник. Известно что-с.

ЯВЛЕНИЕ VIII
Те же и сотский.
Сотский. Господин чиновник, ваше благородие, Ананья приказал беспременно, чтоб сейчас в острог под караулом справить.
Все потупляются. Ананий Яковлев слегка бледнеет. Между тем в комнату набираются мужики и бабы, и между ними Матрена вводит под руку Лизавету.
Исправник. А бурмистра что же? Тоже? Сотский. Бурмистра, ваше благородие, они простили-с... Раз пятнадцать, пожалуй, им в ноги поклонился: "Коли, говорит, начальство теперь станет меня спрашивать, я все доложу". Исправник. Гм?.. Собирайте, значит, подводу. (Ананью.) Отправляйся, братец, делать нечего. Ананий Яковлев. Позвольте, ваше благородие, поклониться народу. Исправник. Сделай милость. Ананий Яковлев (кланяется). Простите меня, христиане православные!.. (Начинает со всеми целоваться и с первым бурмистром, а потом и с прочими мужиками.) Давыд Иванов. Прощай, Ананий Яковлич... виноват, брат, что привел тя... сам просился. Никон (обливаясь слезами). Все там, Анаша, будем, все - до единова.
Ананий подходит к матери и жене. Та бросается ему сначала на руки. Он целует ее в голову. Она упадает и обнимает его ноги.
Ананий Яковлев. Отнимите ее маненько... (Потом прощаясь с Матреной.) Прощайте-с... благословите, коли не очень гневаетесь.
Матрена его крестит. Он снова, обращаясь к народу.
Еще раз земно кланяюсь: не помяните меня окаянного лихом и помолитесь о моей душе грешной! (Уходит.)
Все его провожают; Матрена с другими бабами начинают выть: "Уезжает наш батюшка, отходит наше красное солнышко".
Занавес падает.
ПРИМЕЧАНИЯ
ГОРЬКАЯ СУДЬБИНА
Впервые драма напечатана в "Библиотеке для чтения", 1859, No 11. Точных данных о начале работы автора над драмой не сохранилось. Как видно из письма И.А.Гончарова к П.В.Анненкову от 20 мая 1859 года, к этому времени было написано не менее первых двух действий драмы: "Сегодня я... попал вечером к Писемскому... Он пишет драму, один акт которой читал всем оставшимся после Вас, между прочим, и Тургеневу. Драма из крестьянского быта: мужик уезжает в Питер торговать, а жена без него принесла ему паренечка от барина. А мужик самолюбивый, с душком, объясняется с барином, шумит; жена его не любит, но боится. Силы и натуры пропасть: сцены между бабами, разговоры мужиков - все это так живо и верно, что лучше у него из этого быта ничего не было"*. После смерти писателя, в 1881 году, его вдова и сын записали данные, относящиеся к лету 1859 года: "Он жил около Петербурга на даче, когда были написаны первые три акта. Гуляя однажды вечером, он встретил Мартынова и зазвал его послушать трагедию. Прослушав написанные три акта, Мартынов пришел в восторг. "Как ты думаешь, могу ли я сыграть Анания?" - спросил он. Алексей Феофилактович, зная до того времени Мартынова за превосходного комика, весьма удивился такому вопросу и усомнился в способности Мартынова сыграть эту роль; но последний утверждал обратное и хотел непременно, чтобы эта роль была дана ему. "А как ты намерен окончить пьесу?" - снова спросил Мартынов. - "По моему плану, - отвечал Писемский, - Ананий должен сделаться атаманом разбойничьей шайки и, явившись в деревню, убить бурмистра". - "Нет, - возразил Мартынов, - это нехорошо! Ты заставь его лучше вернуться с повинной головой и всем простить". Эта мысль так понравилась Алексею Феофилактовичу, что он изменил план и окончил пьесу, как указано было Мартыновым"**. Вариант этого же рассказа, восходящий непосредственно к самому Писемскому, записан А.Н.Витмером***. Закончена драма была 19 августа 1859 года, как указано в журнальной публикации. 9 октября драма была представлена в С.-Петербургский цензурный комитет, в котором рассмотрение ее было поручено историку С.Н.Палаузову. Уже на следующий день драма была Палаузовым беспрепятственно пропущена. Однако по доносу князя П.П.Вяземского "Горькая судьбина" 18 октября была затребована министром народного просвещения Е.П.Ковалевским, а С.Н.Палаузов от исполнения обязанностей цензора был отстранен. Повторное рассмотрение драмы было поручено цензору И.А.Гончарову. Как видно из рапорта Гончарова от 12 ноября 1859 года, "по исключению и переделке автором некоторых мест" "Горькая судьбина" была вторично разрешена к печати. В письме к Гончарову от 21 января 1875 года Писемский говорит: "Вы "Горькой судьбине" дали возможность увидать свет божий в том виде, в каком она написана"****, - но каковы именно изменения текста "Горькой судьбины", произведенные автором по требованию цензуры в октябре - ноябре 1859 года, - остается неизвестным. ______________ * А.Г.Цейтлин. И.А.Гончаров. М., 1950, стр. 400. ** Рукописный отдел Института русской литературы Академии наук СССР, архив П.В.Анненкова. Анненков в 1882 году опубликовал этот текст с существенными изменениями, не указав на его источник. *** "Исторический вестник", 1915, No 5, стр. 473-474. **** А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 285.

Писемский представил свою драму на четвертый конкурс драматических произведений на соискание наград имени графа Уварова. По условиям конкурса, первая (большая) премия присуждалась только одна; это поставило Писемского в очень тяжелое положение, так как одновременно на конкурс была представлена драма А.Н.Островского "Гроза", получившая положительные отзывы. Между тем оба официальных рецензента "Горькой судьбины", славянофил А.С.Хомяков и сторонник "чистого искусства" Н.Д.Ахшарумов, отозвались о драме Писемского крайне отрицательно. По мнению Хомякова, например, "Горькая судьбина" представляет собою "крайне нехудожественное целое". Председатель Второго отделения Академии наук академик П.А.Плетнев, один из ближайших друзей А.С.Пушкина, решительно не согласился с мнениями Хомякова и Ахшарумова и представил на конкурс свое особое мнение о драмах Островского и Писемского. В нем он, между прочим, писал: "Автор с изумительным знанием обдумал все до одной черты в составе картины, столь новой по содержанию и столь трудной по исполнению. Она так органически отработана, что нет возможности не испортить целого, отнявши какую-нибудь часть для отдельного рассмотрения"*. В результате этого вмешательства П.А.Плетнева для четвертого конкурса было сделано исключение, и большие премии были даны Островскому и Писемскому на равных основаниях. ______________ * Отчет о четвертом присуждении наград графа Уварова 25 сентября 1860 года. СПб., 1860, стр. 33-41.
Писемский придавал Уваровскому конкурсу тем большее значение, что его драма все еще не могла получить доступа к театральной сцене. Разрешение в результате усиленных хлопот было получено только в середине июля 1863 года. Однако разрешение это было действительно лишь для императорских театров и столичной сцены вообще. Право постановки "Горькой судьбины" на сцене народных театров принесла с собою лишь революция 1905 года. В первых (любительских) постановках драмы в Москве главные роли исполняли: автор (Ананий Яковлев) и Н.В.Савицкая-Батезатул (Лизавета). Постановки драмы в Александринском театре в Петербурге (с 18 октября 1863 года) были крайне неудачны, так как труппа театра оказалась неподготовленной к сценическому воплощению крестьянской жизни. Особенно слаба была исполнительница роли Лизаветы М.О.Петрова (дочь знаменитого певца). Отзыв об этой постановке имеется в статье М.Е.Салтыкова*. Значительно удачнее были постановки московского Малого театра, начавшиеся на месяц позднее. Главные роли здесь исполняли: Пров Садовский (Ананий), С.В.Шумский (Чеглов-Соковин), X.И.Таланова (Матрена), П.Г.Степанов (Никон), И.В.Самарин (Золотилов) и другие. В роли Лизаветы соперничали высокоодаренные актрисы Е.Н.Васильева-Лаврова и Л.П.Никулина-Косицкая. Соперничество это - один из важнейших моментов сценической истории драмы Писемского. Васильева и Никулина-Косицкая явились основоположницами двух совершенно противоположных толкований сценического образа героини драмы. Одно из этих толкований (Никулиной-Косицкой) приближалось к авторскому замыслу и объективному смыслу образа. Второе толкование нарушало общий смысл драмы, но давало ряд выигрышных моментов исполнительнице. Исторические условия способствовали популярности этого второго толкования, превращавшего Лизавету в мученицу и поборницу раскрепощения женщины. То, что было намечено Васильевой, позднее было с изумительной силой воплощено гениальной П.А.Стрепетовой, ставшей главной исполнительницей роли Лизаветы с конца шестидесятых до середины девяностых годов. ______________ * М.Е.Салтыков (Н.Щедрин). Полное собрание сочинений, т. V, М., 1937, стр. 161-175, Статья впервые опубликована в 1863 году.
Художественные особенности реализма Писемского вызвали чрезвычайно разноречивые толкования и оценки "Горькой судьбины". Из всех статей, посвященных драме Писемского, наиболее замечательны статьи революционного демократа М.Л.Михайлова (1860), театрального критика А.И.Урусова (1881) и выдающегося знатока античной трагедии И.Ф.Анненского (1906). В последней из этих статей, между прочим, говорится: "...Писемский написал чисто социальную драму и в то же время без всякой тенденции. Я сказал "тенденции", а не идеи, потому, что могу только дивиться той близорукой критике, которая не видела обилия идей в творчестве Писемского... Идеи Писемского внедрялись в самый процесс его творчества, приспособлялись к самым краскам картины, которую он рисовал, выучивались говорить голосами его персонажей, становились ими, и только вдумчивый анализ может открыть их присутствие в творении, которое поверхностному наблюдателю кажется литым из металла и холодным барельефом. Вовсе не мы решаем, читая Писемского, а сам Писемский понимал, что крепостничество пустило свои корни далеко за пределами помещичьих усадеб, что оно исказило русскую жизнь и надолго отравило ее цветы своим зловонным дыханием"*. ______________ * И.Ф.Анненский. Книга отражений, СПб., 1906. стр. 91-92.

Текст "Горькой судьбины" печатается по последнему прижизненному изданию (1874) с исправлениями по всем предшествовавшим изданиям.
А.П.Могилянский
Алексей Феофилактович Писемский
Самоуправцы
Трагедия в пяти действиях
--------------------------------------------------------------------- Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 9 Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959 OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года ---------------------------------------------------------------------
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Князь Платон Илларионович Имшин, генерал-аншеф, плохо говорит и понимает по-французски, больше читал священное писание. Княгиня Настасья Петровна Имшина, жена его, молодая и очень красивая женщина, но без всякого образования. Князь Сергей Илларионович Имшин, советник посольства; сам с собою постоянно думает по-французски и только в разговоре с русскими переводит мысли свои на русский язык. Княжна Наталья Илларионовна Имшина, в молодости была фрейлиной, а теперь старая провинциальная барышня: белится, румянится, пудрится и сильно душится. Петр Григорьевич Девочкин, отец княгини Настасьи Петровны, отставной портупей-прапорщик; фигурой похож на Суворова, беспрестанно петушится, целый день пьян; курит из коротенькой трубочки корешки; человек, про которого можно сказать: "Черт его знает, что такое!" Губернатор, высокий, худощавый и задумчивый мужчина с длинным носом. Рыков, молодой гатчинский офицер. Капитан-исправник, краснорожий, в отставном военном мундире. Подьячий, как и следует быть подьячему. Управитель князя Платона Илларионовича, ходит в немецком камзоле, кафтане, треугольной шляпе, видом похож на немецкого пастора. Шут Кадушкин, до неистовства не любит, когда его "теленком" называют. Дворецкий. Ульяша, горничная. Карлица, какой и следует быть карлице. Митрич, старый садовник; человек умный, но хвастун и лгун; очень любит болтать. Филька, молодой садовник, малый работящий, притворяется только, что думает, а совершенно не может этого. Сарапка, горбатый, кривобокий и очень злой. Буфетчик, официант и охотники.
Действие происходит в поместье князя Платона Илларионовича Имшина в 1797 году.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
В огромном каменном доме князя Платона Илларионовича боскетная, с зеркалами, вделанными в стены и задрапированными с краев нарисованною зеленью; мебель тяжелая из красного дерева и обитая ярким желтым штофом. На одной стороне сцены огромный камин с стоящими на нем затейливыми часами; на другой стороне горка с фарфоровыми куклами и статуэтками. На потолке висит хрустальная люстра, тоже с зеленью из крашеной жести. На задней стене два портрета: императора Павла и Вольтера; на двух других стенах развешаны картины эротического содержания.
ЯВЛЕНИЕ I
Князь Платон Илларионович, в дорожном мундире, но с полным комплектом крестов, звезд и лент, в лосинах и ботфортах, в парике с косою в кошельке, сидит в креслах. Княгиня Настасья Петровна, в прическе "узел Аполлонов", в узеньком и с буфами на рукавах платье, сидит в других креслах рядом с мужем. Несколько поодаль помещается князь Сергей Илларионович в щеголеватом немецком кафтане и камзоле, с косою, увитою лентою, в сапогах сверх брюк. Сам он в манерах изящен и мягок. Шут Кадушкин, одетый совершенным маркизом, в чулках и башмаках, стоит в строго официальной позе у дверей.

Князь Платон (обращаясь с нежностью к жене и кладя ей руку на плечо). Ну, прощай, моя птичка, не скучай, да и не веселись очень; а главное, молись богу и будь здорова! Князь Сергей. Это, я полагаю, вне душевной власти Настасьи Петровны: скучать она непременно будет. Князь Платон. Что было тут делать?.. Я не был искателем счастия при новом дворе, хотел вот ей одной (показывает на жену)... посвятить всю жизнь мою, но государю самому угодно было избрать меня на столь важный пост. Кто смел бы не повиноваться воле его?.. Брать же ее с собой, когда она только еще неделю встала с постели... Княгиня. Я теперь никак не могу ехать, совершенно еще слаба. Князь Сергей. О да! Тем более, что и надобности такой неотклонимой нет. Князь Платон (вздохнув и с ударением). Надобность есть-с! Если бы кто побывал у меня на душе и посмотрел, какая печаль там внедряется от разлуки с ней, так не сказал бы надобности нет. Кадушкин. Я тепель, васе сиясество, на войну поеду, сабью возьму, сьяжаться буду, вото-сто с! Князь Платон. Непременно, ты первый храбрец у меня будешь! Кадушкин. Я пиеду с войны, князю Сейгею гоеву сьюбью. Князь Сергей. Мне?.. За что? Кадушкин. А помнись ли, ономнясь!.. (Обращаясь к князю Платону.) Я, васе сиясество, пьисой к нему с пьязником поздьявить, а он на-ка, собаками стай тьявить меня. Князь Сергей. Но мне сказали, что не ты, а теленок зашел ко мне в сад, я и велел его травить собаками. Кадушкин. Я те дам, теенок, чейт, дьявой, пьяво! (Поднимает на князя Сергея кулак.) Князь Платон. Ну, нишкни, Кадушка! (Обращаясь к жене.) Я на время моего отсутствия просил брата погостить у тебя, во-первых, для развлечения твоего, а во-вторых, и по хозяйству; ибо моя Настасья Петровна хозяюшка никуда не годная. Княгиня (несколько обиженным тоном). Я никогда себя особенно хорошей хозяйкой и не считала! Князь Платон (Кадушке). Поди, вели подавать лошадей и сам одевайся!
Шут уходит.
Князь Платон (жене). Ну, я желаю сказать несколько слов с братом наедине, а потом прошусь и с тобой, может быть, последним поцелуем в жизни. Княгиня (вставая). Почему же последним? Князь Платон. А потому, что на войне, говорят, прежде всех чинов и крестов надобно чаять смерти!
Княгиня уходит.
ЯВЛЕНИЕ II
Князь Платон и князь Сергей.
Князь Платон. Так-то, братик, хоть мы с тобой и различествуем во многом: я уж стар, а ты еще в поре, я человек военный, служивый, ты светский, придворный; но все-таки полагаю, мы не по названью одному братья, по крайности в моей душе, кроме пожелания тебе всякого добра, счастья и радостей, ничего другого не было. Князь Сергей. Точно так же, братец, и я разделяю сие чувство с присовокуплением уважения, которое всегда питал к вам. Князь Платон. Бог с ним, с уважением!.. Любви твоей я паче всего желал бы, и теперь хочу открыть тебе самые сокровенные мои помыслы. Господь бог, кажется, всем меня благословил: богатством, знатностью, чинами, царскою милостью, - а меж тем душа моя болит. Князь Сергей. Ничего такого, братец, я не вижу в вашей жизни, что могло бы вас огорчать. Князь Платон. Огорчает меня моя молодая жена...
Князь Сергей взглядывает с удивлением на брата.
(Продолжает.) Сколько я прельщен ее красотою и молодостью, сказать того не могу; но и опечален тоже. Каждоминутно, не успокаиваясь даже во сне, я ее ревную ко всем, кажись, и к каждому! Князь Сергей (потупляясь). А к этому вы имеете еще менее каких-либо оказий. Князь Платон. Сам не ведаю того... Посмотри, однако, что выходит: из какой несладкой жизни взял я ее - бедная дворяночка, отец пьяница, буян!.. Окружил я ее почестями, довольством, а между тем все словно бы она печалится, о чем-то грустит; сидит по целым часам, слова не промолвит; окликнешь ее, встрепенется точно со сна. Князь Сергей. Она, сколько мне кажется, от природы такого меланхолического характера... Князь Платон. Нет. В девушках она была резвунья и шалунья. Но как бы то ни было, того уж не воротишь, по крайности, когда я около нее, я знал, что она не изменит мне, она трепещет моей ревности, но теперь я уезжаю!.. Положим, что опасность эта только во мнении моем существует, тем не менее она мучит меня, как бы на самом деле была... Чем я предотвращу ее, какие приму против нее меры? Князь Сергей (с усмешкою). Ceinture de virginite* вы, может быть, желали бы иметь. ______________ * Пояс девственности (франц.).

Князь Платон. Да я и тем не успокоился бы!.. Душа моя в этом случае ненасытима, я хочу, чтобы она и мыслей своих никому другому не отдавала!.. Средство теперь одно: останься ты вместо меня стражем, наблюдай за ней, и если в полусловах ее, в мине, в улыбке заметишь что-либо подозрительное, сейчас же пиши мне: я брошу все и прискачу сюда. Князь Сергей. Вы, братец, даете мне поручение... как это сказать по-русски... tres embarassant*. Есть восточная басня, что один из персидских шахов, когда имел гнев на кого-либо из своих придворных, он сейчас же заставлял его стеречь верность одной из жен своих, а потом всегда находил, что тот не усматривал, и он казнил его за то. ______________ * весьма затруднительное (франц.).
Князь Платон (обеспокоенным уже голосом). И ты поэтому не надеешься усмотреть? Князь Сергей. Au contraire*; я наперед уверен, что образ поведения Настасьи Петровны спасет меня от всякого нарекания с вашей стороны. ______________ * Напротив (франц.).
Князь Платон. Дай-ка бог твоими устами пить мед, но, впрочем, погоди, постой, открывать тебе, так уж открывать все. Есть тут у меня через реку сосед, молодой гатчинский офицерик - Рыков, так себе, из худородных... Только ты знаешь, как государь не любит, чтобы гатчинцы ездили в отпуск, а этот малый каждый год месяца по два пребывает здесь, всячески втирается ко мне в дом, юлит передо мной, перед прислугой даже... Князь Сергей (потупляясь и как бы скрывая свои мысли). Mais... je trouve cela fort naturel*, что молодой офицерик ищет чести быть принятым в вашем доме. ______________ * Но... я нахожу это вполне естественным (франц.).
Князь Платон. Положим, так; но выслушай ты меня дальше: когда получено было мое назначение, но не решено еще было, что княгиня останется здесь, он вдруг является ко мне и просится в адъютанты; брать мне его никакой стати не было, но, чтобы повыведать его, говорю: "Хорошо!" Малый наш расцвел, как маков цвет; потом, когда слух прошел, что я еду один, он вдруг пишет мне письмо, благодарит, что я изъявил согласие на принятие его к себе на службу, но что он, по домашним обстоятельствам, воспользоваться сим не может. Князь Сергей. Все это... мне трудно выражать мои мысли... есть одно... может быть, обыкновенное столкновение вещей. Князь Платон. Ты думаешь? Князь Сергей. Совершенно уверен в том, а, наконец, если это беспокоит вас, я не буду здесь в ваше отсутствие принимать господина Рыкова. Князь Платон (почти с плачем в голосе). Да, не принимай его. На пушечный выстрел, бога ради, не пускай его сюда! Князь Сергей. Не пущу, soyez tranquille!*. ______________ * будьте спокойны! (франц.).
Князь Платон. Спасибо!.. (Целует его.) Теперь ступай, позови сюда жену; я прощусь с ней.
Князь Сергей уходит.
ЯВЛЕНИЕ III
Князь Платон (один, складывая руки). Великий боже, если в предвечном решении твоем назначено мне за грехи мои наказание на земле, то ниспошли мне какие только святой воле твоей благоугодно будет муки, но не измену жены моей!.. Молю о том не толико за себя, колико за нее.
ЯВЛЕНИЕ IV
Князь Платон и княгиня Настасья Петровна.
Князь Платон (подходя к жене и заключая ее в свои объятия). Прощай, моя милушка, лапушка, прелесть! Покажи мне твои глазки: есть ли в них печаль и горе о моем отъезде.
Княгиня потупляется.
Или, может, они уже радуются и обращены в сторону? Княгиня (еще более потупляется). Никуда они не обращены, и вы только этим меня обижаете. Князь Платон. Ну, ну, не буду!.. И на прощанье тебе скажу одно мое такое рассуждение: тебе 25 лет, а мне 65; живучи в молодости моей, я тоже, как говорится, поджигал себя со всех концов, а посему много-много проживу еще лет пять; не отравляй ты мне сего времени и не губи ни себя, ни меня!.. Я теперь именно, как в священном писании сказано: что возлюбит человек жену свою, аки тело свое, так и я к тебе прилепился; но если ты отвратишься от меня, так и я поведу себя с тобою, как бы собственным телом своим: никого не боючись и никого не слушаясь! Княгиня. Ничего я этого не боюсь, потому что никогда ничего того не может быть! Меня одно только теперь беспокоит, что князь Сергей будет жить у нас. Князь Платон. Но почему же тебя может это беспокоить? Княгиня. Он человек светский, жил всегда в столицах; я женщина простая, он будет скучать со мной. Князь Платон. Но он сам с величайшей охотой и радостью принял мое приглашение. Княгиня (отворачиваясь в сторону и как бы несколько про себя). Тем хуже для меня! Князь Платон. Чем же хуже для тебя? Княгиня. А тем... Зачем вам нужно, чтобы он оставался здесь?.. Чтобы присматривать за мной?.. Князь Платон (сконфузясь). Не присматривать, а он похозяйничает... Княгиня. Что ему хозяйничать... У вас очень верный и усердный управитель... Вы вот ревнивы, а тут не видите ничего. Князь Платон. Что такое ревнив и что такое мне видеть?.. Княгиня (торопливо и с ударением). А то, что князь Сергей кидает иногда на меня такие взгляды, что мне совестно делается, а вы оставляете меня жить с ним с глазу на глаз. Князь Платон (побледнев и сдерживаясь). Какие же взгляды? Княгиня. Такие взгляды, какие я не желаю, чтобы ни один посторонний мужчина на меня кидал. Князь Платон (притворно хохоча). Ха, ха, ха! Сергей кидает взгляды!.. Ну, ты ошиблась! Я знаю, что он слаб, по парижской своей привычке, к актрисам, к девкам городским, - вообще к женщинам вольного поведения; но чтобы он стал кидать взгляды на женщину замужнюю, а тем паче на жену мою... Это не в его правилах... Ха, ха, ха! Сергея подозревать в влюбчивости и в сентиментальности, - этого даже всепредвидящая ревность моя не могла подметить... Княгиня. Я ни в чем его не подозреваю, а говорю только, что он несколько раз позволял себе держать себя со мной очень вольно. Князь Платон. Когда же он это делал? Княгиня. Несколько раз!.. Я не хотела только говорить вам и расстраивать вас с братом. Князь Платон. Все вздор!.. Ступай, прикажи собрать все к отъезду моему... Я сейчас уезжаю. Княгиня (уходя). Подействовало, вижу, а там письмами докончу... (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ V
Князь Платон (один, в сильном волнении). Что это такое она сказала? Только одно место в сердце оставалось здоровым, - и то поранили... Я теперь и уехать не могу... (Приставив палец ко лбу.) Нет, пусть они полагают, что я уехал, а я вот буду сидеть тут (показывает на одну из боковых дверей), в библиотеке, и подслушивать. У меня давно там сделано отверстие в эту комнату, чтобы наблюдать за женой... (Сначала свистит, а потом кричит.) Кадушкина мне!
ЯВЛЕНИЕ VI
Кадушкин мгновенно влетает в круглой шляпе с кокардой, в гороховой с несколькими воротничками шинели, перетянутой портупеей, на которой повешена сабля.
Князь Платон. Поди сюда!
Кадушкин, приложив руки по швам, приближается.
Я отсюда выеду и у сада сойду, а ты с людьми и лошадьми поезжай до первой станции и дожидайся там меня день, два, неделю, пока я сам не приеду или не пришлю кого, - понял? Кадушкин. Поняй, васе сиясество! Князь Платон. Если люди не будут тебя слушаться, покажи им вот мой перстень... (Подает ему перстень.) Кадушкин (принимая перстень). Будут сьюсаться, васе сиясество, я им сказу: "Цыц!" Князь Платон. Цыц и ты! Дворецкого ко мне позовешь! Кадушкин. Сьюсаю, васе сиясество!.. (Прикладывает руку к шляпе, повертывается налево кругом и уходит.)
ЯВЛЕНИЕ VII
Князь Платон и дворецкий, сейчас же после шута явившийся; одет он во французском кафтане из камлотовой материи, в чулках и башмаках.
Князь Платон (показывая на дверь в библиотеку). Запереть всю эту половину и никого не пускать туда!.. Если кто войдет туда и пропадет что-либо из вещей моих, ты мне отвечать за то будешь. Дворецкий (модно раскланиваясь). Никого не будет допущено, ваше сиятельство! Князь Платон. А ключ от балкона в сад отдать мне! Дворецкий (проворно вынимая из кармана ключ, почтительно подает его князю). Смею представить оный!
Князь Платон кладет ключ в карман и уходит.
ЯВЛЕНИЕ VIII
Дворецкий (один, запирая дверь в библиотеку). Не будет допущено - а как ты сделаешь-то? У нас такой насчет этого народец, что покажи им на какую-нибудь пустую, валяющуюся на улице палочку и скажи только: не тронь этого! Так всякая бестия подойдет и дотронется!
Из противоположных дверей показывается Ульяша.
Дворецкий (строго к ней). Что тебе надобно?.. Горничная ты, молоденькая девушка, а шляешься на мужскую половину. Ульяша. Мне князя Сергея Илларионовича надо. Дворецкий. Никакого тебе князя не надо, сиди ты в своей светлице и тки золотом, - вот ваше девичье дело! Ульяша (робко). Мне нужно-с! Дворецкий. Ну так вот что: князь приказал, чтобы духу вашего человечьего на этой половине не было, и ежели я теперь кого из этих дураков лакеев или из вас дур горничных здесь застану, так, как собаку паршивую, возьму за шивороток и прямо приведу к княгине на ее распоряженье!
ЯВЛЕНИЕ IX
Те же и князь Сергей Илларионович.
Князь Сергей. Что это, Федор Парменыч, так разглагольствовать изволите? Дворецкий. Да вот-с молодой девице нотацию читаю, как себя вести надо. Князь Сергей. Кому же и поучить их, как не вам, Федор Парменыч! Дворецкий (самодовольно). Нельзя без того, ваше сиятельство; нас старики наши родители учили, а мы их теперь учим. Князь Сергей. Что же вы не провожали князя?.. Он уж уехал. Дворецкий (почти с ужасом). Как уехал? Князь Сергей. Сел в экипаж и уехал. Дворецкий. Боже мой, бегу хоть вслед им поклониться... (Убегает.)

ЯВЛЕНИЕ X
Князь Сергей и Ульяша.
Ульяша (робко подходя к нему). Как же, ваше сиятельство, письмо-то отправлено ли?.. Княгиня и сегодня меня об нем спрашивала. Князь Сергей. Отправлено, отправлено! Какая хорошенькая - а!.. (Берет ее за подбородок.) Ульяша. Сделайте милость, ваше сиятельство, чтобы отправлено было-с; я очень боюсь, сохрани бог, княгиня узнает, что не сама я носила, куда я тогда поспела! Князь Сергей. Все сделано, все! Ульяша. Сделайте милость!.. (Приседает ему и уходит.)
ЯВЛЕНИЕ XI
Князь Сергей (один, мгновенно переменяя веселое выражение лица на озабоченное). Когда брат жал мне при прощаньи руку, son regard etait plein de colere et de mepris. Que voulait il dire par la? Je voudrais bien le savoir! Mais, dieu, a quoi bon se tourmenter une fois qu'il est deja parti. Occupons-nous de notre plan que je brule de realiser au plus vite!..* Аббат Десюис говаривал: "Чего женщина не сделает из любви, сделает из страха!" C'est une femme privee d'education et de belles manieres, mais n'importe, elle est fort jolie!..** она производит на меня... comment dire cela...*** раздражение, mais chut!**** Она идет... начну сейчас же... не буду откладывать. ______________ * Его взгляд был полон гнева и презрения. Что он этим хотел сказать? Я хотел бы это знать! Но, боже, к чему мучить себя, если он уже уехал. Возьмемся за наш план, который я горю желанием осуществить поскорее!.. (франц.). ** Это женщина простого воспитания и манер, но что нужды, она очень красива!.. (франц.). *** как это сказать... (франц.). **** но тише! (франц.).
ЯВЛЕНИЕ XII
Князь Сергей и княгиня, входит печальная и серьезная.
Княгиня. Как, братец, вы думаете проводить ваше время?.. Я по вечерам и при князе всегда почесть сидела у себя одна наверху. Князь Сергей. Ваше время совершенно в вашем распоряжении, и я прошу у вас только на сегодняшний вечер исключения, ибо имею надобность говорить с вами. Княгиня (неохотно садясь). Только, пожалуйста, не обыкновенные ваши пустяки, которые вы мне иногда говорите. Князь Сергей (пожимая плечами). Увы, кузина, быв с вами наедине, могу ли удержать себя, чтобы не повторить вам своей мольбы!
Княгиня делает недовольное движение.
(Продолжает тем же тоном.) Она, я знаю, в глазах ваших не имеет никакой цены; но тут есть, как бы сказать, un petit rien...* одна маленькая вещь, которая, может быть, вас заинтересует... ______________ * мелочь... (франц.).
Княгиня. Какая бы это вещь ни была, она совершенно для меня неинтересна и неприятна. Князь Сергей (протяжным и знаменательным голосом). Не выслушав последнего куплета пьесы, нельзя говорить об ней своего суждения. Вчера брат прислал ко мне своего лакея... он при мне начал из своего платка носового tres sale* вынимать два письма: одно... адресованное рукою брата ко мне, а другое... надписанное вами к Рыкову. ______________ * очень грязного (франц.).
Княгиня (делая движение и вся побледнев). Где же это мое письмо теперь?..
Князь Сергей молчит.
Князь, вы такой добрый и благородный! Надеюсь, вы этого письма моего не перехватили, не прочли его? Князь Сергей (не спеша и с ударением). Я письмо ваше перехватил... прочел... и оно теперь у меня...

Княгиня опять делает движение.
(Смотря ей в лицо.) По вашему лицу, княгиня, видно, что вам поступок мой кажется неблагородным... c'est une action ignoble;* совершенно справедливо; но вспомните: из-за женщин люди десять лет сражались, из-за любви люди идут на плаху, в тюрьму, убивают коварно друзей своих, а потому, я думаю, мое маленькое неблагородство, особенно кто видел красоту вашу, извинительно. ______________ * это низкий поступок (франц.).
Княгиня (почти плача). Князь, я и без того теперь такая несчастная, а вы еще смеетесь надо мной! Князь Сергей (пододвигаясь к ней и страстным голосом). Не смеюсь я, кузина, а плачу... Как и чем мне доказать вам весь пламень сжигающей меня страсти?.. Я для вас... как это... j'ai brise,* изломал всю мою жизнь!.. Мне скучен Петербург, двор... я живу более года, без всякой надежды, около вас и около ревнивой пасти вашего мужа, и мне остается, как утопающему, схватиться за соломинку, одна надежда воспользоваться вашим письмом! ______________ * я разбил (франц.).
Княгиня (вставая и намереваясь уйти). Пустите меня! Я и то долго позволила себе слушать непристойные речи ваши. Князь Сергей (останавливая ее). Еще два слова, от которых, может быть, зависит ваша и моя жизнь: по письму вашему видно, что сердце и душа ваша вся принадлежит тому счастливцу (задыхающимся голосом), но мне дайте счастие обладать вами только на самый краткий миг, потом я буду глух и нем к своим собственным чувствам, буду аккомодировать вашей любви к другому, буду скрывать ее. Княгиня. Вы, князь, так уж низко меня разумеете, что прошу вас оставить мой дом. Князь Сергей. Княгиня, я бешен и безжалостен буду к вам: я отдам письмо ваше вашему мужу! Княгиня (вся вспыхнув и с твердостью). Кому хотите отдавайте!.. (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ XIII
Князь Сергей (сердито топая ногой). Она глупа, как последняя крестьянская баба, но мужу, вероятно, будет писать; надобно предупредить ее; сейчас пошлю камердинера, чтобы он воротил брата... (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ XIV
В дверях библиотеки щелкает замок, и появляется князь Платон бледный и весь дрожащий.
Князь Платон. Приятные речи я выслушал для себя... (Ударив себя в грудь.) Ни богу, ни государю моему я жаловаться не стану, но только и вы уже, добрые люди, не подивитесь, как я распоряжусь со всеми ими.
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Та же боскетная комната.
ЯВЛЕНИЕ I
Входят князь Платон и князь Сергей.
Князь Сергей. Вы так, братец, скоро вернулись, что я никак вас не ожидал. Князь Платон. Я как получил от тебя весточку, сейчас и поскакал... (Поднимает дрожащей рукой письмо.) А что же я стану с письмом этим делать? Князь Сергей (пожимая плечами). Что заблагорассудите. Князь Платон. Я его, знаешь, пошлю по адресу; пусть Рыков явится сюда... Мне все-таки любопытно видеть, как это он станет с женой моей обращаться!.. Князь Сергей. Он, кажется, недалеко тут живет! Князь Платон. Недалеко, только через реку, к моему, а может, ведь, и к его несчастью. Князь Сергей. Helas!* Он был по крайней мере счастлив! ______________ * Увы! (франц.).

Князь Платон. Да, в самом деле это так! Здесь, пожалуй, может быть несчастлив и тот, кто вовсе и не был счастлив, - а, так?.. Князь Сергей. Кто же, братец, не был здесь счастлив? Князь Платон. А я, например; я только был глуп, а счастлив не был. Князь Сергей. Вы имеете так много твердости характера, что эту неприятность вашу перенесете... Comment dire cela, plus avec du mepris, qua de douleur,* и меня, признаюсь, очень удивляет и беспокоит ваш теперешний расстроенный вид, ваш странно изменившийся голос, тон речи. ______________ * Как это сказать, больше с презрением, чем с болью (франц.).
Князь Платон. Ну да, я удивился очень; хоть и подозревал несколько, но все-таки это была для меня нечаянность; точно обухом по голове ударили! Письмо, впрочем, прежде, чем посылать его, ты мне перечти: я не все понял, когда первый раз читал его; как-то в глазах у меня темнело при сем! Князь Сергей (берет письмо и начинает читать). "Бесценный голубчик мой, Митя! Наконец злодей наш уезжает..." Князь Платон (перебивая его). Злодей! Почему же я для нее и злодеем уж стал. Князь Сергей (читает). "Хожу я целые дни, и только и есть, что думаю об тебе... Вчера я от тоски зашла в нижний этаж нашего дома. Там увидала из одного коридора, в первый еще раз, подвальные тюрьмы, с цепями в них на стенах. Муж, говорят, сажал туда людей и пытал их, когда имение это бунтовало..." Князь Платон (перебивая его). Тюрьмы с цепями!.. Славная мысль... отличная! Я запишу ее в своей памятной книжке... (Вынимает бумажник и записывает в него.) Князь Сергей (продолжает читать). "Болтаю, дружок мой, с тобой и сама не знаю что. Приезжай в четверг; старый медведь, как ты его называешь, непременно уж уедет, а ты приезжай подольше ко мне погостить. Люди при мне остаются те же: Ульяша и дворецкий; они оба верны нам и преданы". Князь Платон. Старый медведь... Ульяша и дворецкий!.. Постой, мне все это надо записать; я должен с точностью все помнить!.. (Записывает.) Князь Сергей (продолжает читать). "Я очень боялась, чтобы он не оставил шута Кадушки, этот дурак очень ему предан, и все ему передает от слова до слова..." Князь Платон. А, Кадушка! Давайте мне его сейчас, я его расцелую... (Обращаясь к брату.) Ты понимаешь ли?.. Значит, есть еще человек около меня, на коего я могу положиться!.. Читай дальше! Князь Сергей. Дальше тут обыкновенные фразы: "Обнимаю тебя" и прочее... Князь Платон. А много она, чай, и со страстию его обнимала; но теперь я как-нибудь уж постараюсь, что она больше не будет обнимать его. Князь Сергей. Вот это, братец, и я желал бы знать, что вы намерены предпринять. Князь Платон. Мне это, знаешь, и самому как-то смутно еще представляется; но ревность и злоба, говорят, хитры на выдумки; может быть, и я выдумаю что-нибудь хорошее. Прежде всего ты пошли это письмо к Рыкову с каким-нибудь верным человеком. Князь Сергей. С камердинером моим! Князь Платон. Хорошо! Князь Сергей (кричит). Jean!* ______________ * Жан (Иван)! (франц.).
Является камердинер француз.
ЯВЛЕНИЕ II
Камердинер. Monsieur?* ______________ * Господин? (франц.).
Князь Сергей (подавая ему письмо). Allez chez monsieur Rikoff qui demeure de l'autre cote de la riviere...* ______________ * Идите к господину Рыкову, который живет на другом берегу реки... (франц.).
Камердинер. Oui, monsieur!* ______________ * Да, господин! (франц.).
Князь Сергей. Remettez lui cette lettrel*. ______________ * Передайте ему это письмо! (франц.).

Князь Платон. И скажи ему на словах, что меня дома нет; а что письмо от жены, которая просит его сейчас же к ней приехать. Камердинер. Oui, monsieur!.. Князь Платон. И что письмо это подала тебе горничная Ульяша... (К брату.) Понимает он меня? Камердинер. Oui, monsieur! J'ai compris tout се que vous m'avez dit.* ______________ * Да, господин! Я понял все, что вы мне сказали (франц.).
Князь Сергей. La femme de chambre de la comtesse!* ______________ * Горничная княгини! (франц.).
Камердинер. Je la connais, monsieur! Une tres jolie petite.* ______________ * Я ее знаю, господин! Очень красивая девочка (франц.).
Князь Сергей. Allez!* ______________ * Идите! (франц.).
Камердинер. Oui, monsieur!.. (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ III
Князь Платон и князь Сергей.
Князь Платон. Ну, а теперь, милый брат, ты поди скажи жене, что мне занездоровилось и что я воротился... Говори только это осторожнее и не вдруг, а то она, пожалуй, перепугается по любви своей ко мне; потом, когда она придет сюда, и ты также приходи, и я, что называется, проведу вечер между нежной женой и добрым братом. Князь Сергей. В чувствах моих к вам и вашей жены есть, я полагаю, некоторое различие. Князь Платон. Я и делаю сие различие: то нежная жена, а ты добрый брат; а потом подъедет молодой человек. Посмотрю я на него; какие же это такие он достоинства имеет, что так уж пленил ее. Ступайте, брат, известите жену и пошлите ко мне моего Кадушкина. Князь Сергей. Повинуюсь... (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ IV
Князь Платон (один). Хоть бы в слове, негодяй, заикнулся; но черт пока с ним!.. Паче всего мне теперь жена моя. Где силы она брала в своей маленькой душонке так долго и так хитро притворяться... Как велика была любовь моя к ней и как продолжительно было ее лукавство, так велико и продолжительно будет наказание ей мое.
ЯВЛЕНИЕ V
Тот же и Кадушкин.
Князь Платон. Ты приехал, мой милый, ну и прекрасно! Я тебя поценю и награжу скоро очень! Кадушкин (вытянувшись во фрунт). Я, васе сиясество, как вас пьикащик пьискакай: "Скаци, говоит, домой!", - я запляг сейцас, поехаи мы: князя Сейгея фьянцузиска скацет: "Князя, говоит, пиосят домой!" - "Едем, говою, ницего, не догадайся, сто вас нет!" Князь Платон. Ты молодец! А скажи, что бы ты делал, если бы три, четыре, а может, и пять человек очень меня обидели? Кадушкин. Я им гойло пеегьизу, как собака: ам! ам!.. (Лает.) Князь Платон. Отлично, бесподобно. Теперь поди и припаси мне дюжину охотников помолодцеватее, чтобы они стояли внизу дома и дожидались моих приказаний; а сам стой тут у дверей, как я хлопну в ладоши, так и являйся налицо. Кадушкин. Сьюсаю, васе сиясество!.. (Делает рукой под козырек, поворачивается налево кругом и идет; в дверях сталкивается с княгиней и также отдает ей честь.)
ЯВЛЕНИЕ VI
Княгиня быстро и беспокойно входит.
Княгиня. Вы вернулись, не поехали... Я ничего не знаю, сижу там у себя... Князь Платон. Да, мне занездоровилось, кровь или желчь прилила к сердцу, но только мне нехорошо. Княгиня. Вы бы приняли что-нибудь успокоительное. Князь Платон. То-то вот и есть: против моей болезни медицина не выдумала еще ничего успокоительного. Княгиня. Но что же вы, по крайней мере, чувствуете? Долго ли ваша болезнь продолжится? Князь Платон. Тебя более всего беспокоит: долго ли моя болезнь продолжится... скоро, вероятно, пройдет и я уеду... молодые жены ведь любят, когда от них уезжают старые мужья. Княгиня. Я никогда, кажется, не давала вам поводу так думать; но все-таки я вас буду просить, что когда вы опять поедете, так князя Сергея не оставляйте здесь со мною. Князь Платон (смотря на жену). Отчего же?.. Он такой милый, славный!.. Княгиня. А оттого, что только что вы уехали, он сделал мне декларацию в любви. Князь Платон (как бы сильно удивленный). Князь Сергей?.. Декларацию в любви?.. Княгиня. Он и прежде говорил мне такие слова. Князь Платон (перебивая жену). Князь Сергей говорил такие слова?.. Вот кто бы подумал, повеса какой!.. Я ему попеняю за это серьезно. Княгиня. Он, вероятно, будет вам говорить и про меня; примите это как вам будет угодно; но я вам повторяю, что он сам хотел меня соблазнить. Князь Платон. Шалун, шалун! Я ему уши за это надеру... Однако он идет, прекратим разговор об нем.

ЯВЛЕНИЕ VII
Те же и князь Сергей.
Князь Платон. Вот и все налицо!.. (Князю Сергею.) Садитесь, братец!
Князь Сергей садится.
Что же мы теперь будем делать?
Официант входит с чаем.
А вот, кстати, и чай подают... (Берет и ставит чашку жене. Официанту.) А я не хочу!..
Официант подает чай князю Сергею. Тот берет.
(Развалясь на кресле, как бы желая понежиться.) Скажите вы мне, милые мои, какую-нибудь сказочку, убаюкайте вы меня, старика. Княгиня (улыбаясь). Я только и знаю сказочку про белого бычка, не начать ли ее с конца? Князь Сергей (пожимая плечами). А я и той не знаю. Князь Платон. Ну так я вам скажу: одному французскому королю изменила жена; он вознамерился отравить ее, и для сего велел изготовить бульон с тончайшим ядом, и подал его в чашке жене, как вот я теперь подаю моей милой жене чай... (Подает жене чашку.) По этикету, когда король сам что подает, близкие ему и подчиненные сейчас должны выпить, и так как все-таки же я король здесь немножко, то приказываю вам, моя супруга, сейчас же выпить вашу чашку! Княгиня. Может быть, она тоже с ядом? Князь Платон. Может быть! Княгиня. Ничего, все равно!.. (Выпивает.) Князь Платон (взглянув ей прямо в лицо). Смела!.. (Обращаясь к брату.) А вы, братец, выкушаете вашу чашку? Князь Сергей. Но я не жена ваша и не изменила вам! Князь Платон. Можно изменить и не быв женою, вы знаете!.. И по этикету вы не имеете права отказаться. Князь Сергей. Нет-с, я не буду пить чаю, вы меня напугали; я очень брезглив! Князь Платон. Трус вы после того, и совесть, видно, у вас чем-нибудь не чиста против меня!..
Входит лакей.
Лакей. Дмитрий Яковлевич Рыков! Князь Платон. Проси! Очень рад видеть молодого человека, очень рад!..
Князь Сергей потупляется, княгиня бледнеет.
Княгиня (про себя). Письмо мое, видно, дошло к нему!
ЯВЛЕНИЕ VIII
Те же и Рыков.
Князь Платон. Милости просим, мой бывший, но не будущий адъютант! Скажите мне по совести: вы никак не чаяли застать меня здесь? Рыков (почти совсем растерявшись). Я?.. Нет, что ж?.. Конечно, что... Князь Платон (обращаясь к брату). Какой ответ удовлетворительный... (Рыкову.) Как же это вы вошли в гостиную и не кланяетесь даме? Что это за неловкие нынче молодые люди, точно молодой медведь какой! Извольте сейчас подойти к моей супруге и поцеловать у ней руку.
Рыков конфузится окончательно, но подходит к руке княгини. Та, вспыхнув и не вставая с места, подает ему руку.
(С злобной насмешкой, обращаясь к жене.) А как вам, княгиня, нравится мое прозвище ему молодой медведь? Княгиня (несколько овладевая собой). Я ничего в этом не нахожу похожего на Дмитрия Яковлича! Князь Платон. Ну, а старый медведь, как называют меня иные, неужели я так уж и похож совсем на старого медведя. (Снова повертывается к Рыкову.) Что же вы, садитесь хоть наконец!.. А то ни с кем не кланяетесь и стоите, как столб. Рыков. Ей-богу, ваш прием до того меня озадачил: я не могу еще прийти в себя; впрочем, по вашему желанию, я сажусь. Князь Платон. Ну-с, и чаю выкушайте... (Официанту.) Подай господину Рыкову чай. Я сейчас рассказывал, что один французский король приревновал жену к придворному своему, и сам ему подал в такой чашке, в какой вы пьете, яд, и тот ведал, что это яд, и выпил его из уважения к королю, не поморщась. Рыков. Что ж тут, морщись, не морщись, не поможет!.. (Выпивает чашку.) Князь Платон. Вы думаете? А что, скажите, вы не чувствуете, что чай чем-то отзывается? Рыков. Я не знаток в чаю; для меня решительно все равно, чем бы он ни отзывался! Князь Платон (брату). Не в вас, князь, не брезглив... (Обращаясь ко всем.) Приношу, однако, всем вам маленькое извинение, что, в присутствии вашем, произведу расправу с некоторыми мерзавцами из людей моих... (Хлопает в ладоши, является шут.) Дворецкого пошли мне и горничную Ульяшу! Кадушкин. Сьюсаю, васе сиясество! (Обертывается налево кругом и уходит.) Княгиня (в сторону). Он точно читал мое письмо!

ЯВЛЕНИЕ IX
Те же, дворецкий, Ульяша и шут.
Князь Платон (дворецкому). Вы, Федор Парменыч, изобличаетесь в измене нам, в продаже нашей чести, в сокрытии от нас того, что оскорбительнее для нас всего. Дворецкий. Я, ваше сиятельство?.. Князь Платон. Разговаривать еще после будем с вами... (К Кадушкину.) Велите охотникам наложить на него цепи и в подвал первого номера запереть; ключ принести ко мне!..
Шут уводит дворецкого.
(К Ульяше.) Ну, ты, красавица!.. Ульяша (падает ему в ноги). Я, ваше сиятельство, батюшка, отец милосердный! Князь Платон. И с тобой я тоже после поговорю!.. (К вошедшему шуту.) Сковать и ее и посадить в подвал второго номера. Княгиня. Как же я останусь без горничной? Князь Платон. Я к вам приставлю отличную горничную, усердную, не ветреную! Так-то-с! (Встает и выходит на авансцену, как бы за тем, чтобы собраться с духом.) Княгиня (пользуясь этим мгновением, подходит и говорит Рыкову). Поезжайте сейчас к отцу и скажите, чтобы он приезжал спасать меня: муж что-то затевает!.. Рыков (подходит к князю Платону). До свиданья, ваше сиятельство. Князь Платон. Вы уж уезжаете? Рыков. Прошу позволения на то!.. (Раскланивается княгине и князю Сергею и идет.) Князь Платон. Я хочу, по крайней мере, вас проводить! Рыков. Что вы беспокоитесь! Князь Платон. Нет-с, мы, старинные хозяева, вежливы!.. (Уходит за Рыковым.)
ЯВЛЕНИЕ X
Княгиня и князь Сергей.
Княгиня. Безбожник вы этакой и бесстыдник! Князь Сергей (пожимая плечами). От вас зависело!..
Слышится шум и крик Рыкова.
Княгиня (в испуге). Что такое? Он убивает его? Князь Сергей. Не думаю! Княгиня. Я пойду туда и посмотрю, что такое... (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ XI
Князь Сергей (один). Неприятно даже немножко становится: этот вепрь, пожалуй, бог знает что начудесит!.. (Прислушивается.) Что это такое? И княгиня, я слышу, плачет.
ЯВЛЕНИЕ XII
Тот же и князь Платон.
Князь Платон. Какой, однако, сильный, двоих без всякого оружия уложил, ну, а пятеро одолели! Князь Сергей. Что вы такое сделали с вашим гостем? Князь Платон. Гораздо меньше, чем он со мной; он лишил меня всякого душевного света, а я пока его только дневного и посадил в склеп, а через стену с ним и княгиню... Князь Сергей. Княгиню? Князь Платон. Да; она сама научила меня этому в письме своем к Рыкову. Вы ведь читали? Князь Сергей. Братец, вы отвечать будете за то перед правительством вашим! Князь Платон. Правительство мое ничего мне в этом случае не может помочь, а потому и судить не может!.. А гораздо лучше мы вместе с вами сообразим по всем законодательствам, что с ними надо сделать, то и сделаем. Князь Сергей. Это будет, сами согласитесь, одна только смешная комедия, в которой я, je vous le dis serieusement,* не только участвовать не желаю, но даже и видеть ее. ______________ * я вам говорю это серьезно (франц.).

Князь Платон. А я вам говорю, что вы будете участвовать!.. (Хлопает в ладоши; являются двое охотников.) Запереть людей и лошадей князя, а также и его самого не отпускать отсюда никуда!.. (Кивает брату головой.) До свиданья.
Князь Сергей остается в удивлении; охотники приближаются к нему.
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Длинная, огромная комната в нижнем этаже дома со сводами. У одной из стен стоит стол, покрытый черным сукном, на нем горят две восковые свечки и лежат сложенные накрест две шпаги.
ЯВЛЕНИЕ I
Посредине стола, как бы на председательском месте, сидит шут Кадушкин в новом маркизском костюме, с прицепленной шпагою сбоку. Князь Платон все в том же дорожном мундире; глаза у него горят каким-то неестественным блеском; лицо бледно и искажено. В некотором отдалении от стола, с понуренною головой, стоит управитель. По задней стене стоят молодцеватые охотники в казацких казакинах, с кинжалами за поясами и с нагайками в руках.
Князь Платон (с почтением обращаясь к шуту). Вас, единственно верный нам друг, избрали мы в судии нашего дела. Ведомо вам, какою мы нежною любовью окружали супругу нашу, считая ее женою любящего и верною нам... Ныне же известились мы, что считает она нас первым злодеем своим, изменила супружескому долгу, предпочтя нам гатчинского офицера Рыкова. Кадушкин. Ево, васе сиясество, пайками надо пьягнать!
ЯВЛЕНИЕ II
Входит князь Сергей, совсем взбешенный.
Князь Сергей (обращаясь к брату). Долго ли вы будете не пускать меня и не приказывать отдавать мне моих лошадей... Что же я, пленник, что ли, у вас?.. Князь Платон. Нет, не пленник, пока далеко еще не пленник... Не сердитесь и поприсядьте. Князь Сергей (садясь с досадою на другой стороне сцены). Я никогда себе не прощу, что, из глупой моей преданности к вам, я вмешался в вашу семейную историю, что до меня совершенно не касалось! Князь Платон. Вы поступили в этом случае как добрый брат, и как добрый же брат поможете мне и в настоящем моем горестном положении! (К охотникам.) Дворецкого и горничную Ульяну привесть! (Обращаясь снова с почтением к шуту.) Я начинаю с менее виновных преступников и надеюсь, что вы каждому воздадите должное по делам его! Кадушкин (горячась). Я им дам, васе сиясество! Князь Сергей (кусая губы, пожимая плечами и оборачиваясь в сторону). C'est incroyable!* ______________ * Это невероятно! (франц.).
ЯВЛЕНИЕ III
Двое охотников вводят дворецкого и Ульяшу, скованных по рукам и по ногам.
Дворецкий (падая князю в ноги). Помилуй, государь-князь! Князь Платон (обращая на него грозный взгляд). В этом положении, подлый раб, и отвечай мне! Дворецкий (не поднимаясь). В каком прикажешь, государь-князь! Князь Платон (помолчав и подумав). Знал ли ты о любовной связи жены моей с офицером Рыковым? Дворецкий. Нет, государь-князь! Раб ваш смеет ли думать-то о госпоже своей! Князь Платон. Подолгу ли он в мое отсутствие пребывал здесь? Дворецкий. Дня по два, по три гостил. Князь Платон. Отчего же ты не докладывал мне об том по моем возвращении? Дворецкий. Государь-князь, как приказ от тебя был: "чиновный или не чиновный, но ежели дворянин, так чтобы прием был!" - так мы его и принимали, не думая прогневить твою милость! Князь Платон. Почему ты в письме жены моей назван слугою верным? Дворецкий. Государь-князь, как я служил тебе, так супруге твоей и всему роду твоему одинаково. Князь Платон (обращаясь к шуту). Чего он достоин? Кадушкин. На посеенье его, васе сиясество, подьеца! Князь Платон (обращаясь к управителю). Со всем семейством свести в город и сослать на поселенье. (Толкая дворецкого ногою в лицо.) Пошел! Дворецкий (поднимаясь). Твоя воля, государь-князь! Князь Платон (Ульяше). Поди сюда!..

Та подходит.
Будешь ли ты все говорить? Ульяша. Буду, ваше сиятельство! Князь Платон. Ты носила письмо к Рыкову от жены моей? Ульяша. Я-с! Князь Платон. Когда снесла первое письмо? Ульяша. Давно-с. Года уж два. Князь Платон. Кто тебя послал с ним? Ульяша. Сама княгиня-с... "Поди, говорит, снеси от меня к Рыкову писуличку!" Я говорю: "Сударыня-княгиня, ну как князь споведует это?" - "Ничего, говорит, тебе же хуже будет, коли ты мне этим не угодишь". Я и понесла. Князь Платон. А брат твой носил? Ульяша. Братец только раз, как его к князю Сергею Илларионовичу послали; я тоже через реку ходить - собак все боялась. "Снеси, говорю, письмецо!" Он и взялся. Князь Платон. Не приводила ли ты когда-нибудь к княгине любовника ее ночью? Ульяша. Нет-с! Князь Платон. Где ж и когда они имели любовные свиданья? Отвечай мне все или сейчас же на дыбу отдам! Ульяша (побледнев, задрожав и прерывающимся голосом). Ваше сиятельство... только и есть... Когда Дмитрий Яковлевич у нас ночевали-с... на другой день девушки станут убирать его комнату, и точно что шпильки княгини тут нахаживали... особенные у них, аглицкие... принесут мне и смеются: "Что это, говорят, где уж вы шпильки ваши теряете!" Князь Платон (глухим голосом). От чувства и страсти их раскидывала и растеривала... Ульяша. Да-с! Князь Платон. Есть у тебя отец, мать? Ульяша. Есть маминька и папинька; в садовниках в Гурьине. Князь Платон (к шуту). Назначьте ей наказанье! Кадушкин. И ее на посеенье, мейзавку!.. Дуя экая, смея байские шпийки теять! Князь Платон (управителю). И эту всю семью на поселенье! Рыкова сюда!
Управитель уводит Ульяшу и дворецкого.
Князь Сергей (обращаясь к брату). Вы и господина Рыкова отдадите суду вашего шута? Князь Платон (странным голосом). Господин Рыков, может, уж не господин Рыков. Вы в детстве, вероятно, слыхали сказки о чародее, который обращал людей в волков, в медведей!.. (Встает со стула, отходит на другую сторону сцены и все время стоит, обернувшись лицом к публике. Обращаясь к шуту.) Сейчас приведут злейшего моего врага; его надобно будет наказать строго. Кадушкин. Я ему дам, подьецу, хоёшенько его, пьяво!
ЯВЛЕНИЕ IV
Вводят Рыкова, зашитого в медвежью шкуру, ноги и руки его скованы, и на лицо, тоже зашитое в медвежью шкуру, но только с прорезанными глазами и ртом, надет, как у медведя, недоуздок, и от него идет цепь. Его ввел медвежий вожак с дубиною в руке.
Князь Платон (встает и кланяясь в пояс Рыкову). Здравствуйте, молодой Михайло Иванович! Ну как вам нравится быть в моей шкуре, в которую вы прозвищем вашим одели меня; ведь нехорошо, жутко. Рыков (с скрежетом зубов). Не надругательства твои мучат меня, а то, что я не могу ничем тебе отомстить за них! Князь Платон (обращаясь к шуту). Когда молодой медвежонок сердится, что с ним делают? Кадушкин. Пайками его бьют, вото-сто. Князь Платон (Рыкову). Слышите, палками велит бить! Рыков. Подлец! Князь Платон (бешеным, но сдержанным голосом). Возвращаю тебе это имя сторицею, не мне оно принадлежит, а тебе. Я не вкрадывался в чужой дом и не соблазнял чужих жен! (Обращаясь к шуту.) От обязанности судьи мы вас избавляем; извольте явиться к нам в качестве горничной княгини, будьте одеты прилично и приведите сюда самое княгиню. Кадушкин. Сисас, васе сиясество! (Убегает.)
ЯВЛЕНИЕ V

Те же, без шута.
Князь Сергей (обращаясь к брату). Господин Рыков офицер, а люди нашего ранга в подобных случаях стреляются, а не надругаются друг над другом чрез своих лакеев. Князь Платон. Что стреляться?.. Потешиться одну минуту; а они со мной делали то, что я во всю жизнь не буду ничем радоваться.
ЯВЛЕНИЕ VI
Шут, одетый в женское платье, вводит княгиню; лицо у ней заплакано, коса распушена. Отворотившись и с омерзением она опирается на руку шута.
Князь Платон. Кресло княгине скорей!
Князь Сергей, с тоской и досадой в лице, торопливо подвигает ей кресло.
Князь Платон (княгине, показывая на Рыкова). Я хочу вам представить вашего старого знакомого, только в новой шкуре... Как он вам нравится: к лучшему или к худшему он изменился? Княгиня (кидая Рыкову нежный взгляд). Простите меня, бога ради, Дмитрий Яковлевич, что вам из-за меня делают такие оскорбления! Князь Платон. Паче всего ей жаль его!.. Вам, может, даже поцеловать его желательно... Извольте, не только разрешаю это, но даже приказываю: я хочу видеть, так ли же вы целуете молодого медведя, как целовали прежде старого!
Княгиня и Рыков отворачиваются друг от друга.
(Княгине.) Я вас подвергну пытке, если вы не поцелуете его. (Рыкову.) Я ее подвергну пытке, - целуйте ее скорей! Рыков. Чтобы спасти несчастную, я готов все сделать! (Подходит и целует княгиню.) Княгиня. Хоть бы вы перед людьми вашими постыдились срамить так меня. Если не боитесь суда человеческого, то есть суд божий! Князь Платон. И вообразите, княгиня, суд божий также существует для меня, для вас, для этого малого, для братца моего, и еще неизвестно, кто будет на нем правее. Если я всегда ненавистен вам был, зачем же вы выходили за меня замуж? Княгиня. Не тридцати лет шла за вас, - что понимала?.. А промеж тем отец хотел косу мне обрезать, в паневу одеть, если не пойду за вас... Князь Платон. Жестокий родитель!.. Я всегда разумел его канальей. Вы же обижались этим, говорили, что я из гордости не велю его пускать к себе в дом; но, положим, то родитель; зачем же вы сами, не дальше, как вчера, притворялись женой верной мне и нежной? Княгиня. Жизнь всякому дорога: покажи раз вам нелюбовь, так давно бы сидела в тюрьме, где очутилась теперь. Князь Платон. Отчего же вы, по-нынешнему, по-модному, не убежали от меня с вашим любовником? Княгиня. Убежала бы, как бы грош свой какой был. Князь Платон. Из-за грошей только не убегала?.. Не бесчестная ли вы после того женщина? На мое богатство вы хотели жить в довольстве, в почестях, носить мое княжеское имя и единовременно с тем, надругаючись и надсмехаючись над моими сединами, потешаться с вашим любовником... (Обращаясь к брату и показывая на Рыкова.) По французским законам, я мог убить его, как собаку, безнаказанно; а по аглицким, ее (показывает на жену) продать на площади; у нас только нет ничего против того; но я сам себе напишу законы! (К жене.) Изготовили ли вы письмо, которое я вам приказал? Княгиня. Написала. Кадушкин (подавая письмо князю). Вон оно-то тко-сь. Князь Платон (беря письмо и пробегая его). "Милостивый государь, князь Платон Илларионович! Уведомляю вас, что сего числа бежала я от вас с гатчинским офицером Рыковым и никогда не имею намерения прибыть к вам обратно". (Обращаясь к брату.) Вот вы укоряли меня в неблагоразумии; а посмотрите, как я осторожен: письмо это я буду показывать всем знакомым и незнакомым, буду печаловаться и жаловаться, что меня, бедного, жена бросила; а меж тем они будут сидеть тут, на веки веченские заключенные; потом я еще женюсь на другой, молодой, и над их головами буду веселиться, пиры и банкеты задавать, а они будут стенать в подземелье, - как вам нравится мой план, а?
Князь Сергей ничего не отвечает брату и еще более отворачивается от него.
Рыков. Вы выжили, генерал, из ума: неужели вы думаете спрятать нас? Что княгиня не бежала, знает про то родитель ее, а за меня заступится мой государь! Вспомните ваше звание и не бесчинствуйте! Князь Платон. Воробью с орлами не летать; прапорщику генерала не учить! (Вожаку.) Веди его на прежнее место! (Вожак ведет.) Рыков (следуя за ним). Не княжеская у тебя душа, а зверя дикого! Князь Платон (шуту). Веди и ты госпожу свою! Княгиня (вставая). Бывают злодеи, но всё не такие, как вы! Князь Платон. Я был злодеем для вас, когда не надохнул на вас, как на собственную свою душу! Кадушкин (княгине). Пойдемте-с! Княгиня (хватая себя за голову). Бедная, бедная я!..

ЯВЛЕНИЕ VII
Князь Платон и князь Сергей.
Князь Платон. Ну-с, братец любезный, теперь с вами счеты! В тот вечер, как я уехал и вы беседовали с супругою моею, я сидел рядом тут в комнате и все слышал. Князь Сергей (изменившись в лице). Что ж тут было слышать такого особенного? Князь Платон. Тут было слышать то, что вы соблазняли жену мою и за то обещали быть медиатором{263} ее с другим. Князь Сергей. Вам, вероятно, послышалось это по вашей ревности. Если я что-нибудь подобное и говорил, так это был один светский дискур{263}, который я веду со всеми женщинами и за который ни перед кем не считаю себя ответственным! Князь Платон. Как! Ты не ответствен перед мужем, думая соблазнять его жену и медиаторствовать другому, не ответствен перед братом, который открывал тебе всю душу свою? Все могли меня обмануть, но не ты, мерзавец; ибо я тебя никогда ни в чем не подозревал. Князь Сергей. Если вы вашими ругательствами и насилием коснетесь хоть волоса моего, то по моему положению в свете... Князь Платон. Не защитит тебя от меня никакое положение твое... Я бы сейчас велел тебя колесовать, если бы не щадил в тебе крови отца моего... (Берет со стола две шпаги и одну из них кидает брату.) На, защищайся, подлый трус, если в тебе хоть капля чести осталась! Князь Сергей. Волею государя моего и вашего дуэли запрещены, нам обоим угрожает за то каторга. Князь Платон. Прежде, чем ты попадешь на каторгу, я распорю тебе живот и все кишки твои вымотаю тебе на шею! (Бросается на брата со шпагою.) Князь Сергей. Я вас слабее и наверное должен быть жертвою!.. (Почти нарочно натыкается плечом на шпагу и падает.) Я ранен, я умираю! Князь Платон (людям). Вытащите его и бросьте в его экипаж; пусть едет куда хочет!
Люди поднимают князя Сергея и уносят его.
ЯВЛЕНИЕ VIII
Князь Платон (один, опуская в землю голову и руки). Будет! Комедия кончена! Маска снята; месть насыщена, но душа моя болит еще сильнее: горе им, но горе и мне!.. (Склоняет голову.)
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Темная аллея старинного барского сада. На одной стороне видна часть каменного дома, на другой забор сада, а через него в аллею прорезываются лучи низко спустившегося солнца. На самой аллее лежат бревна, приготовленные для постройки скамеек.
ЯВЛЕНИЕ I
Филька, со всклоченными волосами, в рубахе и лаптях, обчищает кусты, растущие около надземных, с железными решетками, окон дома. Митрич, в худенькой суконной куртке, со стриженой головой и бритой бородой, в дырявых чулках, в худых башмаках, стоит, опершись на метлу.
Митрич. Не хаживал он тут, паря, николи!.. Я вот уж годов двадцать при саде, не помню того; а тут вот лавочку и столик велел себе устроить... Управитель прибежал ко мне: "Подметите, говорит, и подстригите хорошенько в саду!.." Филька (сделав усилие над своим мозгом). Подметем! Нам что велят, то и делаем. Митрич (видимо, довольный этим ответом). Так! Так!.. Господа, что сами хотят делают, а нам что велят делаем... Теперь взять - мельник и мельница... Мельник пустит мельницу, и мелет она сколько только душе его угодно, без остановки; а мельница мельнику не может приказать того: запер он ее, гуляет, пьянствует, - мельница стой, молчи. То и мы: господа - мельник, а мы - мельница! Филька (совсем не поняв Митрича). У нас ныне, дядя, очень мало мельница вымалывает; все плотину прорывает! Митрич (несколько озадаченный подобным замечанием). Мельник пустой человек, так и быть тому надо!.. Обирай почище около окон!.. Филька (обирая и прикладывая ухо к стене). Никого что-то не чуть тут! Митрич. Тут не тут, а есть с пуд, как говорят про брюхатых баб. Филька (обращая глупое лицо свое к Митричу и улыбаясь по обыкновению всем ртом). Дядя!.. Тут, говорят, княгиня посажена. Митрич. Тише, молчок!.. Вытянут те язык-то!.. Подь сюда!..

Филька подходит.
(Кладя ему руку на плечо и почти шепотом.) А болтовни, братец, боже ты мой, сколько насчет этого идет.
Филька глупо усмехается.
(Продолжает тем же полушепотом.) Ехал я этта из Ерёмина, нагоняет меня наш священник. "Митрич, говорит, пересядь ко мне, поговорим!" Сел я к нему. "А что, говорит, правда ли, что у вас княгиня в тюрьму посажена?" Я говорю: "Как, говорю, ваше священство, вы, по вашему сану, такие слова говорите?.. Я, говорю, сейчас князю донесу о том!.." Батюшки мои, попик наш тут же мне прямо в телеге в ноги бух! "Митрич, говорит, сделай милость, братец, не сказывай!" Завозит меня опосле того к себе в гости, водкой, ратафием угощает, студнем накормил; попадью с мягкой постели согнал и меня на место ее положил: "На, Митрич, нежься, только не сказывай". А на другой день поехал я от него, два рубля деньгами подарил. Филька (что-то такое сообразив). Угостил он тебя! Митрич. Лихо... Это все теперь по барину нашему почет нам такой. Князь наш по государе второй человек в России; по его высокой и великой милости нам никто ничего не может сделать. Теперь рыковские сколько тоже много за барина своего зарятся на нас, - вот им всем! (Показывая кулак.) Ономнясь на торгу в Горках тоже выпито было ловко!.. Мне ведь везде угощенье. "Митрич, Митрич, пожалуйте, откушайте!" Только раскланивайся... Наперло на меня рыковских человек сорок. "Бей, говорю, только друг дружке не мешай!" И взял одного молодого парня, да как свисну его под микитки; смотрю, завертелся кубарем, упал на землю и дух из себя испустил. "Ах, думаю, беда!" Сейчас верхом на своего коня и к князю: "Так и так, мол, говорю, повинную несу!" - "Ты это, говорит, мне служил, ничего за то не будет! На записку моей руки!" Так, паря, и проехало мимо! Филька (простодушно). Умер парень-то? Митрич. Нет, черт его дери, отдышался... Побогатырствовал я, паря, тоже на своем веку - довольно!
ЯВЛЕНИЕ II
Те же и управитель и за ним идет подьячий, в засаленных брюках, в дырявых чулках, в худом камзоле и кафтане и в вытертом рыжем парике.
Подьячий (оглядываясь кругом и махая на себя худым носовым платком). Какой здесь воздух свободный и места восхитительные! Митрич (не выдержав, чтобы не поговорить). Места здесь привольные, легкие! Управитель (осматривая аллею). Всё вы пообчистили тут? Филька. Все-то-тко-с! Митрич (с гордостью). Больше сделали, чем сказано было-с! (Раскрывая тавлинку и подавая подьячему.) Смею просить об одолжении! Подьячий. Приемлю! (Нюхает табак и отщелкивает пальцами.) Сами стираете? Митрич. Сам-с! И уж без золы-с, сумления не имейте, - терпеть всегда не мог этого! Управитель (Митричу). Поди-ка, старик, съезди на Бирючую отмель. Княжна приехала, скоромного не кушает, а у нас щеки свежей рыбы нет: купи стерлядей, а паче ершей и налимов... Поваренки-подлецы довели до чего: что князь ничего теперь не кушает, так ничего при доме и держать не надо! Митрич. Теперь дело к ночи, Николай Макарыч, вся ваша воля: ехать опасно!.. На Волге баловство идет несосветимое! Подьячий. Рапорт есть от водяной коммуникации поручика, - разбои сильные происходят. Управитель (Митричу). Так что же и сидеть все так дома, не ездить никуды?.. Митрич. Да помилуйте, за что же я-то несчастнее всех?.. (Таинственным голосом). Вон Семена Гаврилыча Бахирева управитель Грузинки, барское поместье, продал, деньги-то господам повез ни много, ни мало двадцать тысяч: на Тарутинском мосту остановили, самого избили, деньги похитили, лошадь угнали, а господа думают, что он капитал этот весь у себя утаил, - наказывают его, истязуют, и погибай, выходит, человек! Управитель. Да ты, старый черт, с деньгами, что ли, поедешь?.. Много что рыбу у тебя отнимут, а тебя, если и схватят, так на другой же день отпустят назад, - ненадобен никому! Митрич (обидясь). Что ж, ведь это про кажинного человека, пожалуй, то же самое можно сказать! Управитель. Про кажинного не про кажинного, а ты, старик, рассуди то: не молокососов же мне посылать... А ты человек умный, толк в рыбе знаешь... Дворецкого теперь на поселенье услали, на кого ж мне понадеяться? Митрич (самодовольно). Толк мы в рыбе знаем почище ваших дворецких. Управитель. То-то и есть... Князь теперь узнает и дворецким, может, тебя сделает за то!.. Вон возьми Фильку с собой для безопасности и поезжайте с богом. Митрич (Фильке). Поедем, Филя!.. Жили, видно, при господах и умирать за них надо! Управитель. Не ропщи, старик, не ропщи! Митрич (укоризненным голосом). Да я и не ропщу! Докладов-то только об нас что-то мало господам бывает! Зависть все в человеках-то живет... (Уходит с Филькой.)

ЯВЛЕНИЕ III
Управитель и подьячий.
Подьячий (почти со слезами в голосе). Осмелюсь вам доложить, - все жилы живота моего подвело: алчу и жажду коликий уж день! Управитель. Погодите маненько!.. Сейчас выйдут князь сюда, - вы им доложите, а потом я вас поведу к себе: водочкой и пирожком угощу, баранинки жареной дам. Подьячий (голосом, исполненным чувства). Всепокорнейше благодарю. Очень ныне нам по округе прием скуден стал... Квас выпускают, молоко разливают по другим селениям, в кои приедем мы; мимо винокурни едем, хоть бы стаканчик где плеснули. Управитель. За что вам угощенье делать?.. Какая польза от вас? Подьячий. Как же, помилуйте, служба-с!.. Порядок содержим; князь идет, - умолкаю!
ЯВЛЕНИЕ IV
Вдали аллеи показывается князь Платон, очень печальный и похудевший; с ним идет княжна Наталья, напудренная, в мушках, в фижмах. Карлица несет за нею шлейф ее. Управитель и подьячий почтительно склоняют перед ними головы.
Княжна (приветливо кивая головой управителю). Здравствуйте, Макарыч! Управитель. Честь имею с приездом поздравить, ваше сиятельство!.. (К князю, показывая на подьячего.) Приказный от господина капитан-исправника прибыл. Князь Платон (не поднимая глаз на подьячего). Что тебе надобно? Подьячий (склоняя голову и прижимая треугольную шляпу к животу). Господин капитан-исправник просит позволения явиться перед светлые взоры вашего сиятельства, понеже дан ему указ из земского суда по челобитной портупей-прапорщика Девочкина. Князь Платон (еще более нахмуриваясь и мрачно взглядывая на подьячего). Ты сам кто такой? Подьячий (потупляя глаза). Подьячий, ваше сиятельство. Князь Платон (строго). Зачем же капитан-исправник как гончую собаку засылает тебя допреждь себя? Подьячий (вытянувшись). Их высокородие по письменной части очень слабы, мыслей своих с ясностью на перо изливать не могут, а также насчет подводки законов, и приказывают, чтобы я был при них. Князь Платон. Где же теперича сам капитан-исправник? Подьячий. В полверсте, ваше сиятельство, в Марьине, чинит извет по рапорту водяной коммуникации поручика о разбоях. Князь Платон. Пошел, скажи, что может приехать. Подьячий. Еще просит их высокородие об милостивом одолжении: супруга их на конях ихних уехала на богомолье, они поехали в округу на обывательских, и просят, нельзя ли им хоть какую ни на есть подводу пожаловать - прибыть сюда и доехать обратно до града. Князь Платон (потерев себе лоб, управителю). Вели заложить мою крашеную сибирскую кибитку, запречь тройку вяток, надеть бляшную сбрую; Петру велеть одеться в нарядную кучерскую одежду и ехать за исправником... (Показывая на подьячего.) А этому дай рубль деньгами. Отправляйтесь. Подьячий. Земно кланяюсь и благодарю, ваше сиятельство... (Раскланивается и, сопровождаемый управителем, уходит на цыпочках из сада.)
ЯВЛЕНИЕ V
Князь Платон, княжна и карлица.
Княжна (карлице). Ну, теперь можешь и ты идти отдохнуть. Карлица. Слушаю, княжна матушка!.. (Приседает госпоже и уходит.) Княжна. Я нарочно, мой друг, услала ее, чтобы еще поговорить с тобою наедине. Как я предсказывала, так и случилось: исправник едет по тому же делу. Князь Платон. Коли будет умен, так подарок сделаю; а нет, так велю нагайками прогнать. Княжна. Ах, мой друг, не советовала бы я тебе это делать; при нынешнем государе просто опасно, - такие строгости пошли, что уму невообразимо. Брат Сергей приехал ко мне совершенно растерянный: "Брат теперь, говорит, на службу не едет, меня ранил..." Князь Платон (перебивая сестру). Он меня сам ранил поопаснее; моя царапина скоро у него пройдет, а рана, что он мне нанес, у меня неизлечима. Княжна. Слышала я это, друг мой, он мне рассказывал все; но смею тебя уверить, что это был один только светский, придворный дискур... Я сама была фрейлиной при дворе покойной императрицы... Конечно, благодарю бога, что родилась от благочестивых родителей и сама всегда имела твердую мораль; но куртизанов имела сотни около себя: точно бабочки на огонь летят к тебе и как бы соловьиные голоса окружают тебя отовсюду и напевают тебе свои песенки - что ж из того? Князь Платон. То, что христианину и неразвратнику жить становится невмоготу посреди вас, развратников. Княжна. Только брат не таков, извини меня!.. И он тебя истинно любит и уважает. Наместник при мне к нему приезжал и прямо спрашивает: "Что такое у князя Платона Илларионыча происходит?" Сергей юлил, юлил пред ним, а потом тот уезжает, он мне и говорит: "Сестрица, вы видите, я не знаю, своим влиянием успею ли отстранить, что брату, может быть, угрожает!" Князь Платон. Ну, уж я лучше сам как-нибудь себя оберегу, и вообще я, как старший брат, приказываю тебе даже имени этого негодяя не произносить в моем доме. Княжна. Ты это, мой друг, говоришь теперь в твоем встревоженном состоянии, но надобно же думать, что и дальше будет... должно же тебе с этой мерзкой бабенкой и с полюбовником ее сделать что-нибудь; нельзя же в самом деле их держать, как арестантов, взаперти. Князь Платон (устремляя на сестру пристальный взгляд). А что бы я по-твоему должен был с ними сделать? Княжна. Во-первых: явись прямо к государю, проси развода, тебе сейчас же дадут его; а потом можешь жениться: не бойся своих шестидесяти лет, найдутся невесты тебе. Князь Платон. Так... Совет хорош... А понимаешь ли ты то, что эта скверная, как ты называешь, бабенка стала мне милее во сто крат, чем когда-либо была. Я думал, что злобы против нее у меня хватит на целый век, а ее едва достало на два дня. В боях при мне младенцев на штыки поднимали, женщин убивали, целые города держал я в осадном положении и морил их голодом, - душа моя жалости не знала; а ее вот посадил в склеп, и как цепная собака хожу все тут кругом; каждый кусок, который несут к ней, я все осмотрю и оглядываю, хорош ли и вкусен ли; если послышу ее стон или вздох, так легче бы мне было, если бы каленое железо вонзили мне в сердце и ворочали им там, - понимаешь ли ты это, глупая, бесчувственная баба!.. (Отворачиваясь от сестры, закрывает лицо руками и плачет.) Княжна. Мало что понимаю, но предсказывала это: ты мужчина с твердым характером, но добр как ангел. Я даже брату Сергею говорила: он ее простит и будет опять с ней жить! Князь Платон. Нет, я ее не прощу и жить с нею не буду: пока она у меня на глазах, я ее стану попрекать на каждом шагу и буду ревновать ее к каждому человеку, к каждому лакею моему. Княжна. В таком случае отпусти ее лучше от себя! Князь Платон. Чтобы она ушла к Рыкову, нет, уж мне легче ее мертвой видеть!.. (Подумав довольно продолжительное время.) Одно мне казалось лучше бы всего было: это, как у прежних царей бывало: когда господь не благословлял их счастием в браке, супруги их удалялись в монастырь и обрекали себя монашеству... пусть и она поступит в какую-нибудь женскую обитель и пострижется там. Позволение на это я ей выхлопочу... Самому мне с ней видеться и говорить об этом тяжело, да я и не могу... Поди сходи, спроси ее, согласна ли она это сделать? Княжна. Изволь, мой друг, я рада хоть чем-нибудь тебе быть полезной... Вели только проводить меня к ней кому-нибудь, я трусиха большая. Князь Платон (свистит и кричит). Кадушкин!

Кадушкин является.
Проводи сестру к княгине. Кадушкин. Пойдемте, матуска-баисня!.. (Ведет ее под руку и неторопливо уходит.)
ЯВЛЕНИЕ VI
Князь Платон (один). А может быть, Настя скажет: пусть бы он простил меня; я поценила бы то, а Рыкова и видеть не хочу; может быть, она скажет то!.. (Смеется и плачет в одно и то же время.) И я ее прощу!.. Непременно!.. Царь и владыко всех милостей для людей, дай мне сию светлую радость!
ЯВЛЕНИЕ VII
Из глубины сада подходит капитан-исправник.
Капитан-исправник. Честь имею представиться вашему сиятельству. Князь Платон. О дурак!.. (Совладев с собой и обращаясь к исправнику.) По какому делу вам надо было видеть меня? Исправник (прижимая руки по швам). Дворянин Девочкин, явясь в земский суд, заявил, аки бы дочь его, состоящая в супружестве с вами, заключена вами в тюрьму. Князь Платон. Дочь его не заключена мною в тюрьму, а сама сбежала от меня, вот ее письмо... (Подает письмо.) Исправник (не читая его, кладет в карман и опять продолжает, держа руки по швам). Господин Девочкин требует сделать обыск в усадьбе вашей. Я говорю: "Как же, говорю, мне в княжеском доме делать обыск, что вы, говорю..." Он выругался, знаете, по-своему, по-мужицки, и передавать-то даже его слова неприлично... Князь Платон (вдруг перебивая его). Скажите, вам нравится мой экипаж и лошади, на которых вы приехали сюда? Исправник. Как птица, ваше сиятельство, прилетел! Князь Платон. Ну, так садитесь опять в сей экипаж и поезжайте домой... лошади, кучер и кибитка - все ваше! Исправник. Ваше сиятельство, достоин ли я принять такие благодеяния!.. Князь Платон. Уезжайте скорее, мне некогда!.. Исправник. Еще насчет подлеца этого, Девочкина, осмеливаюсь доложить... Слухи есть, что он стакнулся с волжскими грабителями: "Я, говорит, с ними побываю в гостях у моего зятька!" Князь Платон. Может побывать у меня с кем ему угодно; у меня охотники всегда готовы. Отправляйтесь! Исправник (раскланиваясь). Я вам, ваше сиятельство, всегда ваш раб нижайший был! (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ VIII
Князь Платон (один, нервным голосом). Что это сестра так долго нейдет, - толстая, неповоротливая дура? И что-то Настя скажет ей?..
ЯВЛЕНИЕ IX
Тот же и княжна, входит вся в волнении.
Княжна. Боже, как там страшно, гадко: духота... сырость... мыши... ящерицы... я чуть не задохнулась! Князь Платон (в сторону). А Настя сидела там целые дни и ночи. (К сестре.) Что же она тебе сказала? Княжна. Ох, дай собраться только с духом... Она на все согласна и идет в монастырь и просит только за все это сейчас же освободить Рыкова, который за нее страдает. Князь Платон (отступая от сестры). Освободить Рыкова... Зачем ты мне это сказала... Она всей своей жизнию хочет освободить только Рыкова - что ты со мной сделала, безумная старуха!.. Слова твои зажгли во мне опять прежний огонь; я их опять буду пытать и мучить!.. Княжна. Что ты это?.. Не я безумная, а ты! Князь Платон. Да, я безумец, но теперь уж вам меня не унять: плети и цепи сюда!..
ЯВЛЕНИЕ X
Те же и вбегают Митрич и исправник.
Митрич. Батюшка-князь, народ какой-то с песнями, с гайканьем едут к усадьбе! Исправник. Разбойники-с это, верно! Кадушкин (вбегая с другой стороны). Язбойники, васе сиясество, едут!.. Ой, я боюсетка! Князь Платон (бьет шута по лицу). Подлый трус, побледнел, как лягушка перед морозом! Охотников сюда, убью каждого, кто хоть шаг отступит назад!.. Все за мной! (Выхватывает шпагу и проворно уходит из сада; шут убегает за ним.)

ЯВЛЕНИЕ XI
Княжна, исправник и Митрич.
Княжна (припрыгивая на одном месте). Ай, ай, разбойники! Исправник (стоя около нее и тоже подскакивая). Ничего, матушка-княжна, я сам около вас.
На заборе сада показываются несколько человек мужиков и Девочкин в отставном военном мундире нараспашку.
Девочкин. Вот они где, - все тут! Княжна (отворачиваясь от него и опуская голову почти до земли). Самый главный атаман это и есть! (Убегает.) Девочкин (соскакивая с забора и хватая исправника за шивороток). Где моя дочь? Исправник. Я по вашему делу здесь; надо быть, где-нибудь тут. (Оглядывается.) Митрич. В склепе, вот тут-с, против этих окон! Девочкин (показывая мужикам на лежащие на дорожке бревна). Выбивайте и выколачивайте бревнами эти окна!
Мужики поднимают и выколачивают ими окна.
Голос княгини. Кто это там? Девочкин. Я, моя милая! Княгиня. Батюшка? Девочкин. Мы самые-с! Митрич (показывая на другое окно). А здесь вон господин офицер посажен; вон они глядят. Девочкин. Выбивайте и это окно!
Мужики выбивают бревном и другое окно.
Рыков (выскакивая из окна). Это вы, Петр Григорьич?
ЯВЛЕНИЕ XII
Управитель (вбегает). Петр Григорьевич, мужик, что с вами приехал, ранил очень князя, бросил в него топором; а другие мужики побежали усадьбу поджигать. Рыков. Как, ранил князя и усадьбу поджигать?! Этого нельзя! (Управителю.) Пойдем со мной! (Уходит проворно за управляющим.) Княгиня. Кто это князя ранил и усадьбу поджигает? Девочкин. Ничего! Это мои молодчики! Я овины им велел зажечь. Первей всего, чтобы очистить дорогу к крепости, предместье надо выжечь... Суворовская тактика!.. Пусть несут мне ключи и знамена! Армеец сумеет проучить гвардиянца, будьте покойны!
Слышится шум, крик, и показывается пламя.
(Слегка похлопывая в ладошки.) Ого, как заиграло... Браво! Браво!
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
На другой день. Гостиная в доме князя Платона.
ЯВЛЕНИЕ I
Входят Рыков с озабоченным лицом и княгиня вся в слезах.
Княгиня. Что из-за меня мужу приключилось... Теперь глаза мне никуда показать будет нельзя. Рыков. Родителя вашего благодарите... Теперь я не знаю, что с ним делать: с этой сволочью своей полонил всех людей, кого перевязали, кого секут, порют, сам он по усадьбе разгуливает. Княгиня. Но я-то, друг мой, чем же виновата?.. За что ты на меня-то сердишься?.. (Протягивает к нему руку.) Рыков (отстраняя ее руку). Остерегитесь, люди сюда идут!
ЯВЛЕНИЕ II

Те же и дворецкий.
Княгиня (овладев собой). Ты от князя? Дворецкий. Точно так-с! Рыков. Каким же образом тебя отпустили? Дворецкий. Попервоначалу меня и Ульяшу губернатор изволил позвать к себе. "Вот, говорит, вам царская милость: государь не велел вас отправлять на поселенье. Отправляйтесь к господам вашим, кланяйтесь им и скажите, что сегодня я сам к ним в деревню приеду!" Княгиня. Ты говорил об этом князю? Дворецкий. Докладывал-с! Княгиня. Не рассердился он? Дворецкий. Лица их я не имел счастия зреть, за ширмами они изволят лежать; а по голосу не слыхать того было... Приказали только, чтобы прислуга вся была в мундирной форме и музыканты готовились.
Рыков и княгиня переглядываются между собой в удивлении.
Рыков. Это что такое еще он затевает?.. (К княгине). Сходите, узнайте. Княгиня. Но зачем же это?.. Рыков (сердито перебивая ее). Как зачем?.. Бог знает, какая баламутица происходит... Княгиня. Мне легче бы умереть, чем идти к нему - вот каково мне это. Рыков. Бабья слабость, больше ничего. Княгиня. Ну да, я знаю, что я глупая и слабая, но в такой жизни, как моя, и мужчина потеряется... (Уходит неохотно.) Рыков (про себя). Такая каша заварилась, что приведи бог и расхлебать ее!
ЯВЛЕНИЕ III
Те же и Девочкин.
Девочкин (дворецкому). Водочки, водочки, любезный, выдай. Дворецкий. Сию секунду-с! (Уходит.) Рыков (Девочкину). Долго ли вы с вашей сволочью тут останетесь? Девочкин. Да ничего, погостим еще... что же вы так мало рады дорогим гостям? Рыков. Дорогие гости! Хоть бы вы то вспомнили, что вы, дворянин, приехали к своему брату, дворянину, с мужиками и разбойниками. Девочкин. А как же мне инако было ездить к моему высокочтимому зятюшке? Он меня с самой свадьбы дочкиной... тоже я тогда понапился немного... в подворотню к себе заглянуть не пущал; дураком и пьяницей именовал меня на все четыре стороны; я еще на прошлой балтировке хотел его за шивороток сгресть, да дворянство наше заступилось за него и оттащило меня. Рыков. Благородные люди, коли кем кто обижен, не за шивороток берут друг друга, а в судах жалуются. Девочкин. Пробовал, жаловался, да что-то мало толку из того выходило, а посему сам поймал, дал в рыло раз, два, и дело с концом... Рыков. Дали в рыло? Ведь это не простой мужик, а князь... его ранить, усадьбу разорять и выжечь! Сейчас губернатор приедет сюда. Сколько за все то отвечать будете? Девочкин. Сколько? Нисколько! Я дочку освобождать приехал... Шалишь, паря!.. Сам государь прикажет мне сделать то; али теперь богатство зятя - тьфу мне оно! Он когда только еще предложение Настеньке сделал, раскошелился, жидомор этакой: "На-те, говорит, вам сто душ, собирайте, говорит, с них оброк и пользуйтесь..." - "Не надо, говорю, силой, говорю, ограблю, а даром - не надо!"
ЯВЛЕНИЕ IV
Те же и Ульяша.
Ульяша (обращаясь к Рыкову). Княгиня вас просит к себе! Рыков. Вышла она от князя? Ульяша. Вышла-с...
Оба уходят.
ЯВЛЕНИЕ V
Девочкин (один, к публике). Я как понимаю, так Рыков отличный офицер, благородный!.. Сколько тоже князь ни наругался, он сейчас в защиту ему пошел. "Мало ли, говорит, что промеж господ бывает, зачем мужиков мешать в то!.." Благородно!.. (Лукавым голосом.) Парень-то, что ранил князя, есаулом у них именуется... из-за хорошей пищи в разбойники пошел... бурлаком был и еще маленьким как-то изловчился, украл из-под рыла лошади овес, та и фыркни на него; с тех пор ненаеда напала: что ни жрет, нажраться не может и пошел на мирские хлебы... Подлец исправник говорит: "Я, говорит, Петьку Девочкина словлю, пошто он разбойникам пристанодержательствует". - "Сам, говорю, ты первый разбойник и мироед..." У меня в указе об отставке сказано: "Жить ему вольной волею, подать не платить и к службе не нудить", - и живу как хочу...

ЯВЛЕНИЕ VI
Девочкин и княжна, сопровождаемая карлицей.
Девочкин (расшаркиваясь перед ней). Фу, сватьюшка, как расфрантилась да расфуфырилась! Княжна. Что ты, совсем, что ли, уж над нами изнаругаться хочешь? Девочкин. Не изнаругаться, сватьюшка, а я тоже, худ ли, хорош ли, родитель есть! Мне больно было за мое детище... Пойду, думаю, выручу ее!.. Старый ведь рубака, сватьюшка, пехотинец, армеец, не больше-с! Позвольте вашу драгоценную ручку поцеловать. Княжна. Поди прочь от меня, недостойный человек! Не заступаться тебе надо бы за дочку-то, а хорошенько поучить ее, как надо с мужем жить. Девочкин. Я ее, сватьюшка, и учу, и браню. Бог ее теперь и наказует за непочтение к родителям... Я уж, сватьюшка, офицериком к покойной маменьке моей приехал; слепенькая уж она была, с клюкой ходила, да, что ли, как-то поутру к ручке к ней подойти и забыл... Она подкликнула меня к себе: "Подька, говорит, сюда, Петька!" и по спине-то клюкой лущила, лущила меня! А я только кланяюсь ей: "Матушка, помилуй, родимая, прости!". Княжна. И родители прежде не такие были, не были у них с утра до ночи глаза налитые вином. Девочкин. Это я, сватьюшка, не запираюсь, пью, потому мне нельзя, я ранен. Мне его высокопревосходительство господин генерал-штаб-доктор при отставке сказал: "Пейте, говорит, водку и табак курите! Табак, говорит, будет у вас мокроту вытягивать, а водка силу давать". Княжна. Даст она тебе силы, околеешь где-нибудь под забором. Девочкин. Никогда! Потому - водка мне не вредна; я все на воздухе и в моционе. Княжна. Ну, прах тебя возьми, делай, что хочешь! Убирайся только отсюда поскорее... (К карлице.) Сведи меня к брату. Заботит он меня очень, что с ним деется...
Карлица под руку уводит госпожу.
ЯВЛЕНИЕ VII
Девочкин (один, смотря вслед княжне). Старуха-то сдобная, как бы взять ее за шивороток да тряхнуть хорошенько, - боже мой, сколько бы денег из нее посыпалось... Да-с, да!
ЯВЛЕНИЕ VIII
Тот же и дворецкий входит с водкой.
Дворецкий. Мужик, что с вами приехал, спрашивает вас-с. Девочкин (немного сконфузившись). Ничего, подождет еще! (Наливает и выпивает залпом рюмку.) Первая, говорят, колом!.. (Сейчас же наливает и выпивает другую рюмку.) Вторая соколом! (Наливает третью и четвертую и мгновенно выпивает их.) Третья и четвертая маленькими пташками! (Дворецкому.) Позови мужика. Дворецкий. Слушаюсь! (Уходит.) Девочкин (один, к публике). Есаула нашего буду иметь честь представить вам.
ЯВЛЕНИЕ IX
Тот же и Сарапка, горбатый, кривобокий, в поддевке короткой, в смазных сапогах и с кистенем за поясом.
Сарапка. Что ж, Петр Григорьич, долго ли ж нам дожидаться тут? Девочкин. Погоди, братец!.. Человек помирает, что мне тут делать. Сарапка. Коли годить-то, помилуйте? Мы не то, что народ вольный, - может уходить за всякий час без страха. Вы сами говорили: как дочку ослободим вашу, вы сейчас сто рублей выдадите. Девочкин. И выдадут. Сарапка. Ну и выдайте коли!.. Атаман с меня спросит. Робята у меня уж голдят: "Либо, говорят, утекаем, либо на деревню пойдем!.." Исправник тоже скрылся, того и чай, с командой наедет. Девочкин. А зачем ты, скотина, князя ранил? Не будь того, он сдался бы на капитуляцию, все бы тогда было: деньги, вино и пиво. Сарапка. Кто его ранил-то; сам лез, я только отмахнулся топором, так ему голову-то и подставлять? Дворяне еще, право! Девочкин. Ты не груби, пока цел! Зуба ни одного не оставлю. (Поднимает руку.). Сарапка. Свои наперед береги. (Прислушиваясь и задрожав всем телом.) Чу, это гарнизонный барабан... Влопался, право, я в это дело... Убегать надо! (Вскакивает на окно, выбивает раму, свистит и соскакивает, ему отвечает несколько свистов.) Девочкин. И мне, черти, с ними надо убираться! (Выпивает торопливо еще рюмку водки, вскакивает тоже на окно, свистит и соскакивает.)

ЯВЛЕНИЕ X
Сцена несколько времени остается пустою, слышны крики и выстрелы. Вбегает княжна, за ней карлица.
Княжна. Господи, опять уж там сраженья и драка. (Падает в кресло.) Карлица. Сраженье, матушка, настоящее сраженье! (Подбегает к окну и начинает в него смотреть; раздается выстрел.) Княжна (вздрагивая всем телом). Царица небесная, приими последний мой конец!.. Не покарай меня в моих грехах: аще злобствовала, ехидствовала, коварствовала. Карлица (смотря в окно). Матушка, Митрий-то Яковлич Рыков ловит того мужика, что ранил князя; на-ка, матушка, как тот кистенем-то отмахнулся, ажно шпажку у Митрия Яковлевича переломил! Княжна. Архангел Михаил, вручи ему меч всеразящий! Кроткий Давид победил Голиафа. Царица небесная, покрой его кровом твоим! Карлица. Словил, матушка, он мужика-то!.. Охотники наши ему уж руки и ноги перевязали! И, матушка, от ворот-то пыль какая идет!.. (Слышится звук труб и бой барабанов.) Княжна. В трубу уж затрубили, - последние дни и часы приближаются.
ЯВЛЕНИЕ XI
Те же и вбегает Кадушкин с радостным лицом; волосы у него все опалены; один глаз совсем вышибен.
Кадушкин. Матуска-княгинюска, губейнатой с сойдатами и двоянство едут. Княжна. Откуда мне сие? Прииди помощь господа моего!.. (К шуту.) А ты жив еще, бедняжка? Кадушкин. Они меня, матюска, заззеными вениками паии; тоскует так все тепей... Побегу посьмотьеть, как их, дьявоёв, коётить станут... (Убегает.) Карлица (продолжая смотреть в окно). Как, матушка, разбойники-то побежали, словно саранча посыпала.
ЯВЛЕНИЕ XII
Те же и Рыков, весь запыленный, тревожно входит.
Рыков. Все ли здесь благополучно? Княжна. Все, мой друг, все! Рыков. Где же княгиня? Княжна. Там, у князя... Он услыхал шум и очень встревожился. Рыков. Губернатор сам прибыл с командой и сейчас идет сюда. Княжна. Хорошо, я сейчас вышлю княгиню. Спаситель ты наш, истинный спаситель, так я тебя и понимаю! (Уходит, сопровождаемая карлицей.) Рыков (почтительно отворяя дверь). Хозяева просят, ваше превосходительство, пожаловать сюда.
ЯВЛЕНИЕ XIII
Губернатор входит. За ним идет несколько человек дворян, капитан-исправник, земский заседатель и заседатель от дворянства.
Губернатор (кивая с важностью Рыкову). Я слышал, князь ранен? Рыков. Очень сильно-с!.. Причащался уж и исповедывался; не полагаем, чтоб и жив остался. Губернатор (грустным голосом). Грустные и печальные времена! Капитан-исправник (выдвигаясь несколько вперед и дрожащим голосом). Это, ваше превосходительство, Девочкин навел весь этот народ; мне никакого сладу с ним нет в уезде; он всем ворам и разбойникам пристанодержательствует, пищу и вино им доставляет. Губернатор. Арестуйте поэтому его! Капитан-исправник (испуганным голосом). Он, ваше превосходительство, опять удрал с разбойниками; те даже не пускали его, насильно к ним в телегу вскочил: погодите, говорит, еще увидимся! Губернатор. Поэтому погоню за ним пошлите! Рыков. Господин Девочкин, ваше превосходительство, приехал с этим народом за дочку заступаться, чтобы тоже кто-нибудь подсобил ему: у князя дворня большая. Дворянин средних лет (таинственным голосом). У нас, ваше превосходительство, эти богачи вот где сидят. (Показывает на шивороток.) Он покормит тебя раза два в год обедцем, а потом и делает с тобой, что хочет: и поля у тебя мнет, и самого, коли попадешься, собаками затравит! Другой молодой дворянин. Девочкин не таючись ехал с шайкой своей... Селенья через три на большой дороге проехал... сзади две пушки везут, а сам впереди верхом ехал!.. Всем рассказывал: "Князя Платона, говорит, полонить еду". Третий старый дворянин (сам уже не знает, зачем объяснил). С нас, бедных дворян, что спрашивать: разбойники приедут к тебе на дом, за неволю к ним с хлебом, с солью выйдешь. Губернатор (окончательно грустным голосом). Печальные времена!

ЯВЛЕНИЕ XIV
Те же и карлица, и за нею выступает княжна.
Карлица. Княжна Наталья Илларионовна желает видеть государя-губернатора. Губернатор (склонив голову). Всегда готов быть ее покорным слугою.
Княжна входит и приседает; все подходят к ней к руке.
Княжна (раскланиваясь всем общим поклоном). Ох, с горя и печали и на приветствия ваши не умею как ответить... Братец сейчас идет сюда! Губернатор. Лучше поэтому ему? Княжна. Какое, чуть жив! Кажется, и в рассудке уж тронулся!
Одна из боковых дверей отворяется и показывается князь Платон, худой, в бархатном халате. С одной стороны ведут его лакей и княгиня Настасья Петровна, а с другой шут.
ЯВЛЕНИЕ XV
Князь Платон (губернатору). Извините, ваше превосходительство, что я выхожу к вам в таком наряде.
Губернатор придвигает ему кресло. Князь Платон опускается в него, но княгиню не отпускает от себя. Той подвигают тоже кресло. Она садятся около мужа. Все прочие окружают их.
Князь Платон (снова обращаясь к губернатору, слабым и протяжным голосом). Ваше превосходительство, вероятно, приехали усмирять меня; но я уже сам усмирил себя. Губернатор. Мы приехали к вам в гости и привезли вам здоровья. Князь Платон. Благодарю!.. (Опускает на несколько мгновений голову, потом поднимает ее.) Я думал, что умереть мне так же легко будет, как кинуть в огонь старое платье; но нет, животолюбив, видно, человек, и геенна адская страшнее ему всех мук земных! (Крестится и потом, обращаясь к губернатору, говорит.) Мужика, ваше превосходительство, что меня ранил, не наказывайте... я сам искал смерти. Губернатор. Будет исполнено ваше желание. Князь Платон (после нескольких секунд молчания как бы ищет кого мутными глазами и, наконец, останавливает их на Рыкове). Господин Рыков! Вы поступили со мной, как великодушный враг. Я крови и смерти вашей искал, а вы хотели спасти мне жизнь... (Опускает голову; потом через несколько мгновений поднимает глаза на княгиню.) С вами нас, княгиня, будет бог судить, кто из нас виноватее; но вы... после претерпенного от меня... оплакивали мои раны, а потому... (Слабо хлопает в ладоши.) Дворецкого мне! Кадушкин. Двоесский! Князь Платон. Сервирован ли там стол и готовы ли музыканты? Дворецкий. Все готово-с! Князь Платон. Вели играть веселый туш!
Дворецкий уходит.
Князь Платон. Вас, ваше превосходительство, и вас, господа дворяне, призываю я в свидетели, что, оставляя жену нашу, Настасью Петровну, наследницей всего нашего... состояния, желаю я сам отпраздновать сговор ее за господина Рыкова. (С горькой усмешкой.) Стол готов, музыка играет, пожалуйте кушать! (Склоняет совсем низко голову. Слышится музыка.) Княгиня (плача). Простите меня, князь, не наказывайте так! (Берет у него руку и целует ее.) Князь Платон (горько усмехаясь). Я думал сим сделать вам приятное! Княжна (княгине). Не противоречьте уж ему! Губернатор. Совершенно не нужно противоречить. Больной - что малый ребенок. Князь Платон (крестится и почти уже в бреду). Ваше превосходительство, соблюдите этикет... ведите сестру мою под руку... а господин Рыков мою жену и свою невесту... (Умолкает.)
Все остаются в немом недоумении. Музыка продолжает играть.
Кадушкин (взглянув князю в глаза, вскрикивает). Умей! Княгиня (становясь на колени пред князем). Благодетель вы мой!

Занавес падает.
ПРИМЕЧАНИЯ
САМОУПРАВЦЫ
Впервые трагедия напечатана в журнале "Всемирный труд", 1867, No 2 (февраль). Написана она была летом и осенью 1865 года и закончена 31 октября. 11 ноября 1865 года Писемский начал хлопоты о поставке трагедии на сцене, в связи с чем временно дал ей название "Екатерининские орлы". Острый социальный конфликт трагедии внушал цензурным органам страх, вследствие чего разрешение было получено лишь к началу 1866 года, и то с исключением наиболее нецензурных мест. Дошедшая до нас рукопись "Екатерининских орлов" дает нам представление об одной из первоначальных редакций пьесы. Приводим некоторые места из нее.
Действие IV, явление I, после пятой реплики.
Митрич (несколько озадаченный подобным замечанием). Мельник пустой человек, так и быть тому надо... (Возвращаясь снова к прежнему разговору.) Теперь государи, братец, тоже баринов от мужиков очень отличают: государыня-императрица скольким господам вотчины надавала, а мужику, небось, ни одному, потому самому не стоит... Вот теперь тебя сделай барином, сумеешь ты быть? Филька (засмеявшись). Нет, дядя, не сумею. Митрич. То-то и есть. На все тоже надо, чтобы родился человек. Обирай почище около окон...
Действие V, явление IX.
Тот же и Рыбак с подвязанной черной бородой, одетый в обыкновенную крестьянскую чуйку и подпоясанный ремнем, на котором висят коновальские принадлежности.
Рыбак (оглядев комнату внимательно). Что же, Петр Григорьич, долго ли нам дожидаться тут? Девочкин. Да ты погоди, братец! Человек помирает, что мне тут делать? Рыбак. Как нам годить тут, помилуйте? Мы не то, что народ вольный, может ходить везде открыто без страху! Вы сами сказали, что как дочку освободим, вы сто рублей нам дадите. Девочкин. Ну и будет все это. Рыбак. Будет, пожалуй, другое!.. Мне своих парней и не унять. Они на селенье хотят идти. Я волен над ними только днем, а как солнце сядет, они, пожалуй, и меня самого свяжут. Исправник тоже теперь скрылся: того и гляди с командой подойдет! Девочкин. А зачем вы князя ранили так?.. Будь он здоров, сдался бы на капитуляцию, все бы тогда было: и деньги, и пиво, и вино! Рыбак. Было бы уж!.. Пустые одни слова только говорите... Еще дворянин! Девочкин. Ну, коли так, так убирайся к черту, ничего у меня нет про вас! Сейчас вот губернатор приедет сюда, всех вас выдам ему! Рыбак. От вас только и чай этого!.. Не сегодня шаромыжничаете... Впутался я только в это глупое дело, право! Девочкин. Ты не груби мне!
Явление X
Те же и вбегает Рыков с двумя охотниками.
Рыков (показывая на Рыбака). Каналья, куда забрался! Берите, вяжите его! Девочкин. Так и надо!.. Он беглый с Колыванских заводов, там уж два раза кнутом его дули!
Охотники кидаются на Рыбака.
Рыбак. Ну да, так вот сейчас и дамся вам! (Выхватывает из-за пазухи кистень, отмахивается им, потом бросается к окну, свистит и выскакивает; ему отвечают несколько свистков.) Рыков (выскакивая вслед за ним с охотниками). Врешь, не уйдешь! Девочкин (тоже выскакивая за ними). Не уйдешь, бестия, словим!
Сцена остается некоторое время пустою. Слышны крики и выстрелы.

В XIII явлении "дворянин средних лет" говорит губернатору: "Нам, ваше превосходительство, от этих богачей и знатных жутко тоже приходится".
Одновременно с возбуждением ходатайства о допуске пьесы на сцену Писемский представил ее на соискание Уваровской премии. В конкурсе, кроме Писемского, приняли участие А.Н.Островский ("Воевода, или Сон на Волге"), А.К.Толстой ("Смерть Иоанна Грозного"), Д.В.Аверкиев, А.А.Потехин и другие драматурги. Ни одному из них премия присуждена не была. Рецензент трагедии Писемского академик А.В.Никитенко в своем отзыве обвинял автора в протоколизме: "Пьеса "Самоуправцы" возбуждает вдвойне тяжелое впечатление. Читатель или зритель, принужденный понести на своем сердце бремя всех этих безобразных фактов, не вознаграждается никакою мыслию, которая бы оправдывала, оразумливала, если можно так выразиться, очеловечивала их"*. Однако в своем отзыве Никитенко открывает причину своего отрицательного отношения к трагедии Писемского: ему не нравится вся реалистическая литература шестидесятых годов. ______________ * А.В.Никитенко. Три литературно-критических очерка. СПб, 1866, стр. 13.
В основу своей трагедии Писемский положил подлинные события, происходившие в середине девяностых годов XVIII века в костромском поместье Н.Ф.Катенина - Занино. По данным В.В.Касторского, "в подвалах своего дома он пытал и истязал крестьян"*. ______________ * В.В.Касторский. Писатели костромичи. Кострома, 1958, стр. 57. См. также "Русская старина", 1912, т. 152.
"Самоуправцы" впервые были поставлены в Московском Малом театре 17 января 1866 года. Под свежим впечатлением от первых спектаклей Писемский писал П.В.Анненкову: "Письмо ваше я получил как раз вскоре после представления на сцене моей пьесы, которая имела громадный успех, так что теперь третье представление и уже билетов за день нет"*. Не меньший успех имела трагедия и на петербургской сцене. Это обстоятельство вынуждены были признать даже недоброжелательно отнесшиеся к "Самоуправцам" рецензенты. В дальнейшем широкую известность приобрела постановка "Самоуправцев" в Московском художественно-общедоступном театре (ныне МХАТ) в 1898 году при участии К.С.Станиславского (Платон), А.Р.Артема (Девочкин), И.М.Москвина (подьячий) и В.В.Лужского (Сергей Имшин). ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 197.
Текст трагедии печатается по изданию 1874 года с исправлениями по автографу и предшествующим изданиям.
Стр. 263. Медиатор - посредник (франц.). Дискур - разговор (франц.).
А.А.Рошаль
Алексей Феофилактович Писемский
Просвещенное время
Драма в четырех действиях
--------------------------------------------------------------------- Книга: А.Ф.Писемский. Собр. соч. в 9 томах. Том 9 Издательство "Правда" биб-ка "Огонек", Москва, 1959 OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 19 июля 2002 года ---------------------------------------------------------------------
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Ираклий Семеныч Дарьялов, отставной корнет, по прежнему своему занятию шулер, а ныне директор компании "по выщипке руна из овец". Софья Михайловна, жена его. Аполлон Алексеевич Аматуров, богатый помещик, лошадиный охотник и господин, вообще живущий в свое удовольствие; не молодой уже, но очень еще красивый и молодцеватый собою. Аника Матвеич Блинков, молодой купчик и тоже очень богатый. Эмилий Федорович Гайер, другой директор компании "по выщипке руна из овец". Петр Петрович Прихвоснев, агент по всевозможным делам и содержатель увеселительного сада, называемого "Русская забава". Секретарь компании. Надя, горничная Софьи Михайловны. Хожалый. Акционеры компании "по выщипке руна из овец". Абдул-Ага, татарин и зажиточный владелец мыльного завода. Агей-Оглы-Эфенди, мулла киргизский. Гаспар Гаспарович Безхов-Муритский, старый ростовщик из армян, подслеповатый и с трясущейся головой. Один молодой армянин. Другой молодой армянин. Г-жа Трухина. Препиратов, поверенный ее. Три чиновника. Шесть человек артельщиков. Дьячок. Кучер. Лакеи.

ДЕЙСТВИЕ I
Женский будуар, с коврами, с мягкой ситцевою мебелью и со множеством модных безделушек.
ЯВЛЕНИЕ I
Софья Михайловна сидит на одном кресле около стола, а Аматуров - на другом, невдалеке от нее.
Софья Михайловна (смотря со страстью на Аматурова). Ты очень меня любишь? Аматуров (потупляя несколько свои красивые глаза). Очень! Софья Михайловна. Но за что? Аматуров (пожимая плечами). Во-первых, за то" что хороша собой!.. Софья Михайловна (слегка вспыхивая). Ну да, я знаю: ты мне это уже говорил; но это, собственно, чувственная привязанность... А за что же еще ты меня любишь? Аматуров (как бы несколько затрудняясь). За то, что ты умна. Софья Михайловна (довольным голосом). Нет, ты не шутишь?.. Я в самом деле кажусь тебе умна? Аматуров. Нисколько не шучу! Софья Михайловна. Ну, а еще за что любишь?.. Скажи мне, милый мой, мне так отрадно это слышать! Аматуров (опять пожимая плечами). Еще за то, пожалуй, что ты сама меня любишь. Софья Михайловна. Ах, я тебя ужасно люблю!.. Но вот еще в чем ты признайся мне: других женщин, прежде меня, ты, конечно, любил?.. Без сомнения? Аматуров (усмехаясь). Был грех! Софья Михайловна (быстро подхватывая). Разумеется! Но которую же из них ты больше любил? Аматуров. Полагаю, что к тебе у меня самое серьезное и большое чувство. Софья Михайловна. Поклянись, что это ты говоришь правду! Аматуров. Клянусь, или, по крайней мере, в настоящую минуту мне это так представляется. Софья Михайловна (с досадой). О настоящей минуте и не говори, а скажи, что ты всю жизнь будешь это чувствовать! Аматуров. Полагаю даже, что всю жизнь. Софья Михайловна. И какую бы, значит, большую жертву или испытание и самоотвержение тебе ни пришлось перенести за меня, ты перенесешь и не разлюбишь меня? Аматуров. Зачем же разлюблять? Софья Михайловна. И теперь вот, когда мы так сидим здесь, тебе хорошо со мной? Аматуров. Еще бы! Софья Михайловна. А как мне-то хорошо! Я бы всю жизнь так сидела и глядела на тебя! (Вдруг берет Аматурова за руку и начинает целовать.) Аматуров (несколько смущенный этим). Ну, полноте! (Сам начинает целовать руку Софьи Михайловны.) Но ты скажи, собственно, за что меня любишь? Софья Михайловна (стремительно). Я?.. Тебя?.. За все! За твой ум! За сердце твое, доброе ко мне! За твое лицо! За чудные глаза твои! Ты бог какой-то для меня! Идол!.. И меня теперь пугает одно, что неужели это когда-нибудь изменится и мы должны будем расстаться!.. У меня при одной мысли об этом холод пробегает по всей. Аматуров (несколько встревоженным тоном). Зачем же и с какой стати нам расставаться? Софья Михайловна (почти гневно). Мало ли что может произойти! Разумеется, если б я была свободная женщина, тогда другое дело, но я замужем... Аматуров (по-прежнему с некоторым беспокойством). А разве муж думает уехать или переехать куда-нибудь? Софья Михайловна. Не знаю! Кто ж его ведает, что он думает! Ему, конечно, не должны нравиться наши отношения... (Торопливым голосом.) Однако я слышу его шаги! Поотодвинься от меня подальше!
Аматуров отодвигается от стола, а Софья облокачивается на спинку своего кресла.
ЯВЛЕНИЕ II
Входит Дарьялов с сердитым и недовольным лицом.
Дарьялов (грубо жене). Что ж ты, готова? (Кивая небрежно и почти с презрением Аматурову головой.) Здравствуйте!

Аматуров, в свою очередь, тоже ему довольно сухо кланяется.
Софья Михайловна. Я вовсе и не думала быть готовой. Дарьялов (покраснев от злости). Значит, ты не поедешь? Софья Михайловна. Я еще давеча тебе сказала, что не поеду. Дарьялов. Почему ж ты не поедешь? Софья Михайловна. Потому что я совершенно не нужна тут. Дарьялов. Нет, нужна! Софья Михайловна. Зачем? Дарьялов. Затем, что это дело серьезное, вековое. Мне, может быть, нужно будет посоветоваться с тобой. Софья Михайловна. Я тебе ничего не могу посоветовать, потому что ничего не понимаю. Дарьялов. Положим, что не понимаешь; но если я хочу этого? Софья Михайловна (с усмешкою). Странное желание! Дарьялов. Вовсе не странное! Я объяснил тебе, почему я желаю; объясни и ты, почему ты не хочешь ехать! Софья Михайловна. Так... просто не хочу... Дарьялов. Но совершенно беспричинных желаний быть не может! Софья Михайловна. Отчего ж не может? Может. Дарьялов (передразнивая жену). "Может"! Бычок по обыкновению нашел... Все равно что стриженый, а не бритый. Софья Михайловна (насильственно усмехаясь). Ну, да, конечно! Все равно что стриженый, а не бритый. Дарьялов. Значит, ты дура, и больше ничего! Софья Михайловна (вспыхнув вся в лице, но по-прежнему насильственно усмехаясь). Если так по-твоему, считай как хочешь. Дарьялов (окончательно выходя из себя). Наконец, ты не имеешь права поступать таким образом! Я это дело затеваю для выгоды, для семейного благосостояния, в котором и ты, я думаю, будешь участвовать! А человек, получая какие бы то ни было для себя выгоды, должен же для этого потрудиться; иначе это будет подло с его стороны! Софья Михайловна (тем же насмешливым тоном). Каким же особенным благосостоянием я пользуюсь? Дарьялов. А таким, что ты пьешь, ешь вкусно, сидишь в теплой, красивой комнате! Стоит это чего-нибудь? Софья Михайловна (потупляя глаза). Куском хлеба уж ты даже укоряешь меня? Дарьялов. Я не укоряю тебя, а говорю только, что наши труды должны быть общие. Аматуров (слушавший всю эту сцену с понуренной головой, поднимая, наконец, лицо и обращаясь к Софье Михайловне). Но куда это вам так не хочется съездить? Софья Михайловна. Он едет дом покупать и смотреть, - поезжай и я с ним... Дарьялов. Да, поезжай, потому что, не говоря уж о том, что покупка эта не шуточная - в пятьдесят, в шестьдесят тысяч, - но в этом же доме будет и квартира наша. Должна ты, я думаю, видеть ее расположение. Ты же с разными тряпками переедешь в нее, и, может быть, негде будет поставить их. Аматуров (Софье Михайловне). Конечно, вам нужно посмотреть вашу будущую квартиру! Софья Михайловна. Какая же польза будет, что я ее посмотрю? Положим, что она мне понравится, но он (показывая головой на мужа), как только купит дом, так все переделает и переменит по-своему. Дарьялов. Непременно переменю, но что ж из того? Софья Михайловна. А то, что зачем же я буду теперь смотреть на эту квартиру? Тогда и посмотрю... Дарьялов. А два раза невозможно посмотреть? Ослепнешь ты от этого? Умрешь?.. Софья Михайловна. Очень возможно, что и умру. Я без того себя дурно сегодня чувствую, а выеду, еще более простужусь. Дарьялов. Ничего ты не чувствуешь дурно, не ври, пожалуйста! Я сказал уж тебе, что ты дура, и мог бы еще прибавить эпитет! Я очень хорошо понимаю, почему ты не едешь! (Сердито надевая шляпу, уходит.)
ЯВЛЕНИЕ III
Софья Михайловна и Аматуров.
Софья Михайловна. Вот так каждый день почти такие сцены: никакого терпения не хватает. (Начинает плакать.) Аматуров (пододвигаясь к ней и беря ее за руку). Ангел мой, не плачь! Умоляю тебя! И отчего, в самом деле, ты не хотела съездить и потешить его? Черт бы с ним! Софья Михайловна (с горестью и досадой в голосе). Не хотела, потому что я желала с тобой остаться, а с его стороны это один только фарс и глупая выходка! Я еще поутру ему говорила, что я не поеду, и он ничего, а тут каким тигром рассвирепелым влетел... Аматуров. Но какая же причина тому, как ты думаешь?

Софья Михайловна молчит.
Аматуров. Уж не то ли, что я приехал, его рассердило? Софья Михайловна (не вдруг). Я думаю, что это! Что ж другое может быть? Невежа этакий, забыл всякое приличие: вошел... не поздоровался... не поклонился тебе путем. Аматуров (грустно усмехаясь). Ревнует, видно! Софья Михайловна. Вероятно! Аматуров. Что ж, он выражал это каким-нибудь образом? Софья Михайловна. Сколько раз, по крайней мере, все без посторонних, а тут и при тебе даже не выдержал. Ты заметил его последнюю милую фразу? Аматуров. Заметил! Но отчего ты никогда не говорила мне об его ревности? Софья Михайловна. Зачем же тебя было тревожить? Это мое дело, я и должна все переносить на себе. Аматуров. Как же, он так прямо и называл, что вот ты любишь Аматурова? Софья Михайловна. Почти! Аматуров. Но в каких именно выражениях, я желал бы знать! Софья Михайловна. Да разные там! Мало ли человек под влиянием злости что может наговорить: что вот он мыкается и работает с утра до ночи, а что у меня только гости и, между прочим, вот ты сидишь целые дни... Аматуров. Что ж ты ему на это сказала? Софья Михайловна (с мрачным выражением в лице). Я ему на это говорю: "Отчего ж у тебя могут бывать гости, а у меня нет? Обедал же у нас прежде Гайер беспрестанно, а теперь Матлетов и Дементьев каждый вечер являются". - "То, говорит, большая разница: с этими людьми у меня дела общие, а с Аматуровым какие у меня дела?" - "А Аматурову, говорю, со мной весело". Это его ужасно обозлило! Аматуров. С какой же целью ты его еще больше злишь? Софья Михайловна. Я нарочно это! Что ж, мне так все от него и переносить, как бы он ни поступал против меня и что бы он ни сказал мне! Но что хуже всего в нем: сколько бы он ни сердился, он никогда не выскажет того, что думает и чувствует, и у него всегда под этим таится совсем другое!.. Я-то его уж очень хорошо знаю, и мне иногда страшно подумать, что это за человек... Аматуров (пожимая плечами). Но согласись, что такая жизнь невозможна и нельзя ж тебе постоянно оставаться в подобном положении. Софья Михайловна. Конечно, тяжело, тем больше, что я... (Грустно усмехаясь.) Я даже опасаюсь, чтобы он чего-нибудь еще хуже не предпринял против меня. Аматуров (с беспокойством). Что ж он может еще хуже предпринять?
Софья Михайловна на это молчит.
Аматуров (продолжает). Если действительно, как ты говоришь, его в настоящую минуту больше всего возмущает то, что я езжу к вам, изволь: я буду бывать реже, и мы станем видаться в других местах. Софья Михайловна (с некоторым удивлением). В каких других местах? Аматуров. Очень просто: езди чаще к нам в дом. Софья Михайловна. Что же за радость - ездить к вам в дом! Ты живешь с сестрами, с братьями! Взглянуть на тебя лишний раз не будешь сметь! Это пытка обыкновенно какая-то для меня, когда я бываю у вас; кроме того, муж будет знать, где я часто бываю, и это ему еще неприятнее будет, чем то, что ты у нас бываешь... Аматуров (пожимая плечами). Надобно же, однако, что-нибудь попридумать? Софья Михайловна (грустным голосом). Что ж попридумать? (Берет себя за голову и на несколько мгновений задумывается.) Несчастная и несчастная я женщина, вот что! Одно, что (при этом все лицо ее вспыхивает) тогда мне в голову пришло, когда он мне сказал, что Матлетов и Дементьев ничего что у нас бывают, потому что у него дела с ними, я тут же и подумала, что если бы ты вошел с ним в дело. Аматуров (несколько удивленный). Я? Софья Михайловна (как-то мрачно). Да! Аматуров (по-прежнему с удивлением). Но неужели бы это могло обмануть и успокоить его? Софья Михайловна (не совсем уверенно). Полагаю, что могло бы. Аматуров. На каком же основании? Софья Михайловна (с несколько забегавшими глазами). Оснований много! Аматуров. А именно? Софья Михайловна (видимо придумывая). Именно... что Дарьялов сам про себя говорит, что у него нет ни друзей, ни приятелей, а есть одни только нужные люди. Ты тогда будешь нужный ему человек, а это положит большую узду на него!
Аматуров при этом усмехается.

Софья Михайловна. Потом ревности настоящей, то есть ревности по любви, в нем ко мне нет, потому что он давно уже любит других женщин. Аматуров. Но, может быть, это не мешает ему продолжать любить тебя! Софья Михайловна (вспыхнув). С какой же стати? Чем же ты меня после того считаешь? Я вовсе не из таких женщин, чтобы меня совсем уж можно держать в рабском подчинении. Если бы мы с мужем любили друг друга, тогда, вероятно, я тебя бы не полюбила, но если бы это случилось и муж мой все-таки продолжал любить меня, я бы ему во всем призналась, хоть бы он даже убил меня за то! Дарьялов же чисто ревнует меня из самолюбия... Боится, чтобы в обществе ему не посмеялись, что ты у нас беспрестанно бываешь; а когда ты будешь иметь дела с ним, тогда никто, конечно, не посмеет ему и сказать того, потому что он оборвет всякого и ответит, что мало ли кто у него часто бывает по делам. Аматуров (внимательно выслушавший весь этот монолог и с прежней усмешкой). Все это, может быть, весьма справедливо, но я тут бы несколько вопросов желал сделать. Софья Михайловна. Пожалуйста! Аматуров (довольно протяжно). Во-первых, какую же сумму денег я должен затратить в его дела? Софья Михайловна. Ах, боже мой, какую хочешь! Вы, мужчины, лучше это должны знать. Аматуров (тем же протяжным тоном). Тысяч тридцать довольно? Софья Михайловна. Да! Полагаю, что довольно! Аматуров (подумав немного и усмехаясь). Супруг ваш, скрывать этого нечего, великий аферист и плут. Что, если он надует и обманет как-нибудь меня? Софья Михайловна (покраснев). Нет, не думаю... Ты, впрочем, сделай с ним на бумагах. Аматуров. Бумаги с этими господами ничего не значат...
ЯВЛЕНИЕ IV
Те же и лакей.
Лакей. Барин приехали и спрашивают, скоро ли будет готов обед. Софья Михайловна (Аматурову). Начинает уж придираться. (Лакею.) Ты же ведь накрываешь! Скажи, что скоро. Аматуров (вставая и берясь за шляпу). Мне, полагаю, лучше теперь уехать, а завтра, что ли, заехать переговорить с Ираклием Семеновичем об деньгах? Софья Михайловна (нерешительно). Нет, зачем же завтра?.. Мне очень не хочется отпустить тебя! Если бы тебе сейчас идти переговорить с ним? Непредуведомленный, он, пожалуй, дерзость тебе какую-нибудь скажет. Погоди! Постой! (Встает.) Я пойду подготовлю его немного и позову его к тебе! Аматуров. Отлично, это бесподобно!
Софья Михайловна уходит.
ЯВЛЕНИЕ V
Аматуров (обращаясь к публике и показывая головой на ушедшую Софью Михайловну). Прелестная женщина! Она вся огонь и нервы! Мечтательница, каких мир не производил... Воображает, например, что между мужчиной и женщиной может существовать вечная любовь. Разве между обезьянами где-нибудь на необитаемом острову она еще осталась, а между людьми что-то не видать ее. Но попробуй Софье Михайловне растолковать эту простую истину! Скорей с ума сойдет, чем поверит: расплачется, разрыдается, отнесет непременно это к личности, скажет: "Это вы меня разлюбили, вы такой ветреник", - тогда как все мужчины таковы, да и женщины тоже; она сама же, вероятно, года через два разлюбит меня! (Пройдясь по сцене.) Неприятно тут еще то, что беспрестанно приходится встречаться с ее мужем. Это скотина какая-то: на каждом шагу, явно, что с умыслом, делает мне грубости и дерзости, а теперь еще денег ему давай, которые, разумеется, ухнут у него, и мне уж никакими баграми не выцарапать их из дел его! Глупо я немножко сделал, что сказал тридцать тысяч, - слишком много!.. Сказал бы, десять, может быть, и тем бы удовольствовались.
ЯВЛЕНИЕ VI
Входит Дарьялов. Лицо его не так уже мрачно и гневно.
Дарьялов. Еще раз здравствуйте! (Протягивает Аматурову руку, которую тот, в свою очередь, пожимает.) Я давеча, рассердившись на жену, и не простился с вами! Садитесь, пожалуйста!

Оба садятся.
Жена мне сейчас сказала, что вы ездили к нам и теперь даже приехали по одному делу вашему? Аматуров. Да, по делу... Дарьялов (с заметной важностью). Слушаем-с! Будем слушать! Аматуров. Дело мое очень простое: у меня есть свободного капиталу тысяч двадцать или двадцать пять! Дарьялов. Жена мне говорила, что даже тридцать... Аматуров (несколько сконфузившись). Пожалуй, что и до тридцати наберется! Получаю я с них всего по шести процентов. Согласитесь, что в настоящее время это смешно; а потому не возьмете ли вы их в какое-нибудь ваше дело хоть сколько-нибудь на более выгодных для меня условиях? Дарьялов (как бы размышляя). На более выгодных для вас условиях?.. Но в какое же, собственно, дело мое? Я недоумеваю! Аматуров. В какое хотите! У вас их много. Дарьялов. Есть, конечно! Но все это как-то неподходящие. Прежде всего, как вы знаете, я директор компании "по выщипке руна из овец". Не акций же этой компании дать вам на тридцать тысяч? Вы их можете сами приобрести в каждой конторе. Аматуров (усмехаясь). Без сомнения!.. Дарьялов. Затем-с у меня пароходство по реке Безводне. Расширять это дело нет цели, потому что местные потребности не требуют того; улучшать тоже нет надобности, так как оно в отличном виде! Аматуров. Нового какого-нибудь предприятия вы не затеваете ли? Дарьялов. Новое у меня одно предприятие: я покупаю дом! Если хотите, дайте мне эти ваши тридцать тысяч под вексель на покупку дома, - я вам двенадцать процентов дам! Аматуров. А если бы под закладную? Дарьялов. Под закладную мне даром, без процентов ваших денег не надобно! Очень мне нужно связывать себя закладной! Я их могу взять только под вексель, с поручительством жены, разумеется! Аматуров. Зачем же супругу вашу беспокоить? Дарьялов. Нет-с, нет! Извините! Я люблю делать дела честно и аккуратно: два человека вернее одного! Согласны? Аматуров (подумав немного). Извольте, мне все равно! Двенадцать процентов на рубль хорошо! Дарьялов (знаменательно). Я думаю, что недурно! Когда ж, однако, я могу получить от вас деньги? Аматуров. Если они вам нужны, я сейчас же могу за ними съездить! Дарьялов. Нет, прежде лучше отобедайте у нас; надобно выпить бутылочки две клико, чтобы спрыснуть нашу сделку; потом вы посидите с женой, а я сосну немного; затем вместе отправимся: вы - за деньгами, а я - к маклеру за векселем! (Громко кричит.) Софья Михайловна!
ЯВЛЕНИЕ VII
Те же и Софья Михайловна.
Дарьялов. Обедать, пожалуйста, поскорей! Софья Михайловна. Я думала, что вы заняты. Там все готово. Дарьялов. Кончили уж мы, и вы ступайте в залу, а я пойду и распоряжусь о шампанском... Мы тут дело одно сварганили! (Проворно уходит.)
ЯВЛЕНИЕ VIII
Аматуров и Софья Михайловна.
Аматуров (с насмешкой). Совсем другой человек стал, как денег понюхал; вежливый, любезный сделался. Софья Михайловна. У него, кажется, не хватало их на покупку дома, который, он говорит, очень выгоден! Аматуров. Я уж ему их под вексель даю, - не берет иначе! Софья Михайловна (видимо, думавшая не о делах, а совсем о другом). Все равно это!.. О, милый мой! Ненаглядный! (Обнимает Аматурова.) Аматуров (прижимая ее к груди). Красавица моя, бесценная, сокровище мое!
Голос Дарьялова из залы: "Идите же обедать!"
Софья Михайловна. Сейчас! (Снова неоднократно целует и обнимает Аматурова.)
Занавес падает.

ДЕЙСТВИЕ II
Большая зала в доме Дарьялова. В левой стороне ее на небольшом возвышении стоит покрытый зеленым сукном стол с бумагами, с разными письменными принадлежностями и колокольчиком. Пред столом поставлены два кресла. По левой стороне, кроме дивана со столом и нескольких кресел, расставлены рядами стулья.
ЯВЛЕНИЕ I
Входит Дарьялов во фраке, в белом галстуке, белых перчатках, но по-прежнему чем-то раздосадованный и озабоченный. За ним идет Прихвоснев, лопоухий господин, с огромными ноздрями, в пестром платье, с золотой толстой цепочкой, с перстнями, кольцами.
Дарьялов (почти крича на Прихвоснева). Что это такое! Я жду, жду вас! Вся внутренность перекипела. Прихвоснев (разводя руками). Да помилуйте, я вчера в десять часов вечера только получил от вас записку! Дарьялов. Значит, вы ничего и не сделали? И не привели акционеров? Прихвоснев. Я сделал, что можно сделать в одно утро: пригласил вон трех чиновников... Дарьялов (нетерпеливо). Ну! Прихвоснев. Потом заехал в компанию "Сыродровка" и привел оттуда человек шесть артельных. Дарьялов. Ну! Прихвоснев. Да еще, ехавши уже сюда, дорогой дьячка из нашего прихода Христом и богом упросил, чтобы пришел на собрание. Дарьялов (с досадой). Черт знает, дьячков каких-то наприглашал! Прихвоснев (покойно). Дьячок - особа неподозрительная. Дарьялов. Что ж все это будет стоить? Прихвоснев (подумав немного). Стоить будет... Мне за утренние хлопоты и за вечер, что сидеть здесь буду, пятьдесят рублей. Дарьялов. А не жирно ли это будет! Прихвоснев. Нет-с, не жирно! Я полгорода обскакал... Одна компания "Сыродровка", сами знаете, на краю города; чиновники также все в разных пунктах. Экипаж уж нарочно держу на этакие случаи! Дарьялов. Не для одного же моего дела вы экипаж держите! Прихвоснев. Как не для одного? Я сегодняшний день, кроме вашего поручения, ничего не успею сделать. Дарьялов. Успеете и другое многое! Сколько же прочим следует заплатить? Прихвоснев. Прочим следует: чиновникам менее пяти рублей серебром нельзя дать, а то потом их ни на какое собрание и не докличешься; артельным, конечно, можно заплатить и по три, а дьячку тоже пять. Дарьялов. Это выходит восемьдесят восемь рублей? Прихвоснев. Да уж положите на круг сто! Лучше стараться будем! Дарьялов (с досадой). Сто ему положить! На вес золота скоро вы станете ценить себя! Будет с вас и восьмидесяти! (Проворно вынув из кармана бумажник и вытащив из него восемьдесят рублей, подает их Прихвосневу.) Прихвоснев (сосчитав деньги). Откуда же я восемь-то рублей возьму? Свои, что ли, прикладывать? Дарьялов. Откуда хотите! Вы тогда, помните, с госпожой той познакомили меня и порядочно за то получили, а она недавно тягу от меня дала. Прихвоснев (огорченным голосом). Слышал это я, ветреница этакая! Кто им нынче в душу влезет! Горевать вам, впрочем, много нечего, по пословице: "Было бы болото, а черти будут!" Дарьялов (усмехаясь). Значит, много этих чертенят? Прихвоснев. Много... В один мой увеселительный сад сколько их ездит! Вот даже теперь со мной несколько фотографических карточек имею, выпросил у некоторых, будто на память себе! Хотите полюбопытствовать? Дарьялов. Кажите!
Прихвоснев вынимает из кармана несколько фотографических карточек и подает Дарьялову.
Дарьялов (рассматривая их). Это кто такая, например? Прихвоснев (с гордостью). Горничная одна. Дарьялов (внимательно всматриваясь в карточку). Прелесть что такое! Прихвоснев. Да-с; лучше, пожалуй, другой благородной. Дарьялов (продолжая рассматривать карточки). А эта толстогубая?.. Точно негритянка какая. Прихвоснев. Толстогубая эта - дочка статского советника. Дарьялов. Уж и дочка статского советника. Врет ведь как! Прихвоснев. Верно, так-с. Дарьялов. Но это что еще за госпожа? Красками даже себя расписала. Не молодая уж, видно! И набеленная, должно быть, нарумяненная? Прихвоснев. Это есть немножко! Подрисовывается! Жена тут одного богатого купца, и женщина, надо полагать, этакая стыдливая, самолюбивая: в сад ко мне ездила по вечерам с одним господином, часу уж в двенадцатом, и то под вуалью. Дарьялов. Да на кой черт ей сад ваш понадобился? Прихвоснев. Дома, вероятно, строгонько! Если она с кем очень амурничать начнет, так муж может заметить. А он действительно, как я слышал, человек дерзкий этакий на руку! Пожалуй, ей и амуру ее шею за то намылит, а ведь у меня в саду все шито и крыто! Умерло тут! Дарьялов (возвращая ему карточки). Что уж про вас и говорить! Благодетель вы человечества. (Звонит в колокольчик.)

ЯВЛЕНИЕ II
На звонок этот является секретарь, молодой еще человек, крайне мизерной наружности, с глуповатым лицом, но тоже во фраке, белом галстуке и белом жилете.
Дарьялов (ему). Там собрались акционеры. Опросите их имена и фамилии... Внесите все это в список акционеров и против каждого из них отметьте, что акции были ими представляемы, а также запишите и нашего кучера - у него очень приличная физиономия, - а потом всех их введете сюда и посадите в задние ряды. Секретарь. Хорошо-c! (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ III
Дарьялов и Прихвоснев.
Прихвоснев. Вы нам, Ираклий Семеныч, все-таки маленькую программку дайте, что нам делать, а то мы, чего доброго, собьемся с ролей своих. Дарьялов. Делать только то, чтобы прошли и были утверждены некоторые мои предложения! Значит, как я сделаю какое-либо заявление и скажу, что кто с этим согласен, пусть тот встает, - так вы сейчас все и вставайте! Прихвоснев (качая головой). Понимаю-с, понимаю! Дарьялов. А потом, если что нужно будет сказать за меня и в мою пользу, вы вставайте и скажите. Прихвоснев. Это уж конечно! Непременно! Партия поэтому против вас довольно сильная есть? Дарьялов (даже восклицая). Огромная! Как тигры разъяренные, так и рычат на меня! Прихвоснев (тоже с одушевлением). Но из кого ж она может состоять? Кто коновод у них? Дарьялов. Да вот в первую голову этот Абдулка-татарин. Муллу, говорят, какого-то киргизского выписал с доносом на меня. Прихвоснев. Ах, он, мыло казанское! Дарьялов. Да, каково это мыло-то казанское! Поддул также и этого армяшку Безхова-Муритского; тот вчера еще заходил и записался с двумя какими-то дураками, на людей даже непохожи, точно черкесы какие! Прихвоснев (с удивлением). Поди ты, черкесы даже! Дарьялов. Разумеется, какие-нибудь приятели его, которым он надавал своих акций; но все эти господа мне, черт их дери, мерзавцы они были, мерзавцами и останутся, но кто меня удивил и, как говорится, ранил меня в душу, так это друг мой и товарищ Эмилька Гайер. Сам, каналья, участвовал в составлении проекта, я ему за то из собственных рук десять тысяч заплатил, а он меня из благодарности припереть к стене теперь хочет! Прихвоснев (как бы с чувством даже). Но за что же так именно? Дарьялов. Вот зачем дела компании расстроились. А чем я тут виноват? Пошли такие несчастья. Кто же с богом может бороться? Прихвоснев (разводя руками). Иаков поборолся с ним, и тот хром вышел! Дарьялов (подтверждая). И тот вышел хром! Вообще, я вам скажу, все эти восточные человеки да немцы у нас - просто житья с ними нет! Вон русские у меня. Сколько их ни есть акционеров... все молчат, а эти господа, если где грош их затронут, так живого загрызут. Прихвоснев. Действительно, жадный народ и, главное, дерзкий этакий, дикий, неблагодарный!
ЯВЛЕНИЕ IV
Входит секретарь и за ним акционеры, несколько артельщиков, три чиновника и кучер Дарьялова.
Секретарь (им). Вы в задних рядах потрудитесь поместиться.
Те несколько робко и неумело садятся.
Дарьялов (Прихвосневу). И им тоже надо рассказать, что они должны делать? Прихвоснев. Да-с, не мешает немножко растолковать. Дарьялов (довольно гордо обращаясь к акционерам). Вас, собственно, господа, я прошу не вмешиваться в прения и разговоры, которые тут будут происходить, так как дело это для вас совершенно чуждое; но будет говорить господин Прихвоснев, с которым вы и должны безусловно соглашаться; поэтому, как только я пущу вопрос на голоса и спрошу: "Кто согласен с господином Прихвосневым, тот встает!", - так вы сейчас и вставайте, а когда я буду голосовать мнения других, то вы сидите! Один из чиновников. Знаем-с эти порядки! Не в первый раз, я даже на прошлой неделе в двух собраниях был! Не ошибемся! Дарьялов. Пожалуйста! (Прихвосневу.) Потрудитесь им теперь же раздать следующие деньги. Прихвоснев (как бы несколько уже и обиженным голосом). Раздам-с, не задержу! (Начинает раздавать.) Один из артельщиков (Прихвосневу). За что ж, Петр Петрович, нам меньше супротив других? Одно, кажись, станем делать дело! Прихвоснев. А что ты, чиновник или мужик? Тот же артельщик. Что ж, что мужик! Мужик разве не человек? Прихвоснев. То-то, говорят, маленько из другого теста состряпан.

В это время секретарь подходит к Дарьялову и что-то негромко докладывает ему.
Дарьялов (ему). Хорошо, позовите, я переговорю с ним.
Секретарь кивает головой, в дверях показывается хожалый.
Xожалый (громким и диким голосом). Здравья желаем, ваше высокородие!.. Дарьялов. Подойди сюда ко мне поближе, любезный.
Xожалый подходит.
Дарьялов. Тут у меня будут пускать акционеров по билетам; не всякий же, понимаешь, может лезть сюда. Xожалый. Слушаю-с, ваше высокородие! Дарьялов. Ну, если кто там будет без билета силой врываться и его станут не пускать, надеюсь, что ты, по обязанности твоей службы, посодействуешь. Хожалый. Зачем, ваше высокородие, пущать без билетов! Без билетов пущать никуда не велено. Дарьялов. Потом здесь, собственно, в зале, если выйдет какое замешательство и я вынужден буду позвать тебя - постоять около себя, - ты, сделай милость, не откажись, постой. Хожалый. Слушаю-с, ваше высокородие! Дарьялов. Мало ли таких негодяев, которые могут поднять шум, гам... Хожалый. Шуметь нельзя, ваше высокородие! Нам и начальство приказывает: не позволять шуметь на улице даже, не то что в комнатах. Дарьялов. Еще бы позволять! Ты поэтому в дверях вот тут и встань, повыставившись немного, так, чтоб я тебя видел. Хожалый. Стану, ваше высокородие! (Уходит и становится, как ему приказано.) Дарьялов (секретарю). Позовите Софью Михайловну, что она там сидит, и Аматурова тоже! Скажите им, что собрание сейчас откроется.
Секретарь уходит.
Прихвоснев (Дарьялову). Это уж не Аполлон ли Алексеич Аматуров? Дарьялов. Аполлон Алексеич! Он самый! Прихвоснев. Вот тоже господин насчет прекрасного пола - любитель!
Дарьялов при этом нахмуривается и как бы не слышит Прихвоснева.
ЯВЛЕНИЕ V
Секретарь возвращается, и за ним идут Софья Михайловна и Аматуров.
Дарьялов (по обыкновению грубо и сердито жене). Что ты там сидишь? Не насиделась еще? Софья Михайловна (садясь на диван). Я думала, что рано. Дарьялов. "Рано!" Она думала! (Аматурову, усевшемуся рядом с Софьей Михайловной.) Я вас тоже записал в число членов собрания. Аматуров. Это с какой стати? Дарьялов. С такой, что нельзя же, ведь... (Недоговаривает.) Аматуров (пожимая плечами). Странно! Я вовсе не желал этой чести.
Софья Михайловна кидает на него умоляющий взгляд.
Дарьялов (продолжает). И я вас прошу во всем соглашаться с господином Прихвосневым! (Показывает на него.)
Аматуров при этом только уж презрительно усмехается.
Прихвоснев (раскланиваясь перед Софьей Михайловной). Честь имею рекомендоваться!
Софья Михайловна слегка кивает ему головой.
Прихвоснев (раскланиваясь также и с Аматуровым). Давно не имел удовольствия вас видеть! И не заедете уж нынче никогда! Аматуров (как бы несколько смущенный его словами). Не все же к вам заезжать. Будет уж! Прихвоснев. Довольно, значит? Аматуров. Довольно!

Прихвоснев смеется каким-то подлым смехом и садится около своей партии.
ЯВЛЕНИЕ VI
В дверях показываются Абдул-Ага в золотой ермолке, в халате из тармаламы и в туфлях, а за ним Агей-Оглы-Эфенди, мулла киргизский, в темном халате и белой чалме.
Абдул-Ага (показывая хожалому кипу бумаг). Ты, барина, не мешай мне. На, нюхай!.. У меня тут пять десятка тысяч! С этими, чай, можно и без билета ходить! (Входит и, садясь в переднем ряду, обращается к мулле, показывая ему на место около себя.) Садись, Агей Оглыч!
Мулла с необыкновенной важностью рассаживается около него. Затем появляются Безхов-Муритский в умеренно-черкесском костюме, то есть только в длиннополом чепане и серебряном с чернетью поясе, и вместе с ним два молодые армянина в настоящих уже черкесках, с патронташами и даже с кинжалами. Все они расшаркиваются Абдул-Аге, который им кивает головой и улыбается. Армяне тоже садятся в переднем ряду. Лица у всех у них черные и исполнены озлобленного выражения.
Дарьялов (секретарю, показывая на пришедших). Попросите этих господ предъявить свои акции. Секретарь (подходя к Абдул-Аге и довольно робким голосом). Ваши акции позвольте видеть. Абдул-Ага. На, смотри, не фальшивые! (Показывает ему акции.) Секретарь. А акции вашего товарища? Абдул-Ага. Они тут же! Считай его тут! Их хватит на всех на двух! Секретарь. Но если они вам принадлежат, господин мулла не может на них участвовать в собрании. Абдул-Ага. А коли я ему подарю, ты можешь мне запретить то? На, Агей Оглыч, пять тысяч, держи их в руках. Пиши его: мулла Агей-Оглы-Эфенди. Секретарь (обращаясь к Дарьялову). Можно их записывать? Дарьялов (пожимая плечами). Запишите, хоть подобных вещей никогда открыто не делается! Абдул-Ага. Э, барина, открыто делать лучше, чем потайком. Секретарь (армянам). Ваши билеты?
Те молча показывают ему свои билеты.
ЯВЛЕНИЕ VII
Те же и хожалый.
Хожалый (не выступая из дверей, Дарьялову). Там, ваше высокородие, дама с господином просится переговорить с вами. Дарьялов. Проси!
Хожалый отворяет дверь. Входит Препиратов, молодой еще человек, со всклокоченными курчавыми волосами, с выдавшимся вперед лбом и в очках. Он ведет под руку толстейшую г-жу Трухину, которая с заметной нежностью опирается на его руку. Оба они подходят к Дарьялову.
Г-жа Трухина. Вы господин директор? Дарьялов. Ваш покорнейший слуга. Г-жа Трухина. Я вот тоже желаю говорить, но я женщина - не могу того, а я вот доверяю господину Препиратову. Препиратов (густым басом). Я поверенный госпожи Трухиной. Дарьялов (Препиратову). То есть как же: на настоящее только собрание или по всем делам госпожи Трухиной? Препиратов. Я имею полную доверенность от госпожи Трухиной. Г-жа Трухина. Я им во всем доверяю! Дарьялов (ей). Прекрасно-с! Но нам все-таки нужно видеть самые акции ваши! Г-жа Трухина. Я им и акции доверяю; я им доверенность и акции могу доверить! (Подает акции секретарю.) Секретарь (сосчитав акции, возвращает их Трухиной). Верно-с! Г-жа Трухина (суя в карман акции, говорит Препиратову). Вы сядьте рядом, поближе ко мне, а то, пожалуй, украдут у меня билеты эти тут! (Усевшись на один из стульев и ощупывая его.) О, пес, жесткий какой да маленький! Словно на кол какой села! Препиратов (басом). Угодно кресло? (Дарьялову.) Могу даме кресло взять? Дарьялов. Сделайте одолжение.

Препиратов пододвигает было кресло.
Г-жа Трухина (взглянув на кресло). Ой, нет! Полно! Я увязну тут; лучше на двух стульях посижу... (Садится на два стула.) Посдвинь-ка их полегоньку.
Препиратов осторожно сдвигает под ней два стула.
ЯВЛЕНИЕ VIII
Входит Эмилий Федорович Гайер, рассвирепелый немец. Он тоже во фраке и белом галстуке и заметно выпивши. При входе его хожалый делает под козырек, секретарь вытягивается. Гайер прямо подходит к директорскому столу и, сев на кресло, вынимает из кармана большую пачку акций общества и кладет ее на стол. Рядом с ним помещается и Дарьялов.
Гайер (не обращая никакого внимания на Дарьялова, встает и с видимым азартом, так что у него щеки даже дрожат, говорит акционерам). Три года, милостивые государи, тому назад я имел честь быть вами избран в директоры! Теперь не хочу оставаться! Я обманут, как болван, как свинья! Господин Дарьялов при начале мне говорил: "Напишите нам проект упрощенного способа выщипки руна из овец!" Я ученый! Я зоолог! Я химик! Я знаю это! Мне, говорит, за то заплатят десять тысяч. Я пишу, проект утверждают, и мне дают не деньгами, а акциями; я иду на биржу, мне там дают за них пять тысяч; я прихожу... "Дайте мне, говорю, остальные деньгами!" - "Подождите, говорят, акции поднимутся, и мы вас выберем в директоры!" Я опять был, милостивые государи (колотя себя в грудь), дурак и свинья великий! Я поверил! Я жду! Иду через год, мне треть за них дают. Иду нынче - ничего! Я вам принес их назад... Заплатите мне деньгами... А не заплатите, я буду иск иметь к господам акционерам! Препиратов (вдруг вставая и густейшим басом). Требую себе слова! Дарьялов (качнув ему головой). Разрешаю вам. Препиратов (сначала откашлянувшись и тем же густым басом). Во всех европейских законодательствах правила для акционерных компаний находятся еще, так сказать, в первичном и начинающем состоянии, так как это явление нового мира, новой цивилизации и новой культуры; но, тем не менее, сколько можно судить по духу всех законоположений, то иски от частных лиц могут быть обращаемы только к запасному капиталу общества или к его имуществу, но никак не к имуществу акционеров! (Поворачивается и снова садится на свое место.) Гайер (еще более раздраженным голосом). Я знаю-с... Я вот его предъявлю к господину Дарьялову; а теперь говорю: не хочу быть директором больше, и вот вам акции и бумаги все! (Пихает лежащие на столе бумаги и акции.) Я ухожу! (Встает с кресел и садится на одном из стульев в рядах акционеров.) Абдул-Ага (ему). Ты, барина, не пошвыривай очень! Это там ваши с ним дела. Гайер (в окончательном азарте). Да, мои дела!.. Я имею дела! Я у Прохора Прохорыча на пять миллионов заводом правлю... Мне за каждую минуту жалованье платят! Абдул-Ага. Это дай те бог и больше того! (Дарьялову.) Читай-ка нам, барина, лучше про наши-то дела. Дарьялов (весь красный, встает и начинает говорить совершенно дрожащим голосом). Милостивые государи! К великому моему прискорбию, действительно я должен заявить почтенным членам собрания, что дела нашего общества находятся в критическом, или, точнее сказать, отчаянном положении. Единственным средством к поправке их или, по крайней мере, к некоторой поддержке цены на акции... это, как я полагал бы с своей стороны... если бы собрание мне разрешило выдать хоть три процента дивиденда из запасного капитала общества, который, не могу скрыть, таким образом иссякнет весь. Прихвоснев (подмигнув своей партии и встав). Господин директор, я просил бы вас настоящее ваше предложение голосовать, чтоб узнать мнение большинства.
В это время встает Безхов-Муритский, все что-то писавший и считавший на бумажке.
Безхов-Муритский (останавливая движением руки Прихвоснева). Позвольте-с, я еще прежде желаю говорить! (Подносит исписанную им бумажку к самому почти глазу своему, который у него немножко еще видит, и, слегка потрясывая головой, обращается к Дарьялову.) Три процента дивиденда, я сосчитал, на все акции общества составят семьдесят тысяч! Так? Дарьялов. Вероятно, так. Безхов-Муритский (продолжая смотреть в бумажку). В отчете же прошлого года вы печатали, что запасного капитала у нас двести тысяч. Куда же сто тридцать уплыло? (Обращаясь уже к товарищам своим и лукаво им подмигнув единственно видящим глазом.) Так? Куда?.. Те (оба в один голос). Да! Куда? Дарьялов. Вы не дали мне договорить; я сейчас хотел объяснить, что деньги эти издержаны мной по случаю ужасных несчастий, постигших прошедший год наше предприятие: у нас сгорел завод и все хозяйственные при нем учреждения. Гайер (гордо державший ногу на ноге и с каким-то презрением слушавший Дарьялова). Врете! Это не несчастье; завод был застрахован. Это еще польза обществу. Дарьялов. Он застрахован был в весьма маленькой сумме. Гайер. Врете, в большой! Я-то уж это знаю. Дарьялов (только при этом пожимает плечами и снова продолжает свою речь). Потом недостача шерсти! А между тем я исполнял контракты и, чтобы не подвергаться взысканию неустоек, должен был шерсть перекупать из вторых и из третьих рук. Безхов-Муритский (все еще стоявший на ногах и державший ухо по направлению к Дарьялову). Отчего же вы при таких несчастьях не созвали собрания, не заявили их и не испросили на ваши действия согласия общества? Дарьялов. Я не мог этого сделать потому, что встретил их на месте, в степи, в орде кочующей. Абдул-Ага (вставая). Э, полно, барина, на степь-то воротить! Степь тут ни при чем! Ты вон в писулечках своих... читали мне в трактире... пишешь, что у тебя шерсти не хватило и овцы переколели. Сколько их у тебя колело? Дарьялов. Сто тысяч. Абдул-Ага. Много это, много! Верно ли ты сосчитал? Дарьялов. Верно! Я сам два раза заболевал этой ужасной болезнью. (Показывая на свою руку.) Вон следы выжигов. Абдул-Ага. Да хранит тя бог! Сколько же ты продал овцы мулле? (Обращаясь к мулле.) Агей Оглыч, сколько ты компанейской овцы купил? Мулла (вставая). Компанейска овца мы купили пятьдесят тысяч. Дарьялов. Вы могли и сто тысяч купить на базаре. Мулла. Нет, вся компанейска овца была начисто. Абдул-Ага (мулле). Кажи-ка шкурку-то, что привез. Мулла (вынимая из-под полы халата овечью шкурку и поднимая ее на глаза всех акционеров). Это тавро компанейское. Дарьялов (совершенно растерявшись). Но может быть, и не компанейское! Абдул-Ага. Кажи тавро правленское - сличим. Дарьялов. Правленское тавро затеряно. Гайер. Покажите мне шкурку.

Ему показывают ее.
Гайер. Компанейское тавро. Абдул-Ага (Дарьялову). Так, барина, честные господа не делают. Дарьялов (выйдя, наконец, из себя). Позвольте, господа, что такое: следствие, что ли, здесь надо мной производят, или я председательствую в собрании? Я желаю голосовать вопрос: угодно ли собранию разрешить выдачу дивиденда из запасного капитала или нет? Кто разрешает, тот встанет.
Прихвоснев и вся его партия мгновенно встают.
Безхов-Муритский (взглянув на вставших акционеров). Мы ихняго вставанья слушаться не будем. (Дарьялову.) Вон кучеров-то ваших нагнали! Я слеп, да вижу: он у меня сначала жил и к вам перешел, подтасовщик вы этакий и жулик! Дарьялов. Вы не смеете мне так говорить! Безхов-Муритский. Говорить я и не буду! А я вас палкой буду бить! (Стукает палкой своей об пол и затем обращается к товарищам своим, тоже вскочившим на ноги.) Палками его надо бить! Те (хватаясь за кинжалы). Мы вас палками и кинжалами будем бить! Дарьялов. Кинжалами я вам не позволю бить! Эй, хожалый, шумят здесь! Хожалый (входя). Господа, кричать не велено! Безхов-Муритский. Я буду кричать! Он наши деньги все разворовал! Дарьялов. Денег ваших я не разворовывал: я сам нищий! А когда вы так бесчинствуете, я закрываю собрание! (Встает и идет к дверям во внутренние комнаты.) Все армяне (следуя за ним). Нет, погоди! Мы тебя палками будем бить! Хожалый (растопыривая пред ними руки). Позвольте, господа, шуметь и буянить нельзя! Все армяне (в один голос). Мы будем буянить!
Дарьялов в это время скрывается за дверь, а хожалый становится для защиты ее спиной к ней. Начинается всеобщий шум.
Трухина (подойдя к Софье Михайловне). Вы теперича, говорят, супруга ихняя! Вы им должны сказать, пошто же они нам этакие подлости делают. Софья Михайловна (все время с большим волнением следившая за ходом собрания и по временам почти страстно взглядывавшая на Аматурова, встав, наконец). Ничего я не знаю! (Аматурову.) Аполлон Алексеич, спасите меня! Аматуров (тоже вставая). Пойдемте. Абдул-Ага (показывая армянам на Софью Михайловну). Хоть бы барыньку-то маненько аманаткой задержать! Аматуров (поднимая кулак). Убью всякого, кто подойдет ко мне! Прихвоснев (тоже охраняя Софью Михайловну). Так, господа, поступать с дамой нельзя-с! Нельзя!..
Оба они уводят ее в ту же дверь, в которую скрылся и Дарьялов. Шум еще более усиливается; одновременно армяне схватываются с Прихвосневым.
Прихвоснев (им кричит). Мало ли, господа, с кем может быть несчастье: пожар... сибирская язва! Армяне (тоже кричат). Мы ему дадим "сибирская язва"! Ты сам мошенник, коли за него. Прихвоснев. Я не мошенник, я держусь только справедливости. Один чиновник (толкует другому). Помилуйте, не дали ни одного вопроса голосовать! Где же это бывает? Гайер (в свою очередь кричит на него). Как вы смеете голосовать, когда вы все купленные! Тот же чиновник. Просим вас не обижать нас: мы чиновники. Гайер. Чиновники вы - хуже сапожника! Абдул-Ага (кричит). Тавро компанейское... Вся овца компанейская была! Мулла (кричит ему в ответ). Компанейская вся! Хожалый (охраняя по-прежнему дверь, кричит с своей стороны). Господа, не шумите, пожалуйста, а не то я свисток дам: стражу позову!
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ III
Небольшая, но очень мило убранная гостиная.
ЯВЛЕНИЕ I
На среднем диване пред круглым столом, на котором стоит прекрасный дорогой букет в вазе, сидит Софья Михайловна в шелковом платье и нарядном головном уборе. Она стала еще красивее, но заметно похудела и невесела. В этот день ее именины. На креслах помещаются приехавшие с поздравлением: юный Блинков, с очень маленькими усиками, пухлый, румяный и, как следует для утреннего визита, в черном сюртуке, и Прихвоснев, тоже какой-то вымытый, причесанный и также в черном сюртуке и даже в лаковых сапогах с пуговками. Оба они заметно модничают и тонируют.

Блинков (Софье Михайловне, слегка пришептывая). Вы изволили слышать Патти? Софья Михайловна. Уж три раза слышала! Я абонирована. Блинков. Прекрасная певица, не правда ли? Софья Михайловна. Превосходная! Прихвоснев. Не нравится мне, господа, ваша Патти, что угодно! Софья Михайловна. Почему же? Прихвоснев. Души нет в пении! Софья Михайловна. Как нет души в пении? Поет так божественно, собой прелестна! Прихвоснев. Это так-с, собой прелестна; но чувства в голосе не слыхать. Как ее можно сравнить с Виардо; у той точно, что душа лилась в каждом звуке. Как это она пела: "Я все еще его... пламенно, что ли, люблю!" И этак, знаете, не совсем тоже чисто выговаривала по-русски, - прелесть что такое! Софья Михайловна. В котором же это году была здесь Виардо? Прихвоснев. В пятьдесят третьем! Я старинный театрал! Блинков (показывая на Прихвоснева). Он сам в балетах танцевал; танцмейстером был! Софья Михайловна (с удивлением). Вы? Прихвоснев (немного сконфуженный). Да-с, по балетной части служил! Но всегда как-то к театральной службе не имел расположения, особенно в то время: строго очень было и безвыгодно! Я как тогда получил маленькую возможность бросить это дело, так сейчас же и бросил! Блинков. Он в балетах только чертей и играл, ничего другого не давали - неловок очень! Прихвоснев. Не одних чертей, а и маркграфов иногда изображал! (Обращаясь к Софье Михайловне и, видимо, желая переменить тему разговора.) Супруг ваш так-таки совсем и уехал отсюда? Софья Михайловна. Он не то что уехал: он бежал! Его, говорят, хотели убить эти армяне или в тюрьму посадить - не знаю уж! Прихвоснев. А вас так и кинул без всяких средств? Софья Михайловна. Кинул без всяких средств. Даже всю посуду, всю мебель продал заранее, и, когда я проснулась поутру после его отъезда, приходят купцы и все взяли. Прихвоснев (как бы рассердившись даже). Фу ты, боже ты мой!.. Муженьки нынче какие, хуже посторонних, право!
Софья Михайловна на это промолчала.
Прихвоснев (размышляющим уже тоном). Как у вас умения хватило поустроиться потом?
Софья Михайловна и на это ничего не ответила. Блинков при этом как бы несколько краснел и старался смотреть по сторонам.
Прихвоснев (тем же размышляющим тоном). Да-с, да!.. Жизнь человеческая! Кто знает, как и в какую сторону она повернет!
ЯВЛЕНИЕ II
Те же и Надя в чистеньком платьице, в хорошеньких ботиночках, причесанная. Она принесла на подносе две чашки кофе и сухари.
Надя (подавая Прихвосневу первому, с усмешкой). Здравствуйте, Петр Петрович! Прихвоснев (тоже с усмешкой). Здравствуйте, сударыня, здравствуйте! (Софье Михайловне, показывая ей на Надю.) Именинница тоже сегодня! Софья Михайловна. Да! А вы разве знаете ее? Прихвоснев. Как мне не знать-с, я вам ее и поставил. Аполлон Алексеич тогда заехал ко мне и говорит: "У Софьи Михайловны нет горничной, пришлите к ней какую-нибудь понадежнее". Надя (подавая не без кокетства кофе Блинкову). Сухарей прикажете-с? Блинков. Нет, благодарю.
Надя, подняв гордо головку, уходит.
Блинков (Софье Михайловне). Какая у вас горничная хорошенькая! Софья Михайловна. Очень хорошенькая... Прихвоснев (Софье Михайловне). Но довольны ли вы ею? Это главное. Софья Михайловна. Пока довольна. А я и не знала, что вы прислугу рекомендуете. Прихвоснев. Несколько уж лет этим занимаюсь, и у меня это на твердых основаниях устроено: как пришел кто из прислуги и записался, я первый вопрос ему: "Где изволил жить?" А потом через одного человека и разведаю, как и что он, а потому пьяницу, или вора, или с какими-нибудь другими качествами уж я не пришлю! Блинков. Присылаете и вы. Рекомендовали же нам лакея, он через неделю все столовое серебро украл у нас. Прихвоснев (как бы даже вспылил). Это-с не он украл, а прежняя ваша прислуга, вот что-с! А на него, как на нового человека, свалили. Софья Михайловна. Но сколько же дел у вас? Вы и в акционерных собраниях... Помните это ужасное у мужа собрание? Потом мебель мне страховали. Прихвоснев. Агент-с я там! Я, собственно, агентирую по разным отраслям. Софья Михайловна. Наконец, у вас сад и кофейная ваша эта "Русская забава"! Так, кажется, она называется? Прихвоснев. Так-с. Нарочно, знаете, в русском духе ее назвал для привлечения купечества, а в сущности это salle de danse*, публика приедет, танцуют, выходят, одни - в сад, другие - в соседние комнаты!.. Кто требует себе прохладительного! Кто водочки выпьет! Кто закусит! ______________ * танцевальный зал (франц.).

Софья Михайловна. И публика порядочная бывает? Прихвоснев. Отличная-с, первый сорт! (Показывая на Блинкова.) Вот он со своими друзьями каждый раз бывает. Софья Михайловна (Блинкову). И весело вам там? Блинков (как-то глупо смеясь). Не знаю-с, как другим, а нам весело! (Показывая на Прихвоснева.) Ему только счастья нет от газет! Пишут, что у него в саду ему же самому студенты бока намяли... Прихвоснев (опять вспылив). Что это за вздор какой вы повторяете! Не стыдно ли вам! Когда это было, в какое время? Блинков. Я не знаю. Вы же судились и на суде еще заперлись и сказали, что никогда этого не было. Прихвоснев. Да, сказал, потому что действительно не было. Софья Михайловна (наивно). Чего же не было? Прихвоснев (несколько заминаясь). Того, что я будто бы действием был оскорбляем. Это все выдумал господин писачка, который, прямо уже теперь скажу, приходил ко мне и просил двадцать пять целковых. Я ему не дал, вот он и написал на меня. Он еще погоди: я его притяну к суду; он посидит в Титовке! (Софье Михайловне.) Не верьте, сударыня, все это клевета, и вы не будете ли так добры, не посетите ли вы мой сад? Софья Михайловна. Аполлон Алексеич несколько раз меня звал; может быть, как-нибудь соберусь и приеду. Прихвоснев. Сделайте милость! Билетов прошу не брать, а даром, и увидите, что у меня все чинно, прилично и на благородную ногу. Блинков (Софье Михайловне). Когда вы будете, то позвольте пригласить вас на две кадрили и на мазурку. Софья Михайловна (улыбаясь). Хорошо! Блинков (раскланиваясь пред ней). А теперь имею честь кланяться. Софья Михайловна (протягивая ему руку). Прощайте! Merci за букет. Блинков. Если вам угодно, я другой еще привезу. Софья Михайловна. Нет, благодарю; я до цветов не большая охотница! Блинков (Прихвосневу). До свидания! Прихвоснев (ему). Обед в "Славянском базаре" не забудьте, я не прощу вам его! Блинков (смеясь). Не знаю, будете ли еще стоить! (Вторично раскланивается с Софьей Михайловной.) Мой поклон, madame! (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ III
Софья Михайловна и Прихвоснев.
Софья Михайловна. За что это вы с него обед в "Славянском базаре" требуете? Прихвоснев (смеясь). Да так, дурачимся! Счета разные с ним имеем! (Более уже серьезным тоном.) Прекраснейший молодой человек! Софья Михайловна. А он, однако, все что-то над вами подтрунивал? Прихвоснев. Манера этакая глупая, купеческая; но все-таки должен сказать: ангельской души мальчик и при этом страшно богат. Софья Михайловна. Он, мне кажется, очень недалек? Прихвоснев. Ай, нет-с, напротив! В языке только не чист, а умный и, главное, любознательный; за границу нынешним летом сбирался было ехать, да тут грех с ним маленько случился. Софья Михайловна. Какой грех? Прихвоснев. Обыкновенно какой у молодых людей грех бывает: влюбился! Софья Михайловна. Вот как! В кого же это он влюбился? Прихвоснев. В вас! Софья Михайловна (удивленная и пораженная). В меня? Прихвоснев. Да-с! До безумия! До сумасшествия! Ночи все не спит... Нервы даже расстроил себе! Водой теперь лечится. Софья Михайловна. Но где же он мог влюбиться в меня? Он всего два раза или три был у меня. Прихвоснев. Страсть мгновенно людьми овладевает! Плачет иногда, бедный! Жаль даже его! Софья Михайловна (усмехаясь и слегка качая головой). В таком случае я еще больше убеждаюсь, что он глуп. (Покраснев немного.) Разве он не знает, что я люблю другого человека? Прихвоснев. Как не знать-с? Знает. Я даже говорил ему об этом, вы уж извините меня! Софья Михайловна. Я нисколько этого и ни от кого не скрываю. Прихвоснев. Что тут скрывать! Говорю ему, что вот что... "Что ж, говорит, этот другой не стоит любви Софьи Михайловны". Софья Михайловна (по-прежнему усмехаясь). Почему же он не стоит моей любви? Прихвоснев (замявшись немного). Потому что сам, что ли, не любит или мало вас любит... Софья Михайловна. Из чего же Блинков заключает, что Аматуров мало меня любит? Прихвоснев (еще более запинаясь). Да там я не знаю; изменяет, что ли, вам... Софья Михайловна. Мне Аполлон Алексеич изменяет? Прихвоснев. Блинков говорит, что изменяет. Софья Михайловна. А как же Блинков может знать это? Прихвоснев. Знает уж, видно! Не скрывают в этом случае мужчины друг от друга. Софья Михайловна (побледнев). Послушайте, Прихвоснев, вы шутите это или нет? Прихвоснев. Сударыня, смел бы я шутить? Я, конечно, глупо сделал, что сказал вам... Теперь вас только обеспокоил... Софья Михайловна (с рыданием в голосе). Нет, вы хорошо сделали, что сказали мне! Вы, как честный человек, должны были это сказать! Я сама замечала: он постоянно куда-то рвется от меня, куда-то все ему надо... Говорите, изменяет он мне или нет? Прихвоснев. Ей-богу, сударыня, не знаю! Софья Михайловна. Нет, вы знаете это! Вы должны это знать! Я на коленях вас буду умолять, буду целовать ваши руки! Ну, добрый, милый Прихвоснев, говорите! (Старается взять его за руки.) Прихвоснев. Что мне вам говорить, ей-богу! Софья Михайловна. Умоляю вас, умоляю! Иначе я с ума сойду. У меня уж голова обесчувственела... Вот она, ничего не чувствует!.. Ничего! (Хватает себя за голову и вся дрожит.) Прихвоснев (не на шутку струсивший). Ну, извольте, сударыня, я скажу вам... Только вы после, как-нибудь в сердцах, не скажите Аполлону Алексеичу, что от меня слышали. Софья Михайловна (стремительно). Никогда! Клянусь вам: никогда! (Как бы машинально беря его за руку и выводя его на авансцену.) Если бы пытку мне даже делали, на медленном огне меня жгли, я никому не проговорюсь, что это вы мне сказали. Я скажу, что по городской почте мне написали... Говорите, есть у него любовница? Прихвоснев (с грустью пожимая плечами). Есть. Софья Михайловна (по наружности как бы твердым и спокойным голосом). Кто она такая? Прихвоснев. Да так, обыкновенная. Софья Михайловна. Наемная, значит. Прихвоснев. Неужели из любви! Квартиру ей нанимает. Пожалуй, не хуже этой. Софья Михайловна (с каким-то пылающим уже взором). Значит, когда я была больна, когда я умирала, он за всю-то любовь мою к нему ни одного вечера не хотел просидеть у меня, говорил, что ему по делам надо, - это он к ней ездил? Прихвоснев. Без сомнения-с. Пиры даже задавал там. Приедет со своими приятелями... Те тоже со своими аманками. Кутят. Песни поют. Бывал я иногда у них на этих собраниях. Софья Михайловна (как бы смеясь). Вот что, как он веселился! Но только я теперь постараюсь сделать, чтобы ему не было уж больше весело там! Поедемте сейчас же и проводите меня к этой моей сопернице. Я хочу ее видеть! Прихвоснев. Полноте, сударыня, как это вам не стыдно: унижать себя и ехать к какой-нибудь дуре! Браниться, что ли, вы с ней будете! Софья Михайловна. За что я буду с ней браниться? Чем она тут виновата? Я только хочу посмотреть, хороша ли она? Лучше ли она меня? Потому что я знаю, что я еще красивее многих женщин! (Глаза ее при этом полны слез.) Прихвоснев. Где ж ей быть, помилуйте, против вас! Софья Михайловна. Так за что же он предпочел ее мне? Может быть, она больше и сильней его любит, чем я. В таком случае я предостерегу ее, несчастную! Я скажу ей, что этому человеку ни души, ни сердца женского не надо. Я тоже любила его глубоко! Я жизнью готова была для него пожертвовать; но он ничего этого не оценил и ушел к другой женщине! Что же это такое? Прихоть! Разврат! Пусть эта госпожа знает, какой он негодяй и чувственник! Прихвоснев. Госпожа эта очень хорошо все это знает и нисколько об этом не беспокоится. Вы-то по благородству чувств ваших судите по себе... Софья Михайловна (колотя себя в грудь). Да! Я сужу по себе... В продолжение трех лет я в мыслях даже не подумала не только что разлюбить его, но даже немножко охладеть к нему, а он-то, он-то!.. Боже мой! Надя, дай мне бурнус и шляпку! (Уходит в соседнюю комнату.)

ЯВЛЕНИЕ IV
Прихвоснев (почти в отчаянии разводя руками). Влопался теперь в эту историю - беда! И не расхлебаешь! А все этот дурак Блинков! Пристал, как с ножом к горлу: "Скажи да скажи про Аматурова Софье Михайловне: это скорей дело подвинет!" Вон оно как подвинуло! Баба бешеная, вцепится Аполлону Алексеевичу в глаза; он как-нибудь узнает или догадается, что я тут маненько химостил, и живой от него не уйдешь! Не смешно было бы, если б еще выгода какая-нибудь особенная открывалась, а то вздор: разве вот этот обедишко в "Славянском базаре". Очень он мне нужен!
ЯВЛЕНИЕ V
Софья Михайловна в бурнусе и шляпке.
Софья Михайловна. Поедемте, покажите мне дорогу. Я продам мои вещи и брильянты и заплачу вам за это. Прихвоснев (следуя за ней с понуренной головой, недовольным голосом). Ничего, сударыня, мне не надо! Миллионов бы не взял за это!
Уходят.
ЯВЛЕНИЕ VI
Надя (проворно выбегая из соседней комнаты). Батюшки, я не спросила барыню, скоро ли она приедет! (Отворяет окно и кричит.) Софья Михайловна, вы когда приедете, если спросит Аполлон Алексеич? Ну, и не отвечает ничего! Сердитая такая отчего-то! Но куда это она поехала? В город, должно быть, закупить что-нибудь для вечера. У меня самой сегодня бал будет. Шоколаду купила, стану шоколадом всех поить. Удивляюсь я, как это другие девушки простую водку пьют, я даже виноградного вина не могу; зато конфет или фруктов сколько хотите съем... Пуд бы, кажется, съела, если бы кто подарил! (Слышится звонок.) Аполлон Алексеич, верно, это приехал!..
Бежит отворять.
ЯВЛЕНИЕ VII
Входит проворно Аматуров, а за ним возвращается и Надя.
Аматуров. Софьи Михайловны дома нет, и прекрасно! (Наде.) Пожалуйте сюда поближе ко мне.
Надя подходит.
Аматуров (подавая ей небольшую коробочку). Прошу принять и не побрезговать! Надя (с недоумением). Что такое, барин? Аматуров. Брошка и сережки с брильянтиками на именины тебе. Надя (вся вспыхнув). С какой же стати это, барин? Аматуров. Так, подарить хочу. Надя. Да, барин, я и надеть не буду сметь. Вдруг Софья Михайловна спросит меня, где я взяла. Я скажу, вы подарили. Она бог знает что может подумать. Аматуров. Кто ж тебя заставляет сказать, что я подарил! Разве кто-нибудь другой тебе не мог подарить? Надя. Это так, барин, но все как-то опасно... Аматуров. Нечего, нечего! Клади в карман!
Надя кладет коробочку в карман себе.
Аматуров. Ну, а теперь еще я, моя прелестная, желаю с тобой переговорить: неужели тебе не противно жить в горничных? Надя. Что уж, барин, хорошего! Точно, что самая противная должность! Аматуров. Но ведь ты портниха? Надя. Портниха-с; но нам у хозяев, пожалуй, еще труднее жить-с. У меня даже грудь начала болеть, сидишь все согнувшись... Аматуров (перебивая ее). Я тебе не про хозяйку и говорю, а открой сама свою мастерскую. Полюби какого-нибудь человека с состоянием, он тебе купит швейную машину, даст на первое обзаведение и потом слегка станет тебя поддерживать - и живи, значит, на своей воле. Надя. Разве, барин, такого человека на улице, что ли, найдешь... Аматуров. Да полюби меня, я тебе все это сделаю! Надя. Вы? Ха-ха-ха! Вот это отлично, бесподобно! А барыню как же вы будете любить? Она по вас жива сгорела! Аматуров (вздохнув). Что делать, барыню я разлюбил! С сердцем своим не совладаешь. Надя (качая головой). Ах, вы, мужчины, мужчины гадкие! Аматуров. Может, и гадкие! Но как же, полюбишь? Надя. Нет, барин, никогда не буду согласна на это. Аматуров. Почему? Надя. Потому, барин, что я лучше замуж пойду за равного себе. Аматуров. За какого за равного? Надя. Хоть за какого-нибудь клубского лакея; он станет служить, а я буду жить на квартире. Аматуров. И будет к тебе этот клубский лакей приходить каждый вечер и колотить тебя. Надя. Ну, а то, что вы, барин, говорите, разве лучше? Мало ли нас, дур, от того погибает! Аматуров. Это уж извини; я тебя не погублю, потому что это не простое волокитство с моей стороны, а я влюблен в тебя самым искренним образом. Надя (усмехаясь). Мне, барин, смешно даже слышать, как вы говорите, что вы влюблены в меня. Вы вот любите барыню мою... Кучер ваш рассказывал, что у вас есть где-то там еще другая барыня. Аматуров. Положим, что я люблю твою барыню и что есть еще у меня где-нибудь другая барыня; но если я всех их брошу для тебя? Надя. Не бросите, не посмеете! Это не то, что нашу сестру. Аматуров (прижимая руку к сердцу). Уверяю тебя честью... Надя. А когда бросите, тогда и видно будет, а теперь я и разговору такого не хочу иметь с вами! Адье-с, мусье! (Кокетливо приседает ему и проворно уходит.)

ЯВЛЕНИЕ VIII
Аматуров (оставшись один и как бы размышляющим несколько тоном). Ушла! Что это значит? В самом ли деле она prude* этакая или просто плутовочка; но как бы то ни было, удивительно, что у меня за характер: девочка эта сделалась теперь венцом всех моих желаний! Я полсостояния готов истратить на то, хотя наперед знаю, что она скоро наскучит мне; потому что, как делают вон другие мужчины, любить долго одну женщину я никогда не мог, скорей бы застрелился! И теперь вот еще черта у меня: Софью Михайловну я разлюбил совершенно; ее ласки и нежности просто невыносимы мне, но попробуй она сама отстранить меня от себя или, что еще хуже того, полюбить другого, мучиться ведь буду... терзаться... ревновать стану... мстить даже готов! ______________ * недотрога (франц.).
ЯВЛЕНИЕ IX
Входит Софья Михайловна. Выражение лица ее почти ужасное.
Аматуров (увидев ее). А, вот и дорогая именинница наша! Поздравляю вас с днем вашего ангела! Софья Михайловна (слегка кивая ему головой). Очень вам благодарна!
Садится на диван и отворачивается от Аматурова. На глазах ее, несмотря на строгое выражение их, искрятся слезы.
Аматуров (все это заметивший и уже несколько смущенным голосом). А насчет подарка, извини, мой ангел! Какой случай вышел! Третьего дня я заехал к ювелиру; вижу, один браслет - чудо что такое, в середине яхонт, а кругом на золотых цветочках изумруды. Денег со мной не было, а он довольно ценный, так что я решился заехать на другой день. Вообрази: приезжаю, а его уже купили... Я, впрочем, заказал тебе сделать точно такой же... Ты, надеюсь, подождать можешь? Софья Михайловна. Отчего ж не подождать! Могу, могу... (Как-то странно смеется.) Аматуров (это тоже заметивший и садясь на довольно отдаленное от Софьи Михайловны кресло, тем же смущенным голосом). Теперь-с второе дело, и опять денежное: милейший супруг ваш бог знает до какой наглости дошел... Слышу ото всех, что он там богатеет, и вдруг вчера получаю от него письмо, в котором он почти приказывает мне немедленно выслать ему на какую-то временную перевертку шесть тысяч рублей серебром. Не говоря уже о том, что я никогда бы и ничем не желал ссужать подобного господина, но теперь даже лишен возможности сделать это, потому что наличные деньги, какие у меня были, я все ему отдал, а больше у меня таковых не имеется! Софья Михайловна. И не посылай! Кто ж тебя заставляет? Аматуров. Прекрасно-с; но если он тебе начнет за это делать неприятности? Софья Михайловна (гордо взмахивая на него глазами). А тебе что за дело до того? Аматуров. Дело, потому что мне твое спокойствие дорого. Софья Михайловна. Спокойствие мое дорого вам? А я и не знала этого! (Опять как-то странно смеется и постукивает ногой.) Аматуров. Но что ж тут смешного и что у тебя за тон сегодня? Сердишься, что ли, ты на меня за что-нибудь? Софья Михайловна. Спроси свою совесть, есть ли мне за что на тебя сердиться или нет, да сам и отвечай на этот вопрос! Аматуров. Спрашиваю и решительно отвечаю, что не за что: я сегодня такой же, каким был и вчера. Софья Михайловна. Да, я знаю, что ты сегодня такой же негодяй, каким был вчера и третьего дня! Аматуров (перебивая ее). Софья Михайловна, остерегитесь в ваших выражениях! Софья Михайловна. Таким именем тебя назовет еще и другая женщина! Я сейчас была у другой твоей любовницы! На, смотри, кому ты дарил этот портрет! (Показывает Аматурову его фотографический кабинетный портрет.) Она также не хочет держать его у себя и пускать тебя к себе. Аматуров (сильно смущенный). Я в этом нисколько не нуждаюсь! Софья Михайловна. Не лги уж, пожалуйста! Ну, разлюбил, приди скажи! По крайней мере, честным человеком бы остался; но в тебе даже откровенности ко мне, искренности в отношении меня не было. Аматуров (несколько оправившись). Позвольте, Софья Михайловна! Искренности и в вас в отношении меня никогда не было. Софья Михайловна. Где? В чем? Говори! Аматуров. Да вот с пустяков взять: вон на столе у вас букет стоит. Я не ревную и не спрашиваю, кто вам его подарил. Софья Михайловна. Напрасно! Я тебе сейчас скажу: букет этот подарил мне молодой Блинков, страстно в меня влюбленный. Аматуров. Вот видите, что оказалось на поверку, да и в другом во многом... Софья Михайловна. В чем еще другом? Говори! Аматуров. Что ж говорить? Я никогда не хотел напоминать вам об этом. Софья Михайловна. Нет, я требую, чтобы ты напомнил, если уж начал! Аматуров (как бы сам с собой). Хороша искренность! В то время, как бог знает в какой любви меня уверяли, вы отличнейшим образом действовали в пользу кармана своего супруга. Вы думали, что я не понял ничего этого; но я, к несчастью, все это уразумел. Софья Михайловна. Да, действовала в пользу кармана своего супруга! Но знаешь ли ты, жадный скупец, отчего и почему я это делала? Я делала это, чтобы спасти любовь нашу: еще накануне муж хотел услать меня в деревню и разлучить нас, а я тогда жить без тебя не могла, да полагаю, что и ты тоже. Аматуров. Если жить без меня не могли, то гораздо бы проще было прямо уехать от мужа. Софья Михайловна. Конечно! Так бы вот он сейчас и пустил меня! Смирненького какого нашли! Он бы и через полицию вытребовал меня к себе. Впрочем, я все-таки сознаюсь, что я тут подло и бесчестно поступила, но я не знала вас: я думала, что я дороже для вас тридцати тысяч, в чем прошу у вас извинения, а еще более в том, что и потом продолжала обременять вас собою и жить на ваш счет, чего уж, конечно, теперь ни одной минуты себе не позволю! Надя!

ЯВЛЕНИЕ X
Надя, все время подслушивавшая у дверей, вбегает.
Софья Михайловна. Поди принеси мне из спальни мою красненькую коробочку.
Надя уходит.
Софья Михайловна (Аматурову). Ничего не беру из вашей квартиры, возьму только свои приданые брильянты и еще раз прошу у вас прощенья, что заставила вас тратиться на себя.
Надя возвращается и подает Софье Михайловне ящичек.
Софья Михайловна (ей). Поди найми мне извозчика! Недалеко тут в номера!.. Я сейчас туда переезжаю. Аматуров (желая ее успокоить). Софья Михайловна, перестаньте же безумствовать и глупости делать! Если действительно была с моей стороны маленькая ветреность, то, заверяю вас, она уж более не повторится! Помиримтесь! (Хочет было приблизиться к ней.) Софья Михайловна (отстраняясь от него). Не подходи или иначе я убью тебя! Аматуров. Ну, убивайте, когда хотите. (Подходит было к ней.) Софья Михайловна (кидая в него портрет). На, вот тебе портрет твой отвратительный! Аматуров (отскакивает от нее). Сумасшедшая женщина! Софья Михайловна (с окончательно раздувшимися ноздрями, Наде). Найми извозчика и поедем со мной! Аматуров (Наде, тоже взбешенным голосом). Не езди, Надя, оставайся здесь, и уж не служанкой, а барыней!.. Это все и вся квартира принадлежат тебе, и три тысячи годового дохода. Софья Михайловна (строго Наде). Едешь или нет? Надя (со слезами в голосе). Барыня, я в номерах жить не могу! Софья Михайловна. Ха-ха-ха! И тут уж есть! (Быстро поворачиваясь к Аматурову.) Человек ты или зверь? Ты исключенье из людей! Чудовище какое-то!.. Что же это такое, господи?!. (Поднимает в ужасе руки.)
Аматуров, обозленный, стоит на одной стороне авансцены, а Надя, очень смущенная, на другой.
Занавес падает.
ДЕЙСТВИЕ IV
Общественный сад с отдельными столиками и плетеными стульями около них. На заднем плане виднеется довольно красивое в русском вкусе здание с надписью "Русская забава". В саду около кустов стоят несколько лакеев в вытертых черных фраках и с металлическими номерами на груди. Летний вечер.
ЯВЛЕНИЕ I
Блинков в модном пиджаке и Прихвоснев в летнем гарусном пальто и соломенной шляпе сидят около столика, ближайшего к авансцене на правой стороне.
Блинков (по обыкновению, слегка пришептывая). Сколько времени уж, брат, прошло, а дело на аршин не подвинулось! Прихвоснев (поучительным тоном). Терпение и терпение! Блинков. Пожалуй, терпи! Она вон все плачет! Прихвоснев. Непременно-с должна плакать. Блинков. Стало быть, она по этом Аматурове плачет? Прихвоснев. Нисколько-с, нисколько! Блинков. О ком же она плачет? Прихвоснев. О своем положении! Вы не знаете, а я ей последние брильянтишки ее продал! И она сегодня приедет сюда за деньгами. Блинков (уже горячась). Кто же ее заставляет? Разве я не могу ей помочь и держать на всем готовом? Прихвоснев. Вона какую маленькую штуку выдумал: "держать на готовом"! Она не простая девушка, а женщина благородного звания, свой гонор и амбицию имеет! Блинков. А отчего она у Аматурова жила на его счет? Прихвоснев. То другое-с было! По любви началось! А потом, когда случай такой вышел: муж бросил! Теперь же думает: любила одного, но тут выходит, надо любить другого - как этому вдруг сделаться! С какой-нибудь Надей, спросите-ка Аматурова, сколько он хлопотал! Сначала ни квартиры, ни вещей Софьи Михайловны, ни даже жалованья в три тысячи целковых брать не хотела, ушла от него, и только уж месяца через три, как ей очень невтерпеж пришлось жить в горничных, мы разными ее катаньицами, гуляньицами и винцом сладким сманили... Блинков. Меня, значит, Софья Михайловна уж и не полюбит никогда? Прихвоснев. Да полюбит! Господи, погодите немножко! Она мне сама говорила: "Я в него еще всматриваюсь, серьезное ли он чувство ко мне имеет". Блинков. Еще бы не серьезное, мне ничего не жаль для нее! Прихвоснев. Знаю-с! Но вот она увидит это, поймет и оценит! Кто-то, однако, приехал! (Глядит вдаль.) Батюшки, Аматуров с Наденькой своей! (Блинкову.) Вы с ним встречались после его разлуки с Софьей Михайловной? Блинков (не совсем спокойным голосом). Встречались! Прихвоснев. И что же, ничего? Блинков (тем же неспокойным голосом). Ничего, кажется!..

ЯВЛЕНИЕ II
Входят Аматуров и Надя, франтовски одетая.
Аматуров (Прихвосневу, который его почти раболепно встречает). Вот и мы к вам на гулянье приехали! Прихвоснев. Очень-с рад, очень! (Кланяется Наде.) Какая вы, Надежда Дмитриевна, прелесть стали! Чудо что такое! Надя (перебивая его). Пожалуйста, без насмешек. Прихвоснев. Какие насмешки! (Аматурову.) Я вот этта как-то встретил вас: едете вы на ваших рысаках... сбруя горит, экипаж отличнейший, сами молодцом сидите, около вас (показывая на Надю) этот ангелочек... Просто народ ахает и рот разевает, глядя! Аматуров (самодовольно). Действительно, у меня эта пара недурная! (Проходит и вместе с Надей садится около столика на левой стороне авансцены.) Прихвоснев (следуя за ним). Чем прикажете потчевать? Аматуров. Нам пока ничего не надо, а об лошадях похлопочите: велите вашему кучеру их отпрячь, чтобы повыстоялись они немного, и овса им дайте. Прихвоснев. Сами, значит, правили, в одноколке приехали? Аматуров. Сам. Но, однако, спешите, не раздабаривайте. Прихвоснев. В минуту все устроим. (Уходит.) Аматуров (надев пенсне и осматривая сад, говорит Наде.) Это, кажется, господин Блинков? Надя. Он... То-то, я думаю, у вас как в сердце закипело! Так бы и съели его сейчас! Аматуров (с усмешкой). Напротив! Надя (перебивая его). Уж сделайте милость, не запирайтесь! Досадно уж! Аматуров (с той же усмешкой). Почему ж досадно? Надя. Да как же! Прежде Софья Михайловна вас любила, а теперь, говорят, его любит. Аматуров. И на здоровье ей! Вот мы сейчас даже оприветствуем друг друга! (Громким голосом и кивая головой Блинкову.) Здравствуйте, Блинков. Блинков (вскакивая с места и несколько трусливо). Ах, здравствуйте!.. Как ваше здоровье? Аматуров. Ничего, живем... Не хотите ли в следующее воскресенье на бегах потягаться на рысаках? Блинков (скаля от удовольствия рот). Извольте-с. У нас нынче новый каурый рысак есть. Аматуров. А мы на старом еще поплетемся. С Софьей Михайловной Дарьяловой часто видаетесь? Блинков (опять струсив). Нет-с, нечасто. Аматуров. А как этак? Блинков. Да так... иногда бываю-с. А вы видаетесь? Аматуров. Нет, мы не видаемся. Прежде уж часто видались, надоели друг другу. Блинков. Вот что-с! До свиданья! (Встает и хочет уйти.) Аматуров (ему). Куда ж это вы? Блинков. На бильярде в кофейную (показывает головой на заднее здание) иду поиграть! (Скрывается.) Аматуров (слегка усмехаясь). Убежал, каналья. Думает, верно, что я стану претендовать на него; а я рад, очень даже, что он утешил безутешную... Надя (щуря глаза). Ах, как вы злы на Софью Михайловну, ужасно! Сейчас и насмешничать над ней! Что и надоели друг другу и что утешил безутешную! Аматуров (уже серьезным голосом и с ударением). Ну, я еще мало на нее злюсь! На нее следовало бы больше злиться за все ее деянья против меня. Надя. Какие же деянья ее против вас были? Аматуров. Да вот хоть бы то, что меня ревновала, никуда от себя не пускала, только что не на цепочке держала; а сама в это время под сурдинкой любовника другого приобрела себе. Надя (с удивлением). Какого любовника? Что вы выдумываете? Аматуров. А Блинкова этого? Надя. Да если она и полюбила его, так после того, как вы ее кинули. Аматуров (вспылив даже). Что ты мне говоришь: после! У ней на именинах стоял букет от него. Они давно уж, я думаю, обожают друг друга! Надя. Где ж давно? Он всего два раза у ней и был тогда... На моих глазах все это происходило. Аматуров. При тебе два раза, а вот, может быть, в этом же саду, у этого мерзавца Прихвоснева, каждый день видались; но все это - люби она там кого ей угодно, сколько угодно; но, главное, как она смела бросить мне портрет в лицо!.. Она прямо тут рассчитала, что она женщина и что я ничем не могу отплатить ей за то... Не хлыст же взять и самое ее отдуть! Мы не в том веке живем. Надя (грозя ему пальчиком). Погодите, Аполлон Алексеич, постойте! Отчего ж вы на другую, которая у вас была вместе с Софьей Михайловной, не сердитесь? Та тоже вас оставила! Аматуров. Та оставила меня благороднейшим образом; она возвратила мне мой портрет и написала мне письмо, чтоб я больше к ней не ездил. Надя. Нет, не потому! Не проведете меня. Аматуров. А почему же? Надя. А потому, что и теперь еще к ней ездите. Аматуров (заметно смущенный этими словами). Пустяки какие! Когда же я езжу? Надя. Знаю я, знаю!.. И подстерегу даже вас и тоже в лицо вам брошу - помело даже! Я злая тоже. Аматуров (продолжая оставаться несколько смущенным). Ты можешь кидать. Ты другое дело!

ЯВЛЕНИЕ III
Входит Препиратов, мрачный, сильно похудевший.
Препиратов (одному из лакеев басом). Одолжите мне, любезный, чаю! Лакей. Сейчас-с! (Уходит.)
Препиратов, обернувшись в сторону к Аматуров у, начинает всматриваться в него. Тот на него тоже смотрит.
Аматуров (про себя). Где я видел этого господина, не помню! Препиратов (к нему и по обыкновению басом). Я, кажется, имел удовольствие встречаться с вами в собраниях компании "по выщипке руна из овец". Аматуров (припомнив). Ах, да! Там! Действительно! Вы, кажется, адвокат?.. Господин Препиратов, если я не ошибаюсь? Препиратов. Точно так! (Подумав немного.) Что же, эта компания так и лопнула? Аматуров. Совершенно. Препиратов (нахмурив брови). А где же этот обманувший всех господин директор? Аматуров. На юге себе благоденствует. Пароходством своим управляет и еще, говорят, новое какое-то предприятие затевает! В двухстах тысячах считают. Препиратов (глубокомысленно качнув головой). Какая безнаказанность! Аматуров. Да, нынче плутовать можно, кто умеет прятать концы. Вон и по вашей адвокатуре есть ведь тоже это? Препиратов (грустным голосом). Есть! К великому сожалению, должен сознаться, что есть. Аматуров (всматриваясь в него). Но вы что-то очень похудели? Страдаете чем-нибудь? Препиратов (мрачно). Грудью! В молодости я учился в семинарии, и нас тогда сильно там истязали... Классы были почесть нетопленные; сами профессора сидели в шубах, мы в своих халатишках - простуда, значит! Потом дурное питание: я все время ученья ел только так называемые купоросные щи, то есть из одной протухлой капусты, без всего! Наконец наказания несоразмерные: ежели мало-мальски в уроке не тверд, профессор подкликнет тебя к себе: "Дай-ка, говорит, твои аксиосы!" - и таскает, таскает тебя за волосы; а бросит, его же поблагодари, что наказал. Аматуров. Что за варварство такое! Препиратов. Жестокое проходили воспитание... Лакей (подходит к нему). Чай готов. Препиратов. Благодарю! (Идет к столику, за которым усевшись, начинает с мрачным выражением пить чай.) Аматуров (снова относясь к нему). А скажите: у той госпожи, с которой я вас видел, вы до сих пор поверенным? Препиратов (с окончательно помрачившимся взором). Нет-с, она другого уже поверенного имеет! Мы с ней более года, как разошлись. Аматуров. Вследствие чего же? Препиратов. Вследствие того, что она женщина неблагодарная и развращенная.
ЯВЛЕНИЕ IV
Те же и Софья Михайловна. Она появляется из ворот сада. За ней, едва поспевая, следует Блинков.
Блинков (ей негромко и торопливо). Я вас все тут у ворот дожидался... Аматуров здесь в саду сидит. Софья Михайловна. А мне что за дело до того! Он может сидеть и бывать где ему угодно! (Подойдя к столу направо и обращаясь к Блинкову.) Муж приехал и был у меня. Блинков (побледнев). У вас даже был? Софья Михайловна. Да, но не застал меня дома. Я нарочно уехала из дому... Позовите ко мне поскорее Прихвоснева, чтоб он отдал мне мои деньги, я сейчас же уеду. Блинков. Куда-с? Софья Михайловна. Не знаю еще и сама, куда.
Блинков хотел было идти, но из кофейной вышли Прихвоснев и Дарьялов.
Прихвоснев (искренним голосом). Ей-богу, Ираклий Семеныч, вашей супруги здесь нет. Дарьялов (взбешенным голосом). Что вы мне говорите! Я по пятам почти ее ехал! (Увидав Софью Михайловну.) А это что? Прихвоснев. Сейчас только, вероятно, приехала. Дарьялов (передразнивая его). Приехала сейчас! (Как бы несколько в сторону.) Мошенники! Прихвоснев. Вы не ругайтесь, а не то я велю вас вывести! Дарьялов. Как же, вывести тебе меня! Прихвоснев. И выведу, да! (Сам, впрочем, уходит в кофейную.) Дарьялов (осматривая публику). А, и господин Аматуров здесь! Вся компания, значит, в сборе. (Жене.) Почему ты не приняла меня давеча? Софья Михайловна (твердым и как бы спокойным голосом). Давеча меня дома не было. Дарьялов. Но я оставил тебе записку, где писал, что приеду в восемь часов, отчего ж ты меня не подождала? Софья Михайловна. Я нарочно уехала, чтобы ты не застал меня. Дарьялов (в бешенстве повторяя). А, нарочно!.. Ну, погоди, я еще после с тобой поговорю! Прежде с этим господином! (Подходя к Аматурову почти с сжатыми кулаками.) Послушайте, что за подлости вы делаете против меня? Аматуров (тоже вставший на него, гордо и грозно выпрямившийся и как-то зловеще поигрывая своим хлыстиком). Какие-с?

Надя не знает, куда и глядеть; она то опускает глаза в землю, то взмахивает их на Софью Михайловну, которая стоит неподвижно, как статуя, Препиратов мрачно прислушивается к начинающейся ссоре.
Дарьялов. Такие, что... за каким-то там дьяволом представляете векселя на меня! Я должен был для этого за семьсот верст прискакать! Аматуров (насмешливо). За таким, чтобы деньги получить, которых вы мне не платите. Я вовсе не желаю, чтобы вексель мой пропадал!
Софья Михайловна при этом презрительно улыбнулась.
Дарьялов (почти крича). Не на меня же вы должны представлять его ко взысканию, а должны обращаться к моей поручительнице, к жене моей!.. Вон она сидит тут с вами - хоть съешьте ее! Аматуров (опять усмехаясь). Месяц уж давным-давно истек после срока, да и во всяком случае я должен был бы первоначально обратиться к вам. Дарьялов. Нет-с, не ко мне, извините! Я законы знаю! Я жену нарочно поручительницей и поставил, чтоб она первая платила вам! Это вы с ней дела делали, с ней и разделывайтесь. Аматуров (как бы даже в удивлении). Если вы так рассчитывали, то ошиблись! И всего лучше, я полагаю, наш спор может разрешить господин Препиратов как юрист! (Обращаясь к Препиратову.) Скажите, имею ли я право после пропуска месячного срока обращаться к г-же Дарьяловой, как к поручительнице? Препиратов (откашлянувшись и басом). Если месячный срок истек, то никакого. Дарьялов (опешенный и обращаясь к Препиратову). То есть как же? Кто же теперь в настоящую минуту должен платить господину Аматурову: я или жена? Препиратов. Вы! Дарьялов. А жена так-таки и ничего? Препиратов. Ничего! Через месяц после срока, если вексель не подан был ко взысканию, с поручителей спадает всякая ответственность. Дарьялов (в бешенстве махая руками и покраснев, как рак.) Это черт знает что! Это грабеж дневной! Там устроили какие-то шушуканья между собой, пришли, сами предложили мне денег под вексель! Я человек военный: всех тонкостей в этих делах не знаю!.. Просто как на большой дороге ограбили! Аматуров (приподнимая немного хлыст и сильно возвысив голос). Кто вас грабил? Вы всех грабили и тысячи людей обворовали, и я вытяну с вас свои деньги. Дарьялов (передразнивая несколько его). Вытяну! Вытяну! Да!.. Да!.. Как вам не вытянуть! Развратитель этакий! Вкрался в честный дом, разрушил семейное счастье да векселя там какие-то заставил подписать ему! Аматуров (все более и более наступая на Дарьялова). Разве я вас заставлял подписывать? Вы сами просили взять с вас вексель, и я чистые деньги отдал вам под него. Дарьялов (немного уже отступая.) Не для меня же вы их отдавали, а для жены... Пять лет его женщина любит, как дура какая-нибудь, а он грошами какими-то не хочет пожертвовать за то. Только одни жидоморы так делают.
При последних словах Софья Михайловна вздрогнула даже всем телом.
Дарьялов (жене). Извольте сейчас же заставить господина Аматурова изорвать свой вексель на меня! Софья Михайловна (насмешливым голосом). Не послушает он, я думаю, теперь меня! Дарьялов. А не послушает, я в деревню увезу тебя. Софья Михайловна (по-прежнему насмешливо). И то, полагаю, не поможет, да в деревню я и сама с тобой не поеду. Дарьялов. Нет, поедешь, будь покойна. Если я силой посажу в вагон, так поедешь. Софья Михайловна. Никогда ты не посмеешь этого сделать. Никогда!.. Я талисман против тебя имею могущественный... сильный... Дарьялов (насмешливо). Талисман она там имеет. Софья Михайловна. Да. Талисман... талисман... (Протягивая в сторону руки и как бы ища кого-то.) Послушайте, этот... Блинков...
Блинков приближается к ней.
Софья Михайловна. Есть с вами деньги и большие деньги? А если нет, то съездите сейчас за ними. Блинков (обрадованным голосом). Со мной-с теперь чек... Сегодня ездил в банк получать... Софья Михайловна. Ну, и хорошо это. Потрудитесь вы теперь же заплатить (показывает на Аматурова) этому господину тридцать тысяч и сделайте так, чтобы вексель его на мужа принадлежал мне. Можно это? Блинков (сконфуженный и обрадованный). Я думаю, можно-с. Софья Михайловна (Препиратову). Делается так? Препиратов (по-прежнему мрачно стоявший около своего стула). Всегда так и делается и совершенно законно будет. Блинков (подойдя к Аматурову). Угодно вам получить чек? Аматуров (насмешливо). Сделайте одолжение.

Блинков пишет чек, а Аматуров - расписку в получении денег; тем и другим они обмениваются между собой; затем Блинков подает расписку Софье Михайловне.
Софья Михайловна. Благодарю. (Мужу.) Ты вот смеялся над талисманом против тебя, а он у меня оказался. (Показывает ему расписку Аматурова.) С ним ты меня, надеюсь, не повезешь в деревню, а иначе я деньги взыщу. Дарьялов (не глядя на нее и притоптывая ногой). Очень ты мне нужна! Софья Михайловна. Конечно. (Обращаясь к Аматурову.) Вам мне следует еще заплатить те деньги, которые вы мне последний год передавали; я сочту, сколько их, и заплачу вам. Аматуров (по-прежнему насмешливо, но внутри, видимо, терзаемый совестью). Слушаю-с. Софья Михайловна (как бы с просветлевшим на мгновение лицом). А мне теперь одна фантазия пришла: мне кутить хочется!.. (Блинкову.) Прикажите Прихвосневу, чтоб он дал нам ужинать и вина человек на шесть, на семь. Блинков. Сию секунду-с. (Убегает.) Софья Михайловна (всем). Останьтесь со мной поужинать. Может, в жизни мы никогда уж и не встретимся. (Аматурову.) Согласны, Аматуров, хоть в память того, как мы когда-то с вами ужинали? Аматуров (грустно улыбаясь). Если вы желаете того. Софья Михайловна (Наде). Поужинай, Надя, и ты со мной. Надя (совсем опуская глаза). Извольте-с. Софья Михайловна (мужу). А ты останешься? Дарьялов (грубо и насмешливо). Можешь ужинать и без меня!
Софья Михайловна садится за один из столиков, за который также садится и Аматуров. В продолжение всей последующей сцены он заметно расстроен и все кусает себе губы. Наде тоже, как видно, очень неловко сидеть с Софьей Михайловной.
Софья Михайловна (Препиратову). Присядьте и вы к нам. Препиратов (басом). Благодарю вас! Я не ужинаю. (Остается на своем месте.)
ЯВЛЕНИЕ V
Те же и Блинков с Прихвосневым, а за ними лакеи вносят ужин и вино и ставят все это на стол. Блинков садится рядом с Софьей Михайловной, а Прихвоснев около него.
Софья Михайловна (подвигая гостям своим блюда). Кушайте... А мне дайте еще проплакаться... Слез уж много накопилось. (Закрывает себе лицо руками.)
Все смотрят на нее с удивлением и даже некоторым страхом.
(Вдруг открывая лицо, хватая бокал и обращаясь к Блинкову.) Налейте мне вина и всем налейте!
Блинков наливает.
(Поднимает бокал.) За здоровье всех лореток, кокеток и камелий! (Гостям своим.) Что ж вы не пьете? Вы только их и любите нынче! Они вам милей всякой честной женщины, и не почему другому, как потому, что менее затрагивают ваш эгоизм: их можно бросить каждоминутно, без всякого зазрения совести, хоть умри она от того, и сейчас же найти другую, лучше, моложе... красивее!.. Пейте. (Выпивает залпом бокал свой.)
Вслед за ней и прочие выпивают вино свое, и при этом один только Прихвоснев негромко восклицает: "Ура!"
Аматуров (грустно-насмешливым тоном). Вы, может быть, не хотите ли, как Лукреция Борджиа, отравить нас? Софья Михайловна (устремляя на него проницательный взгляд). А хорошо было бы... хорошо! И с вас начать первого... Впрочем, где же всех перетравить! Все вы такие: и здесь все сидящие и там вон! Но зачем же уж вас так во всем винить? Вон он (показывает на мужа) бил меня, когда я не хотела участвовать в некоторых проделках его. Дарьялов (ходивший в глубине сцены). Когда ж это было? Софья Михайловна. Было! Не запирайся! (Снова обращаясь к Аматурову.) Но вы... Вы, пожалуй, еще хуже его были против меня. Я вас любила как высшее какое-то существо... Я думала, что вы уврачуете вашим участием все душевные страдания мои, которые у меня накопились от жизни с этим человеком... (Показывает опять на мужа.) Но вы... Я не говорю уже об изменах, а когда вы, может быть, и верны еще были мне, вы всегда видели во мне какую-то чувственную игрушку вашу... Помните, сколько раз я плакала и говорила вам, что я женщина, а не животное и хочу, чтобы меня любили не за одно красивое лицо. Вы мне отвечали на это одними полусловами. Вам, кажется, смешно было слышать такое мое желание... А этот (показывает на Блинкова) совсем уж меня, как вещь какую простую, купить хочет! (Строго Блинкову.) Но только я не дамся вам!.. Вы меня не купите! Я не хочу вас обманывать: вы мне гадки!.. Нате вам ваши деньги! (Бросает ему расписку Аматурова.)

Блинков, совсем растерявшийся, берет эту расписку.
Софья Михайловна (вставая). Хотела было с добрым чувством проститься с вами, но и того не могу. (Идет к выходу.)
Все прочие тоже встают из-за стола.
Надя (слушавшая Софью Михайловну с потупленным лицом, вдруг бежит за ней). Софья Михайловна, возьмите и меня с собой, хоть опять в горничные! Софья Михайловна (оборачиваясь к ней и каким-то мрачным голосом). Зачем?.. Разве ты спасешься куда-нибудь от этих людей? От них уйдешь, других встретишь, и, может быть, полгода, год какой-нибудь поборешься, но в конце концов опять будет то же! Иначе жить нельзя, пойми ты это! Не порок!.. Как вот он же выучил меня этой фразе! (Показывает на Аматурова.) Не порок, а добродетель должна умолять, чтоб ей позволили существовать! (Окончательно мрачным голосом.) Я иду на презрение, на нищету и на что-нибудь еще худшее, а тебе разве хочется того?.. Да и зачем это делать? Смотри: вас тут уважают, вам весело тут, привольно, нарядно! Оставайся!.. (Машет рукой и уходит.)
Надя остается в глубине сцены сильно смущенною.
Аматуров (на авансцене). Это бог знает что такое! Бред какой-то! Блинков (почти плачущим голосом). За что это на меня Софья Михайловна рассердилась, сам не знаю. Дарьялов (снова с каким-то рассвирепелым лицом). Но кому же все-таки я должен теперь остаюсь? (Блинкову.) Вам, что ли? Блинков. Ничего не мне-с! Я вот сейчас разорву расписку господина Аматурова! (Рвет расписку, которую ему подала Софья Михайловна.) Дарьялов. (Аматурову). Вам, значит?.. Не доберусь - какая путаница вышла! Аматуров (ему с досадой). Убирайтесь вы с вашим долгом! Очень он мне нужен! Я так тогда подал в сердцах ко взысканию... Я завтра же напишу в суд, что вы мне заплатили. (Блинкову, кидая ему чек его.) Возьмите и вы ваш чек назад. Блинков (каким-то почти героическим тоном). Нет, уж вы его взяли и получите по нему. Это извините... Софья Михайловна хоть и говорит, что я хотел ее, как вещь, купить! Я не хотел того! Я только влюблен был в нее, в этом каюсь.
В это время раздается выстрел.
Все (в один голос). Что такое?
Вбегает лакей.
Лакей (перепуганным голосом). Госпожа, что вышла сейчас, застрелилась на дорожке. Блинков и Надя (совсем опешенные). Господи! Препиратов (значительно мотнув головой и в сторону). Я ожидал этого! Аматуров (побледневший, как полотно). Но где же и откуда она могла взять пистолет? Блинков (от страха окончательно пришептывая, так что едва можно понять, что он говорит). Она давно его носила, говорила все, что вас хочет застрелить!
Все бегут в ту сторону, откуда раздался выстрел.
Дарьялов (оставшийся еще на сцене и тоже, как видно, сильно пораженный). Какова соколиха?.. А?.. Какова?.. Прихвоснев (совсем склоняя голову перед публикой). Странная женщина, особенно в наше просвещенное время.
Занавес падает.
ПРИМЕЧАНИЯ
ПРОСВЕЩЕННОЕ ВРЕМЯ
Впервые драма напечатана в журнале "Русский вестник", 1875, No 1 (январь). 12 октября 1874 года Писемский сообщил своей петербургской знакомой В.А.Куликовой: "Новую комедию мою я уже кончил, и с нее теперь переписывается два экземпляра для отправки в Петербург, и после следующей субботы я прочту ее некоторым приятелям моим и некоторым актерам; я немедленно пошлю ее в Петербург в главное управление цензуры, от которой, впрочем, не может быть никакой опасности, и, послав, вас уведомлю, а также и Нильского, чтобы он похлопотал о скорейшем пропуске ее в цензуре и Театральном комитете. Что касается до заглавия, то я его не решил еще и имею предположение назвать ее или 1) "Компания по выщипке руна из овец", или 2) "Сумасшедшая женщина", или 3) "Проблики". На котором из них остановлюсь и сам еще не ведаю"*. ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 272.

Через неделю, то есть 20 октября, Писемский действительно отослал "Просвещенное время" в Главное управление по делам печати. Но после этого, по-видимому, под влиянием советов и замечаний друзей и актеров он решил внести в пьесу некоторые изменения, оказавшиеся в итоге столь существенными, что изменили самую ее жанровую природу. 4 ноября 1874 года он писал А.Н.Майкову: "...я послал ее (пьесу. - М.Е.) несколько спеша, будучи далеко недоволен ее окончанием. Теперь я это окончание изменил и вместе с этим письмом отправил это измененное окончание к актеру А.А.Нильскому, который хлопочет о моей пьесе и которого я прошу, чтобы он свез это перемененное окончание к театральному цензору... Перемена эта состоит в том, что прежде главная героиня (Софья Михайловна Сырдарьялова) в конце пьесы просто уходила, а теперь она за кулисами застреливается. Мне это необходимо потому, что это, как сам ты увидишь, изменяет смысл всей пьесы и несказанно возвышает ее нравственное значение"*. ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 274-275.
Вопреки ожиданиям Писемского, цензура отнеслась к его новой пьесе резко отрицательно. "Автор комедии, - писал цензор Фридберг, - изображает картину упадка нравов в современном обществе и с этой целью представляет ряд более или менее цинических картин из быта семейного и общественного. Таким образом, хотя цель комедии и похвальная, но в настоящем своем виде она заключает в себе слишком много цинических сцен и потому не может быть разрешена к представлению"*. На "сновании того, что цензор называет пьесу комедией, можно судить, что он читал ее первую, еще не переработанную редакцию. Писемский вынужден был предпринять специальную поездку в Петербург, чтобы снять этот запрет. По требованию цензора он внес в текст пьесы какие-то дополнительные изменения, о чем тот же Фридберг писал так: "Ныне автор, приняв к руководству поставленные ему на вид цензурные указания, устранил из сказанной пьесы все места и частности, которые вызвали ее запрещение, и, кроме того, написал новые заключительные сцены, которые придали драме его еще более рельефный благонамеренный характер. Поэтому цензор признавал бы справедливым переделанную ныне автором пьесу "Просвещенное время" безусловно допустить к представлению"**. ______________ * Н.В.Дризен. Драматическая цензура двух эпох, стр. 256. ** А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 713.
После разрешения драмы в ее текст были внесены еще некоторые, по-видимому, весьма незначительные изменения, в частности переменены были фамилии двух действующих лиц, о чем Писемский уже после напечатания "Просвещенного времени" сообщил цензору: "...покорнейше прошу приказать в процензурованном экземпляре фамилию Сырдарьялова переменить просто на Дарьялова, а фамилию Адатурова - на Аматурова, то есть, как они напечатаны. Сделал это я затем, что первая из этих фамилий была очень длинная, а к второй существует в Москве близко подходящая, и господа, ее носящие, могут обидеться"*. ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 296.
Первое представление пьесы состоялось 30 января 1875 года на сцене Московского Малого театра. Успех спектакля в какой-то степени был предопределен тем, что в январе 1875 года праздновалось двадцатипятилетие литературной деятельности Писемского "Вчера сыграли в первый раз мою пьесу, - писал драматург сыну. - Сама пьеса принята публикой восторженно: со 2-го акта меня начали вызывать по несколько раз, чего никогда прежде не бывало: авторов обыкновенно вызывали по окончании пьес, а тут публика как будто не вытерпела и поспешила меня оприветствовать!"*. ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 292.
"Просвещенное время" вызвало многочисленные и крайне разноречивые отзывы. Многие рецензенты писали о грубости и прямолинейности как основных качествах этой пьесы Писемского. В противоположность этому мнению отмечалась выпуклость, убедительность выведенных драматургом характеров. Такой тонкий знаток драматургии, как И.А.Гончаров, писал об этой пьесе: "Она мне показалась умна, жива, искусно задумана и чрезвычайно удачно ведена, как будто вылитая сразу из одного куска металла. Но что в ней лучше всего - это обе героини. Дарьялова и Надя - обе - женственны. Это настоящие женщины: очерк горничной Нади - сделан мастерски... Кроме того, пьеса нравственна - обнажая грубые понятия о нравах и жалкие отношения обоих полов друг к другу - в просвещенное время! Последняя сцена в саду... глубоко трогательна, даже без пистолетного выстрела"*. ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 734.

П.В.Анненков особо отмечал жанровую новизну драмы: "Меня не удивляет ее успех на сцене, ибо крупные характеры и крупная интрига пьесы, намеченные чрезвычайно твердою рукою, должны были произвести большой эффект. Так и должны писаться политические комедии, которые всегда сродни памфлету, и родства этого стыдиться не должно. В последнее время вы сделались отцом драматического памфлета и сказываете в этом новом роде мастерство, не подверженное сомнению. Продолжайте разрабатывать этот новый род и не изменяйте своей манеры: род этот очень важен, очень полезен и сбережет ваше имя и вашу память в людях современных и будущих"*. ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 727.
В настоящем издании пьеса печатается по тексту "Русского вестника".
М.П.Еремин

Закладка в соц.сетях