Жанр: Классика
Русские ночи
...сам не предвидел, до какой меры это прославление холодного эгоизма
подействует на молодые головы; в этой басне лицо, - заслуживающее уважения,
есть именно Метафизик, который не видал ямы под своими ногами и, сидя в ней
по горло, забывая о себе, спрашивает о снаряде для спасения погибающих и о
том, что такое время. Тот же, кто на эти вопросы отвечает грубою насмешкою,
напоминает мне тех благоразумных людей, которые во время французской
революции на просьбу несчастного и славного Лавуазье {2} - окончить начатый
им опыт - отвечали, что мудрая республика не нуждается в химических опытах.
Что же касается до бифштекса и лафита, то ты совершенно прав - до тех пор,
пока сидишь за столом; но, к сожалению, человеку так трудно все совершенное,
что ему даже недостает способов совершенно оскотиться; кажется, он живьем
предался чувственности, все забыто - опьянение полно, а грусть стучится к
нему в сердце, грусть нежданная, непонятная; он силится отклонить, разгадать
ее, и снова оживает душа в огрубелом теле, ум просит жизни, мысль - образа,
и смущенный, стыдливый дух человека снова бьется о непостижимые двери
райских селении.
- Оттого, что мы глупы! - возразил Вечеслав.
- Нет! - вскричал Фауст. - Оттого, что мы люди; как ни вертись, от души
не отвертишься. Смотри-ка, на что натолкнулась химия, гордая химия, которая
хотела верить только тому, что могла ощупать! Ее материальные приемы
сокрушились пред этою странною силою природы, которая из смеси [угля,] воды
и азота составила все виды растительного [и животного] царства. -
"Взвешивайте, определяйте состав веществ, и мы откроем всю природу!" -
говорили химики в своем материальном безумии и, наконец, открыли тела
одинакого состава и различных свойств, одинаких свойств и различного
состава... они натолкнулись на жизнь! - Какая насмешка над нашим осязанием!
какой урок житейскому разуму! - Зачем мы живем? - спрашиваете вы. Трудный и
легкий вопрос. Может быть, на него можно отвечать одним словом; но этого
слова вы не поймете, если оно само не выговорится в душе вашей... Вы хотите,
чтобы вас научили истине? - Знаете ли великую тайну: истина не передается!
Исследуйте прежде: что такое значит говорить? Я, по крайней мере, убежден,
что говорить есть не иное что, как возбуждать в слушателе его собственное
внутреннее слово: если его слово не в гармонии с вашим - он не поймет вас;
если его слово свято - ваши и худые речи обратятся ему в пользу; если его
слово лживо - вы произведете ему вред с лучшим намерением. {*} Неоспоримо,
что словом исправляется слово; но для того действующее слово должно быть
чисто и откровенно, - а кто поручится за полную чистоту своего слова? - Вот
вам побасенка в роде Хемницера: на улице стоял человек слепой, глухой и
немой от рождения; лишь два чувства ему были оставлены природою: обоняние и
осязание; что открывало ему чутье, то непременно ему хотелось ощупать, и
когда это было невозможно, глухонемой слепец ужасно сердился и даже в досаде
бил костылем прохожих. Однажды добрый человек подал ему милостыню; слепец
почуял, что то была золотая монета, и обрадовался без ума, почел себя первым
богачом в свете, от радости принялся прыгать... но радость его была
непродолжительна: он уронил монету! В отчаянии тщетно он шарил и в углу
стены и вокруг себя по земле, и рукою и костылем, тщетно роптал, тщетно
жаловался; часто он чуял запах монеты, казалось, близко - тщетная надежда:
монета была ненаходима! Как спросить о ней у прохожих? Как услышать, что они
скажут? Тщетно телодвижениями он умолял окружающих помочь его горю: одни не
понимали его, другие над ним смеялись, третьи говорили ему, но он не слыхал
их. Мальчишки со смехом дергали его за платье; он еще более принимался
сердиться и, в гневе гоняясь за ними с костылем своим, забывал даже о своей
монете. Так провел он целый день в непрестанном терзании; к вечеру усталый
он возвратился домой и бросился на груду камней, служивших ему постелью;
вдруг он почувствовал, что монета покатилась по нем и - укатилась под камни
- на сей раз уже невозвратно: она была у него за пазухой!.. Кто мы, если не
такие же глухие, немые и слепые от рождения? Кого мы спросим, где наша
монета? Как поймем, если кто нам и скажет, где она? Где наше слово? Где слух
наш? Между тем усердно мы шарим вокруг себя на земле и забываем только одно:
посмотреть у себя за пазухой... Ваш вопрос не новость. Многие ломали над ним
голову. У меня были в молодости два приятеля, которые наткнулись на тот же
вопрос; только им показалось, что отвечать: зачем живем мы? - можно тогда
только, когда решим: зачем живут другие? Исследовать других во всех или по
крайней мере в важнейших фазах земной жизни показалось им предметом
любопытным. Это было давно, в самый разгар Шеллинговой философии. Вы не
можете себе представить, какое действие она произвела в свое время, какой
толчок она дала людям, заснувшим под монотонный напев Локковых рапсодий. {6}
{[* Мысль, почерпнутая Фаустом из сочинения Пордеча {3} и "Philosophe
inconnu" {4} ; Фауст часто, раза три или
четыре, цитует этих сочинителей, не называя их - ибо боится упрека в
мистицизме и в том, что он поддался влиянию не немецкого философа, что в эту
эпоху казалось непростительным.
Эпоха, изображенная в "Русских ночах" - есть тот момент XIX века, когда
Шеллингова философия перестала удовлетворять искателей истины {5} и они
разбрелись в разные стороны.]}
В начале XIX века Шеллинг был тем же, чем Христофор Коломб в XV: он
открыл человеку неизвестную часть его мира, о которой существовали только
какие-то баснословные предания, - его душу! Как Христофор Коломб, он нашел
не то, чего искал; как Христофор Коломб, он возбудил надежды неисполнимые.
Но, как Христофор Коломб, он дал новое направление деятельности человека!
Все бросились в эту чудную, роскошную страну, кто возбужденный примером
отважного мореплавателя, кто. ради науки, кто из любопытства, кто для
поживы. Одни вынесли оттуда много сокровищ, другие лишь обезьян да попугаев,
но многое и потонуло.
Мои молодые друзья также участвовали в общем движении, трудились в поте
лица, и хотите ли знать, до чего дошли они? - их история любопытна: будете
ли иметь терпение ее выслушать?
Все изъявили согласие. Виктор закурил сигару и важно уселся в креслах;
Вечеслав насмешливо наклонился на стол и принялся рисовать карикатуры;
Ростислав задумчиво прижался в уголок дивана.
- Видите, - сказал Фауст, - им так же, как вам, досталась по наследству
от внуков Адамовых несчастная страсть, слабость, род болезни - смертная
охота обо всем спрашивать. Еще в детстве их часто бранили и наказывали,
когда они надоедали учителям с вопросами: зачем огонь горит вверх, а вода
бежит вниз? зачем треугольник не круг, а круг не треугольник? зачем человек
выходит из недр матери лицом к земле, а потом постоянно возводит глаза к
небу? и прочее, тому подобное. Тщетно доказывали им, что на свете существуют
два рода вопросов: одни, которых разрешение знать нужно и полезно, и другие,
которые можно отложить в сторону. Такое разделение казалось им весьма
рассудительным, весьма сподручным для жизни, даже весьма логическим; а между
тем душа их не умолкала.
Странны им казались пошлые фразы старого и нового язычества: {7}
"счастие человека невозможно! истина не дана человеку! постигнуть начальную
причину вещей невозможно! сомнение - удел человека! нет правила без
исключений!".
В истертых листках одной старой забытой книги юношам встретилось
наблюдение, сильно их поразившее. - С сим словом Фауст вынул из старого
портфеля листок, на котором было написано следующее:
"Не напрасно человек ищет той точки опоры, где могли бы примириться все
его желания, где все вопросы, его возмущающие, могли бы найти ответ, все
способности получить стройное направление. Для его счастия необходимо одно:
светлая, обширная аксиома, которая обняла бы все и спасла бы его от муки
сомнения; ему нужен свет незаходимый в неугашаемый, живой центр для всех
предметов, - словом, ему нужна истина, но истина полная, безусловная.
Недаром также в устах человека сохранилось поверье, что можно желать только
того, что знаешь; одно это желание не свидетельствует ли, что человек имеет
понятие о такой истине, хотя не может себе отдать в ней отчета? иначе откуда
бы этому желанию пробраться в его душу? Одно это предчувствие полной истины
не свидетельствует ли, что есть какое-то основание для этого предчувствия,
как бы ни было оно темно и сбивчиво, как бы ни было похоже на грезы или на
тот обман чувств, когда шарик под скрещенными пальцами кажется нам
раздвоенным, что, однако же, дает нам убеждение в том, что шарик
действительно существует.
Равное объемлется равным; если существует влечение, то должен быть и
предмет привлекающий, предмет одного сродства с человеком, к которому
тянется душа человека, как предметы земной поверхности притягиваются к
центру земли; потребность полного блаженства свидетельствует о существовании
сего блаженства; потребность светлой истины свидетельствует о существовании
сей истины, а равно и то, что темнота, заблуждения, сомнение противны
природе человека; стремление человека постигнуть причину причин, проникнуть
в средоточие всех существ, - потребность благоговения, - свидетельствуют,
что есть предмет, в который доверчиво может погрузиться душа; словом,
желание жизни полной свидетельствует о возможности такой жизни,
свидетельствует, что лишь в ней душа человека может найти успокоение.
Грубое дерево, последняя былинка, каждый предмет грубой временной
природы доказывают существование закона, который ведет их прямо к той
степени совершенства, к которой они способны; с начала веков, несмотря на
все пагубные влияния, их окружающие, естественные тела развивались в тысяче
поколениях, стройно и однообразно, и всегда достигали до полного своего
развития.
Неужели высшая сила лишь человеку дала одно безответное желание,
неудовлетворимую потребность, беспредметное стремление?" {[* В этих строках
заключается почти вся теория du Philosophe inconnu - знаменитого St. Martin,
- которого обыкновенно смешивают с португальцем Martinez de Pasqtialis,8
основателем секты мартинистов. St. Martin некоторое время был его учеником,
но потом оставил его, и, может быть, именно потому, что знал все тайны
секты, - был всегда противником всех возможных сект и не принадлежал ни к
какой. Довольно замечательно, что это обстоятельство осталось незамеченным
даже для людей такой учености каков был Шеллинг. Однажды в разговоре с ним
мы коснулись этого предмета, {9} и он с обыкновенною своей откровенностию
признался, что и он смешал St. Martin с Мартинедом].}
Эти вопросы, продолжал Фауст, привели моих искателей к другому,
довольно странному: не ошиблись ли люди в истинном пути к влекущему их
предмету? или они знали его, но забыли, - и тогда как вспомнить? Вопросы
страшные, мучительные для мыслящего духа!
Между тем однажды учитель объявил моим искателям, что они прошли и
грамматику, и историю, и поэзию и что, наконец, они будут учиться такой
науке, которая решит все возможные вопросы, и что эта наука называется
философией.
Юноши были вне себя от изумления и готовы были спросить, что такое
грамматика? что такое история? что такое поэзия? Но вторая половина
учительского объявления так их утешила, что они на этот раз решились
промолчать и исподтишка наготовить многое множество вопросов для своей новой
науки.
И вот, один учитель принес им Баумейстера, {10} другой Локка, третий
Дюгальда, {11} четвертый Канта, пятый Фихте, шестой Шеллинга, седьмой
Гегеля. Какое раздолье! Спрашивай, о чем хочешь, - на все ответ. И еще
какой! Одетый в силлогистическую форму, испещренный цитатами, с правами на
древность происхождения, обделанный, обточенный.
В самом деле, на этом пути наши искатели имели минуты восхитительные,
минуты небесные, которых сладости не может понять тот, кого не томила
душевная жажда, кто не припадал горячими устами к источнику мыслей, не
упивался его магическими струями, кто, еще не возмужавши, успел растлить ум
сладострастием расчета, кто с ранних лет отдал сердце в куплю и на торжище
ежедневной жизни опрокинул сокровищницу души своей.
Счастливые, небесные минуты! Тогда, для юноши, философ говорит с
сердечным убеждением; тогда юноше в стройной системе представляется вся
природа; тогда вы не хотите сомневаться, - все ясно! все понятно вам!
Счастливые мгновения, предвестницы рая! зачем так скоро вы улетаете?
Чтоб удобнее преследовать предмет своих изысканий, чтобы поверить его в
его развитиях, чтобы достигнуть той цели, которая нарушала сон их и тяготила
бдение, мои молодые друзья разделили свои труды: один предался паукам, и
главнейшею из них избрал политическую экономию как науку, где теория требует
самых осязаемых применений; другой искусствам, и главнейшим избрал себе
музыку как искусство, которого язык выражает внутреннейшие ощущения
человека, невыразимые словами. Они мнили с этих противоположных пределов
деятельности человеческой проследить всю жизнь и встретиться в разрешении
тех задач, которые провидение предоставило труду человека.
Изыскателям попадались книги и люди, из которых одни уверяли их, что
человечество достигло последней степени своего совершенства, что все
объяснено, все сделано и ничего более ни делать, ни объяснять не остается;
другие - что человечество не сделало ни шагу со времен своего падения; что
оно двигалось, но не подвигалось; третьи - что хотя человечество и не
достигло до совершенства, однако в наше время решен по крайней мере вопрос,
каким образом отличать истину от бредней, дельное от недельного, важное от
неважного; что в наше время уже сделалось непростительным человеку, как
говорят, образованному не уметь определить себе круга занятий и не знать
цели, к которой он должен стремиться; что, наконец, если человечество может
еще подвинуться к совершенству, то не иначе, как следуя тому пути, который
оно себе теперь избрало.
Защитники настоящего времени, сверх того, утверждали, что, допуская все
несовершенство, которое будто бы естественным образом связано со всеми
делами человеческими, все нельзя не признать того, что разбросанные
философические системы древних мыслителей ныне заменены стройными системами;
что в медицине место недоконченных опытов и сказок заступили стройные
теории, где всевозможные болезни человека подведены под разряды, где для
каждой приискано приличное название, каждой определен способ лечения; что
астрология у нас обратилась в астрономию, алхимия в химию, магическая
восторженность в болезнь, излечимую хорошо рассчитанными микстурами; что в
искусствах - поприще поэта освобождено от предрассудков, замедлявших полет
его, и положены лишь необходимые границы его свободе; наконец, в устройстве
общества разве безопасность не заменила прежних смут, и вообще права между
народами и частными людьми не определены ли с большею точностью? В самых
мелких явлениях общества, даже в одежде, разве просвещение не устранило всех
прежних нелепых требований, которые столько же, как и тогдашние мнения,
связывали всякое движение и делали сходбища людей тягостною работою? А
книгопечатание? А паровые машины? А железные дороги? Разве не раздвинули они
круга деятельности человека и не показывают славных побед, одержанных им над
противоборствующей ему природой?
Так! - восклицали они: XIX век понял, в чем состоит задача, заданная
ему провидением!
Все это заставило не раз задуматься моих молодых наблюдателей. Между
тем время проходило, юноши становились мужами, а их вопросы... вопросы не
находили ответа. Невольно снова заглянули они в истертые листки старой
забытой книги - и вопросы их разрослись еще сильнее, как росток, попавший в
плодоносную землю. Состояние души моих молодых искателей довольно хорошо
выражается в оставшейся после них небольшой тетрадке с довольно странным
эпиграфом:
Human! generis mater, nutrixque profecto dementia est. {*}
{* Безумие, конечно, мать рода человеческого и кормилица (лат.).}
Я прочту вам из нее несколько отрывков:
Desiderata {**}
{** Пожелания (лат.).}
"Как! Медицина на последней степени совершенства, но причина здравия,
причина болезни, образ действия лекарства - все остается загадкою? Врач
подает больному целебный фиал - и не знает, что совершается в этом самом
фиале, кольми паче, что совершается во внутренности организма. Лекарство
удалось или не удалось, человек не знает причины. Тщетно он вопрошает труп
другого человека: труп молчит или дает ответы, которые лишь приводят в
сомнение о действиях жизни; гордый своим знанием мертвого, врач подходит к
живому страдальцу, с ужасом видит то, чего не предвидела его наука, и с
отчаянием уверяется, что его наука лишь начинается в сию минуту; он вышел за
двери - в глаза ему является губительная зараза, которая умерщвляет жителей
тысячами, а изумленный сын Эскулапа провожает ее шествие остолбенелыми
глазами, не зная даже, как назвать нового, страшного путника.
Математика на высшей степени совершенства! Длинными окольными путями
она приводит нас к нескольким формулам, из которых одни вовсе неприменяемы,
другие применяемы только приблизительно; другими словами, математика
приводит нас к дверям истины, но самих дверей не отворяет. При всяком
математическом процессе мы чувствуем, что к нашему существу присоединяется
какое-то другое, чуждое, которое трудится, думает, вычисляет, а между тем
наше истинное существо как бы перестает действовать и, не принимая никакого
участия в этом процессе, как в деле постороннем, ждет своей собственной
пищи, а именно связи, которая должна существовать между ним и этим
процессом, - этой-то связи мы и не находим. Так математика держит нас на
привязи; она дозволяет нам считать, весить и мерить, но не пускает ни на шаг
из своего искусственного, страдательного круга; тщетно мы просимся в мир
действующий, в ту сферу, которая не обнимается, но обнимает; тщетно хотели
бы мы поверить сферу страдательную сферою действующею - там нет сродства для
математики; ее точный, единственно верный язык остается для нее одной;
тщетно другие науки выпрашивают несколько формул от роскошного стола ее
выражений: она считает цифры, а внутреннее число предметов остается для нее
недосягаемым.
Физика, это торжество XIX века, достигла высшей степени совершенства. С
гордостию толкуем мы об открытой нами силе тяготения; но в сей силе мы
открыли одну только мертвую сторону - падение; другая же действующая сторона
сей силы, та, которая содействует к образованию тела, нами забыта, и мы для
объяснения живого тяготения не хотим обратить внимания на то, что для
мертвой массы нет никакой причины тяготеть к другой, также мертвой; что
мертвые массы не ищут друг друга и соединяются без всякого желания; что это
знаменитое тяготение должно бы, в собственном смысле, произвести не стройную
гармонию, которая, вопреки нашей логике, нас поражает в природе, но
совершенный хаос. Сие живое тяготение укрылось от физиков, и нет явления,
для которого бы не существовало тысячи противоположных объяснений. Как
ремесленники, мы хватаемся то за то, то за другое орудие, а природа
издевается над нами и при каждом шаге вперед отталкивает нас на два шага
назад.
Химия на высшей степени совершенства. Мы пережгли все произведения
природы, но которое из них мы восстановили? которое объяснили? Поняли ли мы
внутреннюю связь между веществами? что такое их сродство, их таинственные
соотношения, - и то еще на низшей степени природы, посреди грубых минералов?
А что делается с химией при виде жизни органической? то, что открыли в
природе неорганической, - лишь смешивается понятие о живой природе. Ни одна
нить ее покрова не приподнята; мы населили природу собственными
произведениями своей лаборатории, дали одно имя различным веществам,
различные имена одному веществу, тщательно описали их, - и осмелились
назвать это наукою! Астрономия на высшей степени совершенства. Верно
исчислив движение звезд, она пытается приравнить их взаимное притяжение к
притяжению магнита и не может постигнуть, отчего сила магнитного притяжения
невычисляема; а магнит, кажется, под руками! С большим успехом она сравнила
природу с мертвыми часами, тщательно описала все их колеса, шестерни и
пружины; одного недостает астрономии - найти ключ, которым эти часы
заводятся; астрономы даже и не заботятся о нем; тщательно смотрят они на
циферблат, но стрелка не вертится, и на вопрос: который час, в самом деле? -
астрономы принуждены отвечать, как некогда в мистических ложах, явною
нелепостию.
А законы общества? Много бессонных ночей провели люди в размышлении об
этом предмете! Много было споров, разрушивших согласие между владыками
людских мнений! Много, много крови пролито для защиты идей, которых
существование ограничивалось двумя днями! Сперва нашлись те, кому
принадлежит честь изобретения фантома, который они осмелились назвать
"человеческим обществом", - и все принесено было в жертву фантому, а
привидение осталось привидением! Нашлись другие. "Нет! - сказали они. -
Счастие всех невозможно; возможно лишь счастие большого числа". И люди
приняты за математические цифры; составлены уравнения, выкладки, все
предвидено, все расчислено; забыто одно - забыта одна глубокая мысль, чудно
уцелевшая только в выражении наших предков: счастие всех и каждого. И что
же? вне общества беззаконные войны, самое безнравственное из преступлений,
наполняют страницы человеческой истории; внутри общества - превращение всех
законов провидения, холодный порок, холодное искусство, горячее, живое
лицемерие и бесстыдное безверие во все, даже в совершенствование
человечества.
Стране, погрязшей в нравственную бухгалтерию прошедшего столетия,
суждено было произвести человека, который сосредоточил все преступления, все
заблуждения своей эпохи и выжал из них законы для общества, строгие, одетые
в математическую форму. Этот человек, которого имя должно сохранить для
потомства, сделал важное открытие: он догадался, что природа ошиблась,
разлив в человечестве способность размножаться, и что она никак не умела
согласить бытие людей с их жилищем. Глубокомысленный муж решил, что должно
поправить ошибку природы и принести ее законы в жертву фантому общества.
"Правители! - восклицал он в философском восторге. - Мои слова не пустая
теория; моя система не следствие умозрений; я кладу ей в основание две
аксиомы - первая: человек должен есть; вторая: люди множатся. Вы не
спорите?.. Вы согласны со мною?.. Так слушайте же: вы думаете о
благоденствии ваших подданных; вы думаете о соблюдении между ними законов
провидения, об умножении сил вашего государства, о возвышении человеческой
силы? Вы ошибаетесь, как ошиблась природа. Вы спокойны, вы не видите, какое
бедствие она разлила вокруг вас. Смотрите, вот мои счеты: если ваше
государство будет благоденствовать, если оно будет наслаждаться миром и
счастием, в двадцать пять лет число его жителей удвоится; через двадцать
пять еще удвоится; потом еще, еще... Где же найдете вы в природе средства
доставить им пропитание? Правда, при увеличивающемся народонаселении должно
увеличиваться число работников, - с тем вместе, должны увеличиваться и
произведения природы. Но как?.. Смотрите - я все предвидел, все рассчитал:
народонаселение может увеличиваться в геометрической пропорции, как. 1, 2,
4, 8; произведения же природы в арифметической, как 1, 2, 3, 4 и проч. Не
обольщайтесь же мечтами о мудрости провидения, о добродетели, о любви к
человечеству, о благотворительности; вникните в мои выкладки: кто опоздал
родиться, для того нет места на пиру природы; его жизнь есть преступление.
Спешите же препятствовать бракам; пусть разврат истребит целые поколения в
их зародыше; не заботьтесь о счастии людей и о мире; пусть войны, мор,
холод, мятежи уничтожат ошибочное распоряжение природы, - тогда только обе
прогрессии могут слиться, и из преступлений и бедствий каждого члена
общества составится возможность существования для самого общества". И эти
мысли никого не удивили; им возражали, как обыкновенному мнению... что я
говорю? мысли Мальтуса, {12} основанные на грубом материализме Адама Смита,
{13} на простой арифметической ошибке в расчете, - с высоты парламентских
кафедр, как растопленный свинец, катятся в общество, пожигают его
благороднейшие стихии и застывают в нижних слоях его. {* См. речь лорда
Брума {14} в заседании парламента 16 декабря 1819.} Может быть, есть одно
утешительное в этом явлении: Мальтус есть последняя нелепость в
человечестве. По этому пути дальше идти невозможно.
В самом деле, что такое наука в наше время? В ней все решено - все,
кроме самой науки. Все доказано, все - и та и другая сторона, и ложь и
истина, и да и нет,
...Закладка в соц.сетях
