Жанр: Классика
Рассказы
...т упал на пол, потом на серого пса с виноватыми глазами. Он
сидел между ног у бойца и торопливо махал хвостом. Всем видом своим он хотел
показать, что понимает, конечно, незаконность своего пребывания в вагоне, но
очень просит не выгонять его, а дать попрощаться с хозяином.
- Дымок, друг любезный, - сказал боец, - как это мы тебя не приметили!
- Я его в избе замкнула, - будто оправдываясь, сказала старуха.
- Под дверью протиснулся, - добавила молодая женщина. - Там доска
отстает.
- Сколько бежал!-вздохнул, сокрушаясь, боец. - Двенадцать километров!
А? На дворе темнота, грязь, дороги вконец развезло. Ишь мокрый весь до
костей!
- Животное все понимает, - сказал из глубины вагона бабий голос; - Оно
и войну понимает. И, скажем,
51
опасность. У нас в Ненашкине прошлый год немецкие самолеты повадились
пролетать, два раза бомбы спускали, убили телку Дуни Балыгиной. Так с тех
пор как загудят антихристы, так петухи рысью бегут под стрехи, хоронятся.
- Зверь и тот его ненавидит! - сказал человек с фонариком. - Шерсть на
собаках дыбом становится, как заслышат они ихний лет. Вот до чего ненавидят.
- Буде врать-то! - сказала проводница. - Отколь пес разбирает, какой
летит: ихний или наш.
- А ты его спроси, отколь он знает, - ответил хриплый голос. - У тебя
одно занятие - никому нипочем не верить. Билеты по десять минут в руках
вертишь. Все тебе метится, что они фальшивые.
- Пес все может определить, - сказал примирительно боец. - У ихних
самолетов гул специальный. С подвывом.
- Сам ты с подвывом! - огрызнулась проводница.
Паровоз неожиданно дернул. Страшно лязгнули буфера, еще страшнее
зашипел пар. Девушки с ватной фабрики с визгом бросились к выходу;
оказалось, что все они провожали подругу. Женщины торопливо попрощались с
бойцом и спрыгнули уже на ходу.
- Дымок! - тревожно кричали они из темноты вслед поезду. - Дымок!
- Дымок!-кричал и боец, стоя на площадке и оглядываясь. Но Дымка нигде
не было.
- Пропал пес, скажи на милость! - бормотал смущенно боец, возвращаясь в
вагон. - Вот незадача, скажи пожалуйста!
- Да здесь он, дядя Ваня, - раздался из темноты мальчишеский голос. -
Схоронился у меня в ногах, весь трясется.
- Это кто говорит? - спросил боец.- Ты, Ленька?
- Я.
- Ленька Кубышкин из Кобыленки? Кузьмы Петровича сын?
- Он самый.
- Дай-ка я около тебя сяду.
Боец протиснулся к мальчику, сел, опустил руку,
нащупал дрожащего пса, вытащил его за загривок и посадил к себе на
колени.
- Вот, понимаешь, навернулась забота, - сказал боец. - Увязался Дымок,
что с ним поделаешь! А женщины мои небось измаялись там на станции, все его
кличут. Чего ж теперь будет-то?
- Ничего не будет, - сказала проводница, - кроме того, что я тебя
высажу с этой собакой в Кобыленке. Взял моду с собаками в такое время
кататься! Билет на нее есть?
- Нету, - сказал боец. - Я ж ее не брал, она сама в вагон влезла, в
ногах схоронилась.
- Мне какое дело- ответила проводница, - сама или не сама. Мне давай
билет и общее согласие пассажиров на провоз ее в этом вагоне. И справку, что
она у тебя здоровая. Ишь моду взял какую, - собаками сейчас займаться.
- Иди ты, знаешь куда! - сказал из темноты хриплый голос. -
Бессовестная! По человечеству надо судить. А у тебя заместо ума - тарифные
правила!
- Поговори у меня!-угрожающе сказала проводница, но ей не дали
окончить.
Вагон зашумел так грозно, что проводница ушла. Она так хлопнула дверью,
что старуха, сидевшая у дверей, перекрестилась:
- Исусе Христе! Так ведь и голову отшибить недолго!
- Слыхал я, Ленька, что от отца, от Кузьмы Петровича, писем весь год не
было,-сказал, помолчав, боец.
- Не было. Все не пишет.
- А ты не беспокойся. Иной человек и жив и его осколком даже нисколько
не царапнуло, а он писем не пишет.
- Обстановка, что ли, не позволяет? - спросил хриплый голос.
- Бывает, обстановка. А бывает, и характер у человека такой.
- Надо быть, нету уже в живых человека, раз он цельный год вестей не
подает, - сказала старуха, сидевшая около двери, - Охо-хошеньки!
- Не отучились вы каркать! - рассердился боец. - Вместо разговору
всегда у вас, у старых, один карк. То рваную подошву нашла на дороге - к
беде! То воробей влетел в избу - опять худо! То лошадь приснилась, - быть,
значит, пожару. Выдумки у вас слишком много. Паренек ждет отца, надеется, а
ты ему сомненье даешь. С какой это стати, интересно? К чему это такой
разговор!
- А я, дядя Ваня, нисколько не беспокоюсь, - тихо сказал мальчик. -
Папаня мой жив. Я это сегодня узнал.
- Товарищей его встретил, что ли?
- Нет, не товарищей. Через экран я узнал. Боец уставился на мальчика.
- Через какой экран? Очумел, что ли!
- Да нет, дядя Ваня, честное пионерское-не очумел. Только приехал
третьего дня в Кобыленку из Клепиков Валя Лобов и говорит: "Хочешь, Ленька,
своего папаню видеть в геройской обстановке? Ежели хочешь, то езжай первым
поездом в Клепики, иди в кино и смотри картину "Сталинград". И увидишь ты в
ней своего родителя живого и невредимого". Я и поехал. Пошел в кино.
Мальчишки у дверей толкутся, все без билетов - и никого не пускают. Все
оттирают и оттирают меня от дверей, а за ними уже звонок звенит. Я и
заплакал. От досады на этих мальчишек заплакал. Мальчишки смеются: "Гляди,
какой нервный!" Тут я им и объяснил свое положение. Зашумели они:
"Чего ж ты молчал, гусь лапчатый! Сеанс уже начинается!" И давай
колотить в дверь кулаками. Милиционер выскочил - старенький уже, усатый - и
кричит: "Марш отсюдова! Я вас, огольцов, всех позабираю!" А мальчишки
вытолкали меня вперед, все кричат, все разом милиционеру рассказывают, зачем
я в кино приехал. Милиционер взял меня за пиджачок, втащил в дверь, говорит:
"Ну ладно, иди. Только смотри - без обману". А со мной трое мальчишек
все-таки влезло. Сел я, смотрю, - и до того мне страшно! И все жду. И вдруг
вижу: папаня мой бежит по двору в каске, стреляет, и за ним бегут другие
бойцы. И лицо у него так-то суровое, крепкое. И тут я закричал и ничего
больше не помню. Будто уснул сразу, а проснулся в комнате у директора кино.
Сижу на диване, директор - девушка такая веселая, в ватнике, - меня водой
отпаивает, а милиционер стоит рядом и говорит: "Первый случай в моей
практике, а стою я в этом кине уже два года". Потом директор велела мне
подождать, ушла и, как сеанс окончился, принесла мне кусок пленки с папаней,
сказала: "Береги и отпечатай при первой возможности".
- А ну покажь! - сказал боец.
Мальчик вытащил из кармана завернутый в бумагу кусок пленки. Человек с
хриплым голосом зажег электрический фонарик и осветил пленку. Боец осторожно
развернул ее и посмотрел на свет.
- Беда! - вздохнул он. - Мелкая очень печать, все навыворот! Не
разберу. А охота мне Кузьму Петровича посмотреть в сталинградском бою,
большая охота.
- Счастье тебе, малый, - сказал человек с хриплым голосом. - Истинное
счастье!
- А наши старухи-дуры, - пробормотала старуха, сидевшая у двери, - все
на кино ругаются. Мельтешит, говорят, перед глазами и мельтешит!
- Вот те и мельтешит! - сказал боец. - Слыхала, какой случай? За это
незнамо кого благодарить надо.
- Уж истинно, благодарить, - согласилась старуха. - За утешение, за то,
что отца повидал. Великое дело!
Паровоз засвистел, начал тормозить.
- Кобыленка! - сказал мальчик и встал. - Ну, мне сходить. Вы, дядя
Ваня, дайте мне Дымка. Я его завтра к вашим назад отвезу.
- Вот выручил! - радостно сказал боец. - А то душа у меня не на месте.
Жаль собаку. Возьми его на руки, держи крепче. И папане обо всем напиши.
Привет от меня, от Ивана Гаврюхина. Ну, шельма, прощай!
Боец потрепал собаку по спине, по ушам, потом погладил. Мальчик взял
Дымка, спрятал под пальтецо и быстро вышел. Я вышел вслед за ним на открытую
площадку. Поезд тронулся. Собака тихо повизгивала у мальчика под полой.
В холодных лужах блестели звезды. Ветер дул из лесов, доносил запах
талого льда - должно быть, с лесных озер, где сейчас было черно, жутко, где
лед уже растаял у берегов и к полыньям подбегали сторожкой рысцой худые
волки, пили жгучую воду, оглядывались, нюхали воздух; из-под осевшего снега
пахло мерзлой брусникой, корнями.
Я вошел в вагон и услышал голос бойца:
- За это незнамо кого благодарить надо, - сказал он, затянулся, и
огонек папиросы осветил его щетинистое лицо.
Все сильнее шумел ветер в соснах за окнами вагона. Поезд входил в
обширный лесной край.
Константин Паустовский.
Дядя Гиляй
OCR: algor@cityline.ru
(В. А. Гиляровский)
Мы часто говорим "времена Чехова", но вкладываем в эти слова
преимущественно наше книжное умозрительное представление. Самый воздух этого
недавнего времени, его окраска, его характер, слагавшийся из неисчислимых
черт, все же потерян для нас. Наше поколение уже не может ощутить чеховское
время, как нечто совершенно понятное и органически цельное.
В качестве свидетельства о нем для нас остались история, искусство,
газеты и воспоминания. И немногие его современники.
Ничто не может дать такого живого представления о прошлом, как встреча
с его современником, особенно с таким своеобразным и талантливым, каким был
Владимир Александрович Гиляровский - человек неукротимой энергии и
неудержимой доброты.
Прежде всего в Гиляровском поражала цельность и выразительность его
характера. Если может существовать выражение "живописный характер", то оно
целиком относится к Гиляровскому.
Он был живописен во всем - в своей биографии, в манере говорить, в
ребячливости, во всей своей внешности, в разносторонней бурной
талантливости.
Это был веселый труженик. Всю жизнь он работал (он переменил много
профессий - от волжского бурлака до актера и писателя), но в любую работу он
всегда вносил настоящую русскую сноровку, живость ума и даже некоторую
удаль.
Не было, кажется, в окружающей жизни ни одного явления, которое не
казалось бы ему заслуживающим пристального внимания.
Он никогда не был сторонним наблюдателем. Он вмешивался в жизнь без
оглядки. Он должен был испробовать все возможное, научиться делать все
своими руками. Это свойство присуще только большим жизнелюбцам и безусловно
талантливым людям.
Современник Чехова, Гиляровский по характеру своему был, конечно,
человеком не тогдашнего чеховского времени. Его жизнь только по времени
совпала с эпохой Чехова.
Несмотря на закадычную дружбу с Антоном Павловичем, Гиляровский, как
мне кажется, внутренне не одобрял и не мог принять чеховских героев,
склонных к сугубому самоанализу, к резинъяции и разумиям. Все это было
Гиляровскому органически чуждо.
Гиляровскому бы жить во времена Запорожской Сечи, вольницы, отчаянно
смелых набегов, бесшабашной отваги.
По строю своей души Гиляровский был запорожцем. Недаром Репин написал с
него одного из своих казаков, пишущих письмо турецкому султану, а скульптор
Андреев лепил с него Тараса Бульбу для барельефа на своем превосходном
памятнике Гоголю.
Гиляровский был воплощением того, что мы называем "широкой натурой".
Это выражалось у него не только в необыкновенной щедрости, доброте, но и в
том, что от жизни Гиляровский тоже требовал многого.
Если красоты земли, то уж такие, чтобы захватывало дух, если работа, то
такая, чтобы гудели руки, если бить - так уж бить сплеча.
И внешность у Гиляровского (я впервые увидел его уже стариком) была
заметная и занятная - сивоусый,
с немного насмешливым взглядом, в смушковой серой шапке и жупане, - он
сразу же поражал собеседника блеском своего разговора, силой темперамента и
ясно ощутимой значительностью своего внутреннего облика
Среди многих свойств таланта есть одно, которое совершенно покоряет
нас, когда проявляется у людей пожилых, проживших большую и очень трудную
жизнь. Эта черта - ребячливость.
У каждого были свои ребяческие страсти и выдумки. Горький любил
разводить костры, даже в пепельницах, Пушкин любил "розыгрыши" (вспомните
его замечательный "розыгрыш" своего простодушного дядюшки Василия Львовича),
Грин делать луки и стрелять из них в цель, Чехов - ловить карасей, Гайдар -
пускать воздушных змеев, Багрицкий - ловить силками птиц.
Гиляровский был неистощим на мальчишеские выдумки. Однажды он придумал
послать письмо в Австралию к какому-то вымышленному адресату, чтобы, получив
это письмо обратно, судить по множеству почтовых штемпелей, какой
удивительный и заманчивый путь прошло это письмо
Гиляровский происходил из исконной русской семьи, отличавшейся строгими
правилами и установленным из поколения в поколение неторопливым бытом.
Естественно, что в такой семье рождались люди цельные, крепкие,
физически сильные. Гиляровский легко ломал пальцами серебряные рубли и
разгибал подковы.
Однажды он приехал погостить к отцу и, желая показать свою силу,
завязал узлом кочергу. Глубокий старик отец не на шутку рассердился на сына
за то, что тот портит домашние вещи, и тут же в сердцах развязал и выпрямил
кочергу.
У Гиляровского в жизни было много случаев, сделавших его в нашем
представлении человеком просто легендарным.
Естественно, что человек такого размаха и своеобразия, как Гиляровский,
не мог оказаться вне передовых людей и писателей своего времени. С
Гиляровским дружили не только Чехов, но и Куприн, Бунин, и многие писатели,
актеры и художники.
Но, пожалуй, Гиляровский мог гордиться больше, чем дружбой со
знаменитостями тем, что был широко известным и любимым среди московской
бедноты. Он был знатоком московского "дна", знаменитой Хитровки - приюта
нищих, босяков, отщепенцев - множества талантливых и простых людей, не
нашедших себе ни места, ни занятия в тогдашней жизни.
Хитровцы (или хитрованцы) любили его, как своего защитника, как
человека, который один понимал всю глубину хитрованского героя, несчастий и
опущенности.
Сколько нужно было бесстрашия, доброжелательства к людям и
простосердечия, чтобы заслужить любовь и доверие сирых и озлобленных людей.
Один только Гиляровский мог безнаказанно приходить в любое время дня и
ночи в самые опасные хитровские трущобы. Его никто не посмел бы тронуть
пальцем. Лучшей охранной грамотой было его великодушие. Оно смиряло даже
самые жестокие сердца.
Никто из писателей не знал так всесторонне Москву, как Гиляровский.
Было удивительно, как может память одного человека сохранять столько историй
о людях, улицах, рынках, церквах, площадях, театрах, садах, почти о каждом
трактире старой Москвы.
У каждого трактира было свое лицо, свои завсегдатаи -от купеческого и
аристократического Палкина до студенческой "Комаровки" у Петровских ворот и
от трактира для "холодных" сапожников у Савеловского вокзала до знаменитого
Гусева у Калужской заставы, где лучшая в Москве трактирная машина-оркестрион
гремела, бряцая литаврами, свою неизменную песню: "Шумел-горел пожар
московский".
Каждому времени нужен свой летописец, не только в области исторических
событий, но и летописец быта и уклада.
Летопись быта с особой резкостью и зримостью приближает к нам прошлое.
Чтобы до конца понять хотя бы Льва Толстого или Чехова, мы должны знать быт
того времени. Даже поэзия Пушкина приобретает свой полный блеск лишь для
того, кто знает быт
пушкинского времени. Поэтому так ценны для нас рассказы таких
писателей, как Гиляровский. Его можно назвать "комментатором своего
времени".
К сожалению, у нас таких писателей почти не было. Да и сейчас их нет. А
они делали и делают огромное культурное дело.
О Москве Гиляровский мог с полным правом сказать: "Моя Москва".
Невозможно представить себе Москву конца девятнадцатого и начала двадцатого
века без Гиляровского, как невозможно ее представить без Художественного
театра, Шаляпина и Третьяковской галереи.
Хлебосольный, открытый и шумный дом Гиляровского был своего рода
средоточием Москвы. По существу это был (как и сейчас остался) редкий музей
культуры, живописи и быта чеховских времен. Необходимо бережно сохранить
его, как образчик московского житейского обихода девятнадцатого века.
Есть люди, без которых трудно представить себе существование общества и
литературы. Это - своего рода бродильные дрожжи, искристый винный ток.
Не важно- много ли они, или мало написали. Важно, что они жили, что
вокруг них кипела литературная и общественная жизнь, что вся современная им
история страны преломлялась в их деятельности. Важно то, что они определяли
собой свое время.
Таким был Владимир Александрович Гиляровский - поэт, писатель, знаток
Москвы и России, человек большого сердца, чистейший образец талантливости
нашего народа.
Константин Паустовский.
Михаил Лоскутов
OCR: algor@cityline.ru
В тридцатых годах наши писатели вновь открывали давно, но плохо
открытую Среднюю Азию. Открывали ее вновь потому, что приход советской
власти в кишлаки, оазисы и пустыни представлял собой увлекательное явление.
Спекшийся от столетий -быт стран Средней Азии дал глубокие трещины. На
руинах мечетей появляются по весне робкие розовые цветы. Они маленькие, но
цепкие и живучие. Новая жизнь так же цепко, как эти цветы, расцветала в
выжженных тысячелетних странах и приобретала невиданные формы.
Писать об этом было трудно, но интересно. Самые легкие на подъем и
закаленные писатели двинулись в сыпучие пески Кара-Кумов, на Памир, к пышным
оазисам Ферганы и синим от изразцов твердыням Самарканда. Среди этих
писателей были Николай Тихонов, Владимир Луговской, Козин, Николай Никитин,
Михаил Лоскутов и многие другие. И я отдал дань Средней Азии и написал тогда
"Кара-Бугаз".
В это время я познакомился с Лоскутовым.
В тридцатых годах мы особенно много ездили по стране, зимой же,
возвратившись в Москву, жили очень дружным и веселым содружеством. Чуть не
каждый день мы собирались у писателя Фраермана. Как я жалею сейчас, что не
записывал тогда, хотя бы коротко, множество рассказов, услышанных на этих
собраниях, множество интересных споров, схваток и смелых литературных
планов. Каждый из нас считал своей святой обязанностью читать всем остальным
все свои новью вещи.
Очевидно по примеру пушкинского "Арзамаса", Аркадий Гайдар прозвал эти
встречи у Фраермана "Конотопами".
Раз в месяц устраивался "Большой Конотоп". На него собиралось человек
двадцать писателей. Каждую неделю бывал "Средний Конотоп" и, наконец, каждый
вечер "Малый Конотоп". Его состав был почти неизменным. На нем бывали, кроме
хозяина дома Фраермана, Аркадий Гайдар, Александр Роскин, Миша Лос-кутов,
Семен Гехт, я, редактор журнала "Наши достижения" Василий Бобрышев, Иван
Халтурин, редактор журнала "Пионер" Боб Ивантер.
На "Конотопе" я услышал множество песенок и стихов, сочиненных
Гайдаром. Он их никогда не записывал. Теперь почти все эти шутливые стихи
забыты. Я помню одно, где Гайдар в очень трогательных тонак предавался
размышлениям о своей будущей смерти:
Конотопские женщины свяжут На могилу душистый венок Конотопскре девушки
скажут. "Отчего это вмер паренек'"
Стихи кончались жалобным криком:
Ах, давайте машину скорее! Ах, везите меня в "Конотоп"!
Миша Лоскутов появился в этом шумном собрании писателей тихо и
молчаливо. Это был очень спокойный, застенчивый, но чуть насмешливый
человек.
Он обладал талантом немногословного юмора. Но прежде всего и больше
всего он был талантливым, "чертовски талантливым" писателем.
У него было свойство видеть в обыденных вещах те черты, что всегда
ускользают от поверхностного или усталого взгляда. Его писательское зрение
отличалось необыкновенной зоркостью. Он умел показать в одной фразе
внутреннее содержание человека и всю сложность и своеобразие его отношения к
жизни.
Мысли его всегда были своими, нигде не взятыми напрокат, необычайно
ясными и свежими. Они возникали из "подробностей быстротекущей жизни", они
всегда были основаны на конкретности, на своем виде-РИИ мира. Но вместе с
тем они были полны ощущения поэтической сущности жизни даже в тех ее
проявлениях, где, казалось, не было месга никакой поэзии.
Жизнь Лоску това была как бы сплошной экспедицией в самые разнообразные
области жизни, но больше всего он любил Среднюю Азию. По натуре это был
путешественник и тонкий наблюдатель. Если бы существовал на земле еще не
открытый и .яе описан-ьыч континент, то Лоскутов первым бы ушел в его
опасные и заманчивые дебри. Но ушел бы не с наивной восторженностью и
порывом, а спокойно, с выдержкой и опытом подлинного путешественника, -
такого, как Пржевальский, Ливингстон или Обручев.
Он умел в самом будничном открывать черты необыкновенного, и это
свойство делало его подлинным художником. Для него не было в жизни скучных
вещей.
Прочтите в его книге эпизод с грузовой машиной. Она стоит на обочине
дороги, мотор у нее работает вхолостую, и кажется, что машина трясется от
злости.
Шофер сидит рядом на траве и подозрительно следит за машиной. Проезжие,
думая, что у него неполадки с мотором, останавливаются и предлагают помочь.
Но шофер мрачно отказывается и говорит:
- Ничего. Она постоит, постоит и пойдет. Это она характер показывает.
Эта простая на первый взгляд и скупо написанная сцена полна большого
содержания.
Прежде всего в ней ясно виден неудачник-шофер, мучающийся с этой
машиной, как с упрямым и вздорным существом, шофер-труженик, безропотно
покрывающий тысячи километров среднеазиатских пространств.
Кроме того, в этом эпизоде заключена мысль об отношении человека к
машине именно как к живому существ), заслуживающему то любви, то гнева, то
со-халения и требующеуу чисто отцовской заботы Так относятся к машине
настоящие рабочие.
Описать тобую машину можно, лишь полюбив ее, как своего верного
помощника,-страдая и радуясь вместе с ней
Много таких точных наблюдений разбросано в кни гах Лоскутова, в
частности в его "Тринадцатом кара ване", - наблюдений, вызывающих гораздо
более глу бокие мысли, чем это может показаться на первый взгляд, -
наблюдений образных, острых, обогащаю щих нас внутренним миром писателя
Достаточно вспомнить описанный Лоскутовым эпизод, как переполошились
кочевники, когда по кара-кум ским пескам прошла первая грузовая машина и
оста вила два парачлельных узорчатых следа от ко тес На бредшие на эти следы
пастухи тотчас же разнесли по пустыне тревожный стух, что ночью по пескам
про ползли рядом две испотанские змеи,-пастухи ни разу еще не видели машины
Они привыкли точько к следам животных и людей
В книгах Лоскутова много разнообразного позна нательного материала Из
них мы впервые узнаем о многом, хотя бы о том, как ведут себя во время па
лящего зноя в пустыне самые обыкновенные вещи, - вроде зубной пасты или
легких летних туфечь
Лоскутов не успел написать и сотой части того, что Ц] задумал и мог бы
написать Он погиб преждевременно в1 и трагически
Его книги говорят не только о том, что мы потеряли ботьшого писателя,
не только о том, как богата талантами наша страна, но и о том, как надо
крепко беречь каждого талантливого человека.
Константин Паустовский.
Оскар Уайльд
OCR: algor@cityline.ru
В ноябре 1895 года в Реддингскую каторжную тюрьму был доставлен из
Лондона в ручных кандалах знаменитый английский писатель Оскар Уайльд. Он
был приговорен к нескольким годам заключения за "нарушение нравственности".
На вокзале в Реддинге вокруг Уайльда собралась толпа любопытных.
Писатель, одетый в полосатую арестантскую куртку, стоял под холодным дождем,
окруженный стражей, и плакал впервые в жизни. Толпа хохотала.
До тех пор Уайльд никогда не знал слез и страдания. До тех пор он был
блестящим лондонским денди, бездельником и гениальным говоруном. Он выходил
гулять на Пикадилли с цветком подсолнечника в петлице. Весь
аристократический Лондон подражал Уайльду. Он одевался так, как Уайльд,
повторял его остроты, скупал, подобно Уайльду, драгоценные камни и надменно
смотрел на мир из-под полуприкрытых век, почти так, как Уайльд.
Уайльд не хотел замечать социальной несправедливости, которой так
богата Англия. При каждом столкновении с ней он старался заглушить свою
совесть ловкими парадоксами и убегал к своим книгам, стихам, зрелищу
драгоценных картин и камней.
Он любил все искусственное. Оранжереи были ему милее лесов, духи -
милее запаха осенней земли. Он недолюбливал природу. Она казалась ему грубой
и утомительной. Он играл с жизнью, как с игрушкой. Все, даже острая
человеческая мысль, существовало для него как повод для наслаждения.
В Лондоне около дома, где жил Уайльд, стоял нищий. Его лохмотья
раздражали Уайльда. Он вызвал лучшего в Лондоне портного и заказал ему для
нищего костюм из тонкой, дорогой ткани. Когда костюм был готов, Уайльд сам
наметил мелом места, где должны быть прорехи. С тех пор под окнами Уайльда
стоял старик в живописном и дорогом рубище. Нищий перестал оскорблять вкус
Уайльда. "Даже бедность должна быть красивой".
Так жил Уайльд - надменный человек, погруженный в книги и созерцание
прекрасных вещей. По вечерам он появлялся в клубах и салонах, и это были
лучшие часы его жизни. Он преображался. Его обрюзгшее лицо становилось
молодым и бледнело.
Он говорил. Он рассказывал деся
...Закладка в соц.сетях
