Новый год (Из записок ленивца)

В.Ф.ОДОЕВСКИЙ
НОВЫЙ ГОД
(Из записок ленивца)
"Если записывать каждый день своей жизни, то чья жизнь не будет
любопытна?" - сказал кто-то.
На это я мог бы очень смело отвечать: "Моя". Что может быть любопытного
в жизни человека, который на сем свете ровно ничего не делал! Я
чувствовался страдал, я думал за других, о других и для других. Пишу свои
записки, перечитываю и не нахожу в них только одного: самого себя. Такое
самоотвержение с моей стороны должно расположить читателей в мою пользу;
увидим, ошибся ли я в своем расчете; вот несколько дней немоей жизни; если
они вам не слишком наскучат, то расскажу и про другие.
ДЕЙСТВИЕ I
- Вина! вина! наливай скорее; уже без пяти минут двенадцать.
- Неправда, еще целых полчаса осталось до Нового года... - отвечал
Вячеслав, показывая с гордостию на свои деревянные часы с розанами на
циферблате и чугунными гирями.
- Это по твоим часам: они всегда целым часом отстают!..
- Зато они иногда двумя часами бегут вперед; оно на то же и наведет, -
заметил записной насмешник.
- Неправда, они очень верны, - возразил Вячеслав с досадою, - я их
каждый день поверяю по городским...
- Сколько ему гордости придают его часы! - продолжал насмешник. - Купил
у носящего за целковый, повесил на стену, смотрите, точно гостиная...
- Неправда, они куплены у часовщика, и за них заплачено двадцать пять
рублей...
- Объявляю вам, господа, что от этой славной покупки у нас будет
сегодня двумя бутылками меньше...
Так мы кричали, шумели, спорили и болтали всякий вздор накануне Нового
года в маленькой комнатке Вячеслава в третьем этаже. Нас было человек
двенадцать - все мы только что вышли из университета. Вячеслав был
немногим богаче всех нас, но как-то щеголеватее и к тому же большой мастер
устраивать в своей комнате и хозяйничать; например, у Вячеслава сверх
табака водились всегда сыр и так называемое вино из ренскового погреба; в
комнате, вместо классической железной кровати студента с байковым одеялом,
стоял диван, обтянутый полосатою холстинкою; на этом диване лежали кожаные
подушки, с которых на день снимались наволочки; возле, дивана был растянут
сплетенный из покромок ковер, отчего диван получал вид роскошного
оттомана; книги лежали не на полу, по общему обыкновению, но на доске,
прибитой к стене под коленкоровой занавеской; не только был стол для
письма, но и еще другой стол особенно, хотя и без ящика; над единственным
окошком висел кусок полотна; даже были вольтеровские кресла; наконец,
знаменитые часы гордо размахивали маятником и довершали убранство комнаты.
Такое пышное устройство возбуждало всеобщую зависть и всеобщее
удивление и с тем вместе было причиною, почему квартира Вячеслава была
всегда местом наших собраний. - Так было и сегодня. За месяц еще Вячеслав
преважно пригласил нас встретить у него Новый год, обещая даже сделать
жженку. Разумеется, отказа не было. Мы знали, что он уже давно хлопочет о
приготовлениях, что заказан пирог и что, сверх обыкновенного его так
называемого вина, будет, по крайней мере, три бутылки шампанского!
После смеха и шума, к 12-ти часам все пришло в порядок.
Как мы все уселись на трех квадратных саженях, я теперь уж не понимаю,
только всем было место: кому на диване, кому на окошке, кому на столе,
кому на полке; на одних вольтеровских креслах сидели, мне кажется, три
человека! - Вот на столе уже уставлены огромный пирог, огромный сыр,
бутылки и, разумеется, череп - для того, чтоб наше пиршество больше
приближалось к лукуллову. Двенадцать трубок закурились в торжественном
молчании; но едва деревянные часы продребезжали полночь, мы чокнулись
стаканами и прокричали "ура" Новому году. Правда, шампанское было немножко
тепло, а горячий пирог был немножко холоден, но этого никто не заметил.
Беседа была веселая. Мы только что вырвались из школьного заточения, мы
только что вступали в свет: широкая дорога открывалась пред нами - простор
молодому воображению. Сколько планов, сколько мечтаний, сколько
самонадеянности и - сколько благородства! Счастливое время!
Где ты?..
К тому же мы были люди важные: мы уже имели наслаждение видеть себя в
печати - наслаждение, в первый раз неизъяснимое!
Уже мы принадлежали к литературной партии и защищали одного
добросовестного журналиста против его соперников и ужасно горячились.

Правда, за то нам и доставалось. Сначала раздаватели литературной славы
приняли было новых авторов с отеческим покровительством; но мы, в порыве
беспристрастия, в ответ на нежности, задели всех этих господ без
милосердия. Такая неблагодарность с нашей стороны чрезвычайно их
рассердила. В эту позорную эпоху нашей критики литературная брань выходила
из границ всякой благопристойности; литература в критических статьях была
делом совершенно посторонним: они были просто ругательство, площадная
битва площадных шуток, двусмысленностей, самой злонамеренной клеветы и
обидных применений, которые часто простирались даже до домашних
обстоятельств сочинителя; разумеется, в этой бесславной битве выигрывали
только те, которым нечего было терять в отношении к честному имени. Я и
мои товарищи были в совершенном заблуждении: мы воображали себя на тонких
философских диспутах портика или академии, или, по крайней мере, в
гостиной; в самом же деле мы были в райке:
вокруг пахнет салом и дегтем, говорят о ценах на севрюгу, бранятся,
поглаживают нечистую бороду и засучивают рукава, - а мы выдумываем
вежливые насмешки, остроумные намеки, диалектические тонкости, ищем в
Гомере или Вергилии самую жестокую эпиграмму против врагов наших, боимся
расшевелить их деликатность... Легко было угадать следствие такого
неравного боя.
Никто не брал труда справляться с Гомером, чтобы постигнуть всю едкость
наших эпиграмм: насмешки наших противников в тысячу раз сильнее
действовали на толпу читателей, и потому, что были грубее, и потому, что
менее касались литературы.
К счастию, это скорбное время прошло. Если бы остаткам героев того века
и хотелось возобновить эту выгодную для них битву, - такое предприятие
едва ли увенчается успехом; общее презрение мало-помалу налегло на
достойных презрения - и им уже не приподняться! Но тогда, - тогда другое
дело. Многие из нас были задеты этими господами со всею лакейскою
грубостию; насмешники были против нас, и, стыдно признаться, глупые шутки
наших критиков звенели у нас в ушах; мы чувствовали всю справедливость
нашего дела - и тем досаднее была нам несправедливость общего голоса. - В
зрелых летах человек привыкает к людской несправедливости, находит ее
делом обыкновенным, часто горьким, чаще смешным; но в юности, когда так
хочется верить всему высокому и прекрасному, несправедливость людей
поражает сильно и наводит на душу невыразимое уныние. Этому состоянию духа
должно приписать тот байронизм, в котором, может быть, уже слишком
упрекают молодых людей и в котором бывает часто виновата лишь доброта и
возвышенность их сердца. Люди бездушные никогда и ни о чем не тоскуют.
Как бы то ни было, эти нападки бесславных врагов, их торжество в общем
мнении сближали товарищей в нашем маленьком кругу; здесь мы отдыхали;
каждый знал труды другого; каждый по себе ценил усилия товарища; общая
несправедливость была нам даже полезна: мы с большею бодростию поощряли
друг друга к новым трудам и с каждым днем становились более строги к самим
себе.
Наша беседа пред Новым годом была полна этой пламенной, этой живой,
юношеской жизни. - Сколько прекрасных надежд!
Сколько планов, перемешанных с тонкими, аттическими эпиграммами против
наших гонителей!.. Вячеслав был душою нашего общества: он нам преважно
доказал, что Новый год непременно должно начать чем-нибудь дельным, сам в
качестве поэта схватил лист бумаги и стал импровизировать стихи, а нам
предложил каждому выбрать себе какую-нибудь дельную, важную работу,
которой надлежало предаться в течение года. Предложение было принято с
восторгом - и в этот день мы погрозились читателям несколькими системами
философии, несколькими курсами математики, несколькими романами и
несколькими словарями. От близкой работы мы перешли к отдаленной; все
отрасли деятельности были разобраны: кто обещался возвысить наукою
воинственное имя своих предков; кто перенести в наш мир промышленности все
знания Европы; кто на царской службе принести в жертву жизнь на поле брани
или в тяжких трудах гражданских. Мы верили себе и другим, ибо мысли наши
были чисты и сердце не знало расчетов. Между тем Вячеслав окончил свои
стихи, в которых намекал о трудах, заказанных нами самим себе. Нет нужды
сказывать, что мы провозгласили его истинным поэтом и убедительно ему
доказывали, что его предназначение в этой жизни - развивать идею поэзии;
долго потом, встречаясь, мы, вместо обыкновенного "здравствуй",
приветствовали друг друга стихами нашего поэта: они наводили светлый,
радужный отблеск на все наши мысли и чувства.
Мы расстались с дневным светом, обещали друг другу сбираться всем в
этот день ежегодно у Вячеслава, несмотря на все препятствия, и давать друг
другу отчет в исполнении своих обещаний.
Несколько лет мы были неразлучны. Многих-судьба переменилась; кромчатый
ковер заменился хитрыми изделиями английской промышленности; маленькая
комнатка обратилась в пышные, роскошные хоромы; шампанское мерзло в
серебряных вазах, наполненных химическим холодом, - но мы, в честь старой
студенческой жизни, сходились запросто, в сюртуках, и по-прежнему делились
откровенными мыслями и чувствами. Между тем некоторые из наших работ были
начаты, большая часть - не окончены, остальные переменены на другие.

Мало-помалу судьба разнесла нас по всем концам мира; оставшиеся сходились
по-прежнему в первый день года; отсутствующие писали к нам, что они в эти
дни мысленно переносились к друзьям: кто из цареградского храма св. Софии,
кто с берегов Ориноко, кто от подошвы Эльборуса, кто с холмов древнего
Рима.
ДЕЙСТВИЕ II
Прошло еще несколько лет. Судьба носила меня по разным странам. Я
приехал в Москву накануне Нового года; искать Вячеслава - нет его; он в
подмосковной верст за десять; я в том же экипаже в подмосковную, куда
приехал около полуночи. Лошади быстро пронесли меня по запушенному снегом
двору; в барском доме еще мелькал огонь. Прошед несколько слабо освещенных
комнат, я дошел до кабинета. Вячеслав на коленях перед колыбелью спящего
младенца; ему улыбалась прекрасная, в цвете лет женщина; он узнал меня и
дал знак рукою, чтоб я говорил тише:
- Он только что стал засыпать, - сказал Вячеслав шепотом; жена его
повторила эти слова. Несколько минут я смотрел с умилением на эту семейную
картину. Видно было по всему, что в этом доме жили, а не кочевали; все
было придумано с английскою прозорливостию для жизни семейной, ежедневной:
стол был покрыт книгами и бумагами, мебель спокойная, необходимая занятому
человеку; везде беспорядок, составляющий середину между порядком праздного
человека и небрежностью ленивца; на креслах пюпитры для чтения,
фортепьяно, начатая канва, развернутые журналы и, наконец, воспоминание
прежней нашей жизни - студенческие деревянные часы. Я не успел еще
осмотреться, когда младенец заснул крепким сном невинности. Вячеслав
приподнялся от колыбели и сжал меня в своих объятиях.
- Это мой старый товарищ, - говорил он, знакомя с своею женою, -
сегодня канун Нового года, надобно встретить его по старине.
Мы уселись втроем за маленьким столиком; в 12 часов чокнулись рюмками и
стали вспоминать о былом, припоминать товарищей... Многих недосчитывались:
кто погиб славною смертью на поле брани, кто умершие менее славною
смертью, изнуренный кабинетным трудом и ночами без сна; кого убила
безнадежная страсть, кого невозвратимая потеря, кого несправедливость
людская; но половины уже не существовало в сем мире!
Не было криков, не было юношеских восторгов на этом мирном пире, не
было необдуманных обещаний, легкомысленных надежд; мы говорили шепотом,
чтоб не разбудить дитя; часто мы останавливались на недоконченной фразе,
чтоб взглянуть на спящего младенца; мы говорили не о будущем, но лишь о
прошедшем и настоящем; наш разговор был тот тихий семейный лепет, где вас
занимают не сказанные слова, но тот, кто сказал их; где мысль вполовину
угадывается и где говорят, кажется, для того только, чтоб иметь предлог
посмотреть друг на друга.
- Мое время прошло, - сказал наконец Вячеслав. - Стихи мои в камине;
попытки не удались; юношеских сил не воротить; великим поэтом мне не
бывать, а посредственным быть не хочу; но то, чего я не успел доделать в
себе, то постараюсь докончить в нем, - прибавил Вячеслав, указывая на
колыбель, - здесь моя настоящая деятельность, здесь мои юношеские силы,
здесь надежды на будущее. Ему посвящаю жизнь мою; у него не будет другого,
кроме меня, наставника; у него не будет минуты, которой бы он не разделил
со мною, ибо в воспитании важна всякая минута:
один миг может разрушить усилия целых годов; отец, не порадевший о
своем сыне, есть в моих мыслях величайший преступник.
Кто знает! природа на растениях производит слабый, будто ненужный
листок, который вырастает только для того, чтоб сохранить нежный зародыш и
потом - увянуть незаметно: не случается ли того же и между людьми? Может
быть, я этот слабый, грубый листок, а мой сын зародыш чего-нибудь
великого; может быть, в этой колыбели лежит поэт, музыкант, живописец,
которому вверило проведение всю будущность человечества. Я увяну
незаметно, но все, что есть в моем сыне, выведу в мир; в этом, я верю,
единое назначение моей второстепенной жизни!
Тут Вячеслав принялся мне рассказывать план, предпринятый им для
воспитания сына; его библиотека была наполнена всеми возможными книгами о
воспитании; он показал мне кучу огромных выписок: он учился не шутя, но
по-нашему, по-старинному, как студент, готовящийся к строгому экзамену.
Я расстался с Вячеславом рано; мы не выпили и четверти бутылки: он, как
человек семейный, не любил обращать ночи в день; я не хотел заставить его
переменить заведенный им строгий порядок.
Часы, проведенные с ним, оставили надолго в душе моей сладкое и
невыразимое чувство.
ДЕЙСТВИЕ III
Прошло еще несколько лет. Однажды, под Новый год, судьба занесла меня в
П. Я знал, что Вячеслав поселился уже более двух лет в этом городе. Я
бросил в трактире мой экипаж и чемоданы и по-старому, не переодеваясь, как
был, в дорожном платье, сел на первого попавшегося мне извозчика и
поспешил скорее к прежнему товарищу. Быстрое движение блестящих карет,
скакавших по улице, привело меня с непривычки в какое-то онемение; я едва
мог выговорить мое имя швейцару, встретившему меня у Вячеславова крыльца.

Думаю, что он принял меня за сумасшедшего, потому что несколько времени
смотрел мне в глаза и не отвечал ни слова.
- Барин сейчас едет, барыня уж уехала, - наконец проговорил он.
- Какой вздор! быть не может.
- Карета уже подана, барин одевается...
- Быть не может.
- Позвольте об вас доложить...
- Я хожу без доклада.
- Однако же...
Я оттолкнул верного приставника и поспешно пробежал ряд блестящих
комнат. В доме все суетилось; в крайней комнате я нашел Вячеслава во всем
параде перед зеркалом; он ужасно сердился на то, что башмак отставал у
него от ноги; парикмахер поправлял на голове его накладку.
Вячеслав, увидя меня, обрадовался и смешался.
- Ах, братец! - говорил он мне с досадою, обращаясь то к камердинеру,
то к парикмахеру, - Затяни этот шнурок... Зачем было мне не сказать, что
ты здесь?
- Я сейчас только из дорожной кареты.
- Я бы как-нибудь отделался. Ты не знаешь, что такое здешняя жизнь...
прикрепи эту пуклю... ни одной минуты для себя, не успеваешь жить и не
чувствуешь, как живешь...
- Ты едешь - ая тебе не мешаю...
- Ах, как досадно! Как бы хотелось с тобою остаться... здесь накладка
сползает... но невозможно, поверишь мне, что невозможно...
- Верю, верю; какое-нибудь важное дело...
- Какое дело! Я дал слово князю Б. на партию виста...
перчатки... он человек, от которого многое зависит, - нельзя
отказаться. Ах, как бы хорошо нам встретить Новый год по старине,
вспомнить былое... шляпу...
- Сделай милость, без церемоний...
Тут вошел сын его с гувернером:
- Adieu, papa.
- А, ты уже возвратился? весел ли был ваш маскарад? Ну, прощай, ложись
спать... затяни еще шнурок... Бог с тобою. - Ах, боже мой, уже половина
двенадцатого... прощай, моя душа!
Помнишь, как мы живали! - Карету, карету!..
Вячеслав побежал опрометью; я пошел за ним тихо, посмотрел на
прекрасные комнаты, - они были блестящи, но холодны; в кабинете величайший
порядок, все на своем месте, пакеты, чернильница; на камине часы rococo,
на столе развернутый адрескалендарь...
Этот Новый год я встретил один, перед кувшином зельцерской воды, в
гостинице для проезжающих.

1831

B. Ф. ОДОЕВСКИЙ
Все произведения печатаются по изданию: Одоевский В. Ф. Сочинения:
В 2-х т. М.: Художественная литература, 1981.
Новый год
C. 173. Ренсковый погреб - магазин, торгующий виноградными винами;
ренское - всемирно известное вино, выделываемое из винограда,
выращиваемого на среднем течении Рейна.
...череп - для того, чтоб наше пиршество больше приближалось к
лукуллову. - Лукулл Луций Лициний (ок. 117 - ок. 56 до н. э.) - римский
полководец, богатый человек, оставил по себе память как устроитель
отличавшихся необычайной роскошью пиров. Череп - символ бренности земной
жизни.
С. 175. Аттические эпиграммы - особенно тонкие и остроумные эпиграммы;
происходит от названия древнегреческого государства Аттика, славившегося
своей богатой и тонкой культурой.

Закладка в соц.сетях