Жанр: Классика
Не было ни гроша, да вдруг алтын
...не дороже всего.
Баклушин. Если я вам так дорог, отчего же вы давеча не хотели сказать мне своей
квартиры?
Подходят к столу.
Настя. Я боялась, что вы войдете к нам, увидите нашу бедность и разлюбите меня.
(Плачет.)
Баклушин. А плакать-то об чем?
Настя. Мне стыдно.
Баклушин. А зачем же стыдиться бедности?
Анна. А то чего же стыдиться-то! Есть ли что еще хуже, обидней бедности, ообенно
для молодой девушки?
Баклушин. Мало ль что есть хуже бедности!
Анна. Вы посмотрите хорошенько на людей-то! Многие ль стыдятся того, что хужето,
а бедности-то всякий стыдится. Вы сами бедности не знаете, оттого не полюдски
и судите.
Настя. Оставьте, тетенька, этот разговор. Вы опять за то же. Я так счастлива,
что Модест Григорьич у меня в гостях! Можно нам теперь хоть ненадолго и забыть
про свое горе.
Баклушин. Вот теперь вы очень мило рассуждаете. Позвольте за это поцеловать вашу
руку!
Настя. Ах, извольте, извольте!
Выходят из саду Фетинья, Мигачева, Лариса и Елеся.
Явление восьмое
Анна, Настя, Баклушин, Фетинья, Мигачева, Лариса и Елеся.
Фетинья. Ишь, блаженствуют! Ну, не обида это?
Мигачева. А вот я сейчас осажу их. (Подходит к столу.) Уж вы очень проклажаетесь
за чужим-то самоваром. Нам самим нужно, у нас тоже гости; они хоть и не
благородные, а пожалуй, что и почище будут. Бери, Елеся!
Елеся берет самовар и уносит.
Настя. Что с вами? За что вы нас обижаете?
Мигачева. Уж не взыщите! За свою собственность всегда могу.
Настя. Нам он был уж не нужен, мы бы и сами вам отдали.
Мигачева. Ну, еще когда вас дождешься, а так-то лучше. Да и платок-то бы отдали.
Что щеголять-то в чужом.
Анна(отдавая платок). Возьмите!
Настя. Ах, какой стыд, какой стыд!
Лариса(подходя к Насте). Здравствуйте, Настенька!
Настя(отворачиваясь). Здравствуйте!
Лариса. Это ваш жених? Даже очень недурен.
Настя. Какой жених! У меня нет жениха.
Лариса. Ах, напрасно. Вы не должны от нас скрываться, формально все доказывает,
что этот самый и есть ваш жених.
Настя. Оставьте вы меня!
Лариса. Коль скоро вы ходите по лавкам собирать на приданое и даже бумагу для
этого выправили, как же вы можете быть без жениха? Потому вы не должны народ
обманывать.
Настя. Ах, ах! (Закрывает лицо руками.)
Лариса. А вдруг и мы хотим дать вам рубль серебра и говорим: "Окажите нам вашего
жениха для видимости. Может, с вашей стороны обман!" (Отходит к Фетинье.)
Настя стоит как убитая.
Фетинья. Ай да Лариса! Она, нет-нет, да и скажет словцо!
Лариса. Что ж, вы воображаете, что я совсем без образования? Но как много вы о
своем дитя ошибаетесь. (Важно уходит в калитку, Фетинья и Мигачева за нею.)
Явление девятое
Баклушин, Анна, Настя.
Баклушин. Что это значит? Куда я попал?
Настя(складывая руки и умоляющим голосом). Простите меня!
Анна(берет ее за руку). Полно ты, полно! Что за оправдания! Ну, пошли, так и
пошли. Надо чем-нибудь кормиться.
Баклушин. Можно ли, можно ли? У меня руки опускаются. Что мне думать о вас?
Настя. Вы меня разлюбите?
Анна. Да что за беда такая! Дядя и свидетельство достал и приказал ей идти,
потому что кормить лишнего человека нам нечем, - мы сами часто не евши-с сидим.
Вот и все. Она не смела не идти.
Баклушин. Вы говорили, что для молодой девушки ничего нет хуже, обидней
бедности. Просить, побираться, милостивая государыня, вот что хуже бедности.
Анна. Это не хуже бедности, милостивый государь, это самая бедность-то есть.
Сначала просить, потом воровать...
Баклушин. Что за ужасы! Что вы ее пугаете! Вам еще далеко до крайности, вы пьете
хороший чай.
Настя. Ах, этот чай! Вся и беда-то от него. Послушайте! Вы писали, что придете
ко мне, а у меня решительно ничего не было, нечего и заложить; а мне хотелось
вас чаем напоить, вот я и пошла. Я не знала, что это так дурно.
Баклушин. Так вы это для меня? Благодарю вас. Но вот что, Настасья Сергевна:
коли денег нет, так работать надо, работать, а не милостыню просить.
Анна. А вы думаете, мы сложа руки сидим? Мы чуть не ослепли от работы. Да что
стоит наша работа, когда мы ничего не умеем. Мы на хлеб не вырабатываем.
Баклушин. По-моему, уж лучше в горничные идти.
Настя. Тетенька, вон что говорят. Найдите мне место, я пойду в горничные.
Анна. Мало ль что говорят, а ты слушай всех. Где тебя держать будут? Тебе рубля
в месяц не дадут. Ты и утюга-то в руки взять не умеешь. (Баклушину.) Вы видите
наше положение, вы ее любите; вот вам бы и помочь бедной девушке.
Баклушин. Чем же я могу?
Анна. Ведь вы холостой?
Баклушин. Холостой.
Анна. Женитесь!
Настя. Тетенька, перестаньте.
Анна. Что за церемонии! Спасите ее, ведь погибнет.
Настя(с испугом). Тетенька, разве я погибну?
Анна. Погибнешь, душа моя. Не ты первая, не ты последняя.
Настя. Ах, как страшно! (Баклушину.) Так спасите меня!
Баклушин. Ангел мой, я люблю вас, но жениться было бы безумие с моей стороны. У
меня ничего нет. Жалованья мне только хватает на платье, да и то я чуть не всем
портным в Москве должен. Я сам ищу богатой невесты, чтоб поправить свои дела.
Анна. Да, вот что?
Настя. Хорошо же вы меня любите!
Баклушин. Вас-то я люблю очень.
Настя. А себя больше?
Баклушин. Немножко больше.
Настя. Бог с вами! (Отворачивается и плачет.)
Баклушин(берет ее за руку). Ну, перестаньте, Настасья Сергевна! Настенька! Ну,
рассмейтесь! Ну, агунюшки, дитя мое милое! Ну, какой я муж? Я ведь шалопай
совершеннейший. Ну, рассмейтесь!
Настя улыбается.
Анна. А, так вы шалопай? Да, я вижу. Ну, а нам не до шутовства! Мне слушать
больно. У нас забота о насущном хлебе, а вы хотите смешить нас! Ей не агунюшки
нужны! Ей нужен теплый угол да кусок хлеба. Вот подойдет осень, этому ребенку и
надеть-то нечего, и кушать-то нечего, и жить-то негде. Если дядя и не погонит,
так она в нашей сырой конуре умрет через неделю. Мы на вас надеялись: она,
бедная, последние деньжонки истратила, чтоб принять вас поприличнее.
Баклушин. Я бы рад всей душой помочь Настасье Сергевне, но у меня есть одно
ужасное обстоятельство, которое связывает мне руки. Ах, если б вы знали!
Анна. Разговор короток. Ей помощь нужна настоящая, а вы, как я вижу, ровно ничем
ей помочь не можете.
Баклушин. Отчего же ничем? Дружеским участием, советом.
Анна. Отчего это богатым никто ничего не советует, а все только бедным? Как
будто у бедных уж и ума нет. У нас, бедных, только денег нет, а ум такой же, как
и у вас. Что нынче за свет такой! С наставлением набивается всякий, а денег
никто не дает.
Баклушин. Где мне взять денег! Мне самому не хватает. Разве малость какуюнибудь!
Анна. Да хоть и малость, все-таки ей помощь. У ней ведь уж чисто ничего.
Настя. Тетенька, я от него не возьму ни за что.
Анна. Ты не возьмешь, я возьму. Коли теперь с вами нет, занесите как-нибудь.
Доброе дело сделаете.
Баклушин. Непременно занесу, непременно. Ох, этот ростовщик проклятый, опутал он
меня по рукам и по ногам. А я, знаете ли что, я все-таки подумаю; может быть,
ведь...
Анна. Подумайте! Душу-то ее пожалейте! А то ведь я... уж там суди меня бог! Я с
голоду умереть ей не дам. Я знаю, что такое голод.
Баклушин. Прощайте, мой милый ребенок. Я вот что, я к вам сегодня же зайду.
Настя. Приходите!
Баклушин раскланивается и уходит.
Явление десятое
Анна, Настя.
Анна. Ну, видела я теперь твоего знакомого довольно хорошо. Надо бы тебя
поругать хорошенько, да уж и жалко.
Настя. За что?
Анна. Истратила ты свои последние деньжонки, а что толку! Послушай-ко ты меня!
Выкинь ты его из головы вон.
Настя. Да ведь он сказал, что еще подумает.
Анна. Ну, да, как же! Будет он думать, нужно ему очень! А коли и будет, так
ничего не выдумает. Ему бы только болтать о пустяках, вот его дело. Много такихто
по Москве бегает, да не очень-то они нам нужны. Мы иной день не евши сидим, а
он придет с разговорами только оскомину набивать. И не надо его, и бог с ним.
Настя. Ах, не прогнать же его!
Анна. Отчего ж не прогнать; и прогоним. Вот он нынче придет; я тебя научу тогда,
что ему сказать. Поверь, что он больше и не заглянет к нам. Да и хорошо бы.
Какая от него польза? На что он нам? Сбивать тебя с толку? Так у тебя и то его
немного. А тебе, душа моя, пора самой думать о себе, да, ох, думать-то
хорошенько. Ребячество твое кончилось, миновалось.
Настя. Я знаю, что оно миновалось.
Анна. Нет, плохо знаешь! Все еще ты ребячишься. А ребячиться тебе уж не то что
стыдно, а как-то зазорно глядеть-то на тебя. Богатая девушка прыгает, так
ничего, весело; а бедная скачет, как коза, так уж очень обидно на нее. Что было,
то прошло, того не воротишь; а впереди для тебя - нечего мне скрывать-то - и
сама ты видишь, ничего хорошего нет. Жить с нами в нищете, в холоде, в голоде
тебе нельзя. И остается тебе...
Настя. Что мне остается?
Анна. Что тебе остается-то? Бедная ты, бедная! Лучше бы всего тебе теперь...
Настя. Что, тетенька?
Анна. Что? Умереть, вот что.
Настя. Ах, умереть...
Анна. Да. Я об тебе и плакать бы не стала. В могилку-то тебя как в постельку бы
положила.
Настя. Страшно, тетенька! (С криком.) Ах, страшно, страшно! Холодно. Повезут
меня на этих черных дрогах... такие страшные! Лежать в могиле, а все живут!.. Мне
жить хочется, я такая молоденькая.
Анна. Ох, жить! Да ведь уж нечего делать! Бог смерти не дает, так, видно, жить
надобно. Только я уж тебе сказала, что жить так, как мы живем, тебе нельзя. Да и
что за напасть! Ты такая хорошенькая, тебе можно жить и лучше.
Настя. А как же?
Анна. А вот в сумерки придет купец... Дело-то ясное; я давеча тебе всего не
сказала, что он со мной говорил.
Настя(закрывая лицо руками). Ах, ах! Нехорошо!
Анна. Да, нехорошо. Что дурное хвалить! А где ж взять для тебя хорошего-то? Тебе
его в жизни и не дождаться никогда. Уж худого-то не минуешь. Так из худого-то
надо выбирать, что получше.
Настя. Дайте мне подумать.
Анна. Думай, Настенька, думай, душа моя, хорошенько. Хуже всего, коли руки
опустишь. Затянешься в нашу нищенскую жизнь, беда! Думай теперь, пока еще в тебе
чувства-то не замерли, а то и солдатской шинели будешь рада.
Настя. Ай, что вы! Нет, нет!
Анна. Ходить по домам побираться, то кусочек сахарцу занять, то огарочек свечки;
подбирать на чужих дворах щепочки, чтоб вскипятить горшок пустых щей...
Настя. Ах нет, нет! Не говорите, замолчите! (Подумав.) Тетенька!
Анна. Что, душа моя?
Настя. А много девушек умирают... от бедности, от горя?
Анна. Довольно-таки.
Настя. А много и таких...
Анна. Каких?
Настя. Ах, как стыдно!
Анна. Ох, много, много!
Настя. И все смеются над ними, презирают, обижают их... бедных?
Анна. Есть, кто и пожалеет; только мало христианства-то в людях.
Настя. И ведь никому-то, никому, кто на тебя косо взглянет, кто от тебя
отворотится, рассказать нельзя, объяснить нельзя, что тебе только и оставалось
или смерть или такая жизнь.
Анна. Думай, Настенька! Времени остается нам немного; купец придет скоро, - надо
будет ему сказать что-нибудь. Да ты не забудь и того, что завтра нам опять идти
сбирать; а если ты не пойдешь, так дядя тебя прогонит из дому.
Настя. Помогите мне, посоветуйте!
Анна. Нет, мой друг, я греха на душу не возьму. И не слушай ты никого, будь ты
сама над собой большая. А я ни советовать тебе, ни осуждать тебя не стану.
Хочешь ты, живи...
Настя. Да, тетенька, простите меня, не презирайте меня, мне хочется пожить
получше! (Прилегает на грудь к Анне Тихоновне.)
Анна. Бог тебя простит; я тебе не судья.
Действие третье
Лица
Крутицкий.
Анна.
Настя.
Фетинья.
Лариса.
Мигачева.
Елеся.
Петрович.
Баклушин.
Разновесов, солидная личность.
Декорация та же. Летние сумерки.
Явление первое
Выходят: Елеся из своей калитки с кистью и ведром краски, Петрович из лавки.
Петрович. За мастерство?
Елеся. За мастерство, друг. Не так живи, как хочется, а как люди приказывают.
Петрович. А тебе как хочется?
Елеся. Чего лучше не бывает, вот как.
Петрович. Дело-то о поцеловании купеческой дочери мировой кончили?
Елеся. Еще какой мировой-то! Жених, брат, я. Вот пословица-то: не родись умен,
не родись пригож, а родись счастлив.
Петрович. На грех-то, говорят, и из палки выстрелишь.
Елеся. Именно, брат. Не надеялся, нечего сказать.
Петрович. Чудеса!
Елеся. Вот поди ж ты.
Петрович. На баб-то дивиться нечего, на них куричья слепота бывает, а как же это
сам-то! Он тебя не в первый раз видит; дарование и образование твое ему
известны.
Елеся. Сам ничего, сам меня любит. Знаешь за что? У тебя, говорит, характер
хорош, легок; если тебя когда счетами по затылку, ты не обидишься.
Петрович. Что тут обидного?
Елеся. Само собой. Русская пословица: за тычком не гонись! Так-то, Петрович, за
тычком не гонись!
Петрович. Верно твое слово. Да и нечему дивиться, что, не доглядя, тебя за
человека приняли; ты вот чему подивись!
Елеся. Чему, друг?
Входит Крутицкий, останавливается у своего крыльца и прислушивается.
Явление второе
Елеся, Петрович и Крутицкий.
Петрович. Я вчера Михея видел в совете опекунском.
Елеся. На подъезде с нищими? У него, гляди, там место откуплено.
Петрович. То-то нет. В зале стоит у окошечка. Кладет ли он, вынимает ли, уж не
рассмотрел, а в руках у него деньги видел.
Елеся. Он ли, полно?
Петрович. Верно. А и то сказать, и удивляться-то нечего! Сколько лет он
процентщиком-то был!
Елеся. Слышали мы, брат, слышали; да что ж у него денег-то не видать?
Петрович. Увидишь ты, как же! Ишь ты у него решетка-то какая крепкая. Кабы денег
не было, зачем бы ему за железной решеткой жить.
Елеся. Значит, свою осторожность наблюдает?
Петрович. Наблюдает. У него, говорят, и дверь-то внутри железная, двумя замками
запирается. Только нет таких замков, Елеся, которых бы отпереть нельзя было.
Ключ не подойдет, так разрыв-трава есть на то.
Елеся. Да и надо этих процентщиков грабить, братец ты мой, потому не пей чужую
кровь.
Петрович. Да и не забывают их: это грех сказать. Что ни послышишь, того убили,
другого ограбили.
Елеся. Все ж таки, брат, лучше, ничем честных людей.
Петрович. Ну, друг, у воров этого расчета нет. Вор ворует, где ему ловчее, а
конечно, и того не забывает, что у процентщика сразу много зацепить можно. Про
Михея, должно быть, наши мастера еще не знают, а прослышат, так не миновать и
ему. Да уж, кажется, своими бы руками помог, так я на него зол.
Елеся. За что, про что?
Петрович. Есть тому причина. Еще когда он служил, так попался я по одному
казусному делу, по прикосновенности. Человек я тогда был состоятельный, дела вел
большие, конкурсами занимался. Не Петровичем меня звали-то, а Иваном Петровичем
Самохваловым.
Елеся. Ну, и что же, друг единственный?
Петрович. Ну, и спрятал он меня в каменный мешок, что острогом зовут. Томил,
томил, сосал, сосал деньги-то, да тогда только погулять-то выпустил, когда всего
нaбело отчистил. В одном сертуке пустил. Век я ему не забуду. (Уходит в
калитку.)
Михеич подходит к Елесе.
Елеся. Михею Михеичу наше почтение!
Крутицкий. Здравствуй, Елеся! А я вот целый день бродил; обещали мне помочь на
бедность, да ничего не дали, так целый день даром и проходил.
Елеся. А я так слышал, что вас поздравить надо с получением, с большим
получением.
Крутицкий(машет руками). Что ты закричал! Что ты закричал! Эх, Елеся! Ну, кто
услышит, и убьют меня. Убить-то убьют, а найдут у меня грош; старичка за грош и
убьют, даром душу и загубят. Тебе кто сказал (тихо), что я деньги получил?
Елеся. Петрович сказал.
Крутицкий. Хороший человек Петрович, я его люблю. Ты ему скажи, что я его люблю.
Только он ошибся.
Елеся. Да нечто я ему верю!
Крутицкий. Ошибся он; долго ль ошибиться! Дельный человек этот Петрович,
дельный.
Елеся. Еще какой делец-то! По судам ходит, дела охлопатывает.
Крутицкий. Да, да.
Елеся. Пачпорта пишет.
Крутицкий. Да, да... А кому он их пишет?
Елеся. Стало быть, кому нужно. Правой рукой пишет, левой руки прикладывает.
Крутицкий. Хорошее занятие, доходное. Хороший человек Петрович, дельный... А воров
он знает?
Елеся. Первый друг им всем. Вот здесь в лавочке по ночам пачпортами и торгует. У
него и печати всякие есть.
Крутицкий. И жилец он исправный, на квартире его держать хорошо.
Елеся. Что ж его не держать! За квартиру платит. Скоро нас тут, Михей Михеич,
одна компания будет, потому меня лавочник в зятья берет.
Крутицкий. Хорошая компания, хорошая. Все вы хорошие люди. А я вот нынче, Елеся,
гривенничек было потерял. Как испугался! Потерять всего хуже; украдут, все-таки
не сам виноват, все легче.
Елеся. Зато найти весело, Михей Михеич. Вот кабы...
Крутицкий. Кому счастье, Елеся. А нам нет счастья; бедному Кузиньке бедная и
песенка. Терять - терял, а находить - не находил. Очень страшно - потерять,
очень! Я вот гривенничек-то засунул в жилетку, да и забыл; вдруг хватился, нет.
Ну, потерял... Задрожал весь, руки, ноги затряслись, - шарю, шарю, - карманов-то
не найду. Ну, потерял... одно в уме, что потерял. Еще хуже это; чем бы искать, а
тут тоска. Присел, поплакал, - успокоился немножко; стал опять искать, а он тут,
ну и радость.
Елеся. Да, Михей Михеич, нашему брату и гривенник деньги. Деньги вода, Михей
Михеич, так сквозь пальцы и плывут. Денежка-то без ног, а весь свет обойдет.
Крутицкий. Бегают денежки, шибко бегают. Безумия в мире много, оттого они и
бегают. Кто умен-то, тот ловит их да в тюрьму.
Елеся. Хитро ловить-то их; это не то, что чижей, не скоро поймаешь.
Крутицкий. Не скоро поймаешь, не скоро. (Отходит к своему крыльцу.)
Елеся(начинает красить загородку своего сада).
Чижик-пыжик у ворот,
Воробушек маленький.
Крутицкий. Ай, ай, ай! Что я слышал-то, что я слышал! Что затевают! Что девают!
Вот она, жизнь-то наша! Убить сбираются, ограбить! Уберег меня бог, уберег. А я
вот услыхал, ну и спрячусь, сам-то и цел буду. Ну, и пусть их приходят, пусть
замки ломают. Приходите, приходите! Милости просим! Немного найдете. Мы и дверей
не запрем! Хорошо бы их всех, как в ловушку, а потом кнутиком. Иголочку бы с
ниточкой мне поискать. Ну, да еще поспею. Приводи гостей, Петрович, приводи! А я
пока вот в полицию схожу. (Уходит.)
Выходит из калитки Лариса.
Явление третье
Елеся, Лариса, потом Фетинья, Мигачева.
Лариса. Но как вы не авантажны!
Елеся. Умыться-то недолго; да ведь сколько ни умывайся, белей воды будешь.
Медведь и не умывается, да здоров живет.
Лариса. Вы, пожалуй, и на крышу влезете.
Елеся. Что ж, Москву видней-с.
Лариса. Но когда же вы мной заниматься будете? К вам и подойти нельзя.
Елеся. Ничего-с, я со всякой осторожностью. Пожалуйте, здесь довольно свободно
разговаривать можно.
Лариса подходит к нему. Выходят из калитки Фетинья и Мигачева.
Фетинья. Я, матушка, никогда не закусываю, этой глупой привычки не имею.
Мигачева. Вы такая умная, такая умная, что уж я и руки врозь.
Елеся(Ларисе). Однако наши старушки разговорцу-то себе прибавили.
Лариса. Одно для них развлечение, потому как они ко всему в жизни довольно
бесчувственны.
Фетинья. Почему я умна?
Мигачева. Бог одарил.
Фетинья. Потому я женщина ученая.
Мигачева. Уж одно при одном.
Фетинья. Я женщина ученая, очень ученая.
Мигачева. Другие б и рады, да негде им этого ученья взять.
Фетинья. Моему ученью ты не обрадуешься: я себе все ученье видела от супруга.
Мигачева. От супруга? Скажите!
Фетинья. Да, от супруга. Ты спроси только, чем я не бита. И кочергой бита, и
поленом бита, и об печку бита, только печкой не бита.
Мигачева. Однако же...
Фетинья. Первая мне наука была за мои чувствы, что чувствительна я до всего и
сейчас в слезы. Вторая за характер.
Мигачева. Что ж, ваш характер очень даже легкий.
Фетинья. Не скажи ты этого, не скажи! Женщина я добрая, точно... и если б не мой
вздорный характер, дурацкий, что готова я до ножей из всякой малости, кажется,
давно бы я была святая.
Мигачева. Вспыльчивы?
Фетинья. Вот за это-то за самое.
Мигачева(Елесе). Что ты носишься с ведром-то, слоны-то продаешь! Красил бы
поскорее, да и к стороне. Наговориться-то после успеете.
Лариса(Елесе). Оставьте эти слова безо внимания.
Елеся. Любовь, маменька.
Мигачева. Ну, любовь! Ты дело-то отделай сначала!
Елеся. Я, маменька, живо!
Мигачева. Да ты старательней!
Елеся. Что тут! Не живопись какая! Я, маменька, сразу, я вот как. (Поет.)
Танцуй, Матвей. (Красит машинально, переговариваясь и пересмеиваясь с Ларисой.)
Фетинья(садясь на скамью у калитки). И сама я не похвалю свой характер; из-за
малости, вот из-за малости, готова я съесть человека. Приятна ты мне, а задень
меня чем-нибудь... Присесть, устала. (Садится на скамью подле загородки.)
Мигачева. Ах, вы поосторожней! Тут...
Елеся(одной рукой обнимает Ларису, другой красит, не глядя). Танцуй, Матвей.
(Задевает Фетинью кистью по лицу.)
Фетинья. Уах! Батюшки! Что это такое?
Елеся. Не жалей лаптей. (Задевает еще.)
Фетинья. Ай!
Мигачева. Разбойник, что ты делаешь! Что сделал, погляди!
Елеся(взглянув ни Фетинью). Окрасил. (Бросает кисть и с отчаянием опускает
руки.)
Мигачева(Фетинье). Матушка, Фетинья Мироновна, утритесь! (Хочет утереть ее.)
Фетинья. Не тронь, не тронь! Вотрешь, хуже будет, внутрь войдет. Ах!
Мигачева. Матушка, умойтесь подите! Ручки, ножки буду целовать.
Фетинья. Нет! Вы будете красить, а я умывайся. Тебе хочется, чтобы знаку-то не
было. Нет! Не хочу, не хочу. По всей Москве так пойду, пусть люди смотрят.
Мигачева. Матушка, припадаем к стопам твоим! Умойся!
Фетинья. Нет, по улицам пойду, по всем переулкам пойду. Вот призрели нищих, а
они на-ко что! Поняла я тебя теперь, очень хорошо поняла!
Мигачева. Да я-то чем же...
Фетинья(Елесе). Ты не то что в наш сад, и мимо-то не ходи, а то собак выпущу!
(Мигачевой.) Поняла я тебя теперь довольно хорошо. Вот вы что, заместо
благодарности. Да чтоб я забыла, да, кажется, ни в жизнь. (Ларисе.) Иди,
говорят! Аль того ж дожидаешься? Поводись с нищими-то, от них все станется.
Окна-то на вашу сторону заколотить велю.
Лариса. Да пойдемте, будет вам маскарад-то представлять. (Уходит.)
Фетинья. Вот еще выкормила чаду на свою голову. (Уходя.) Не забуду я вам обиды!
До суда дойду. (Уходит.)
Явление четвертое
Мигачева и Елеся.
Мигачева(плача). Все ты, разбойник, нарушил, все ты нарушил.
Елеся. Вешайте! одно слово, вешайте! Удавить меня теперь одно средство!
Мигачева. Что мне проку вешать-то тебя, что проку? Ну, удавлю я тебя, ну,
удавлю, да что толку-то будет? Отвечай ты мне, что толку-то, отвечай! Ну, не
злодей ты для своей матери?
Елеся. Я, маменька, злодей. Я злодей. Теперь я сам вижу, что я злодей.
Мигачева. И не кажись ты мне на глаза отныне и до века! И к воротам ты не
подходи! Хоть бы ты провалился куда, развязал бы мою голову. Нет вот на человека
пропасти!
Елеся. А вдруг от слова-то станется!
Мигачева. Что еще с тобой станется, погубитель?
Елеся. Прочитаете в "Полицейских ведомостях".
Мигачева. Отвяжись ты с своими ведомостями! Провались ты и с ведомостями вместе!
Не расстроивай ты меня больше! И так мне слез своих не проплакать. Вот тебе и
счастье! Словно во сне видела. У, варвар! (Уходит.)
Выходит Петрович.
Явление пятое
Елеся и Петрович.
Елеся. Петрович, погибаю.
Петрович. Опять?
Елеся. Еще хуже.
Петрович. Иль уголовщина?
Елеся. Она самая. Фетинью Мироновну окрасил.
Петрович. Каким колером?
Елеся. Да все одно.
Петрович. Нет, брат, разница.
Елеся. Сажей, друг.
Петрович. Худо!
Елеся. Голландской.
Петрович. Еще хуже. Ну, плохо твое дело! Ты бы лучше в какую-нибудь другую.
Елеся. Почему так, скажи, братец?
Петрович. Тут вот какой крючок! Окрась ты ее в зеленую или в синюю: можно
сказать, что без умыслу. А сажа! Что такое сажа? Ее и в лавках-то не для краски,
а больше для насмешки держат. Тут умысел твой видимый.
Елеся. Ответ велик?
Петрович. Велик. Что муж в гильдию платит, так за жену вдвое заплатишь, а кабы
дочь окрасил, так вчетверо.
Елеся. Прощай, друг! Не скоро увидимся.
Петрович. Куда ты?
Елеся. Скитаться. (Убегает.)
Петрович входит в лавку. Из дома выходят Анна и Настя.
Явление шестое
Анна, Настя, потом Баклушин.
Анна. Он теперь, того гляди, придет, коль не обманет. Помни все, что я тебе
говорила. Так прямо ему и режь. Об чем ты, дурочка, плачешь? Ведь уж все равно,
долго он ходить к тебе не станет, скорехонько ему надоест, сам он тебя бросит.
Тогда хуже заплачешь, да еще слава дурная пойдет. А тебе славу свою надо беречь,
у тебя только ведь и богатства-то. Вон он, кажется, идет. Смотри же, будь
поумнее! Богатым девушкам можно быть глупыми, а бедной девушке ума терять
нельзя, а то пропадешь. (Уходит.)
Входит Баклушин.
Баклушин. Вот я и опять к вам.
Настя. Ах, это вы!
Баклушин. Да, я. Видите, как я держу слово.
Настя. Напрасно беспокоились. У вас, должно быть, времени некуда девать.
Баклушин. Чтоб видеть вас, я всегда найду время.
Настя. Неужели? А лучше бы вы не ходили, оставили меня в покое.
Баклушин. Что так? Что с вами?
Настя. Мне некогда занимать вас разговорами; я бедная девушка, мне нужно
работать. Вы такой щеголь, вы любите одеваться хорошо, а хотите, чтоб я
встречала вас в этом платье и не стыдилась! За что вы меня мучите? С меня
довольно и того, что я каждый день плачу, когда надеваю это рубище. Вы одеты вон
как хорошо, а я - на что это похоже.
Баклушин. Ах, какое вы бедное существо!
Настя. Ну, вот бедная, так мне и нечего разговаривать с вами, а надо работать.
Баклушин. Ну, одну минуточку.
Настя. Да что минуточку! Вот мне завтра опять идти в город, у купцов просить.
Баклушин. Что вы, что вы! Послушайте! Вам нельзя оставаться в этом положении.
Настя. Я знаю, что нельзя; я и не останусь.
Баклушин. Как же вы поступить хотите?
Настя. Да вам что за дело. Вот были давеча деньги, истратила вот задаром...
Баклушин. Вы меня пугаете.
Настя. Хоть бы какие-нибудь деньжонки, а то ничего! Как это! Ни платья, ничего...
Баклушин. Мне страшно за вас. Вы в опасности.
Настя. Ну, что ж такое! Туда мне и дорога. Никому меня не жалко; никто меня не
любит. Как это, ни башмаков, ничего...
Баклушин. Как бы мне хотелось помочь вам!
Настя. Ну, так что ж, за чем же дело стало?
Баклушин. Но как помочь,
...Закладка в соц.сетях
