Жанр: Классика
Узорный покров
...есь. Дороти, конечно, вам сказала, что мы просим
вас пожить у нас сколько захочется, считать этот дом своим. Но я и сам хочу это
повторить. Если я хоть чем-нибудь могу вам быть полезен, скажите слово, я буду
счастлив. - Он смотрел на нее с подкупающей искренностью, а она думала, замечает
ли он в ее взгляде насмешку. - Не умею я говорить высокие слова, а болваном
казаться не хочется, но, поверьте, я всей душой вам сочувствую. Ваш муж был
молодец каких мало, здесь всем его будет недоставать.
- Довольно, Чарли, - остановила его жена, - Китти все понимает... А вот и
коктейли.
В согласии с расточительными замашками иностранцев в Китае два ливрейных слуги
внесли в комнату закуски и коктейли. Китти пить отказалась.
- Ну хоть один, - уговаривал ее Таунсенд своим бодрым, сердечным тоном. - Вам
будет полезно. Ручаюсь, что вы в глаза не видели коктейля с тех пор, как отсюда
уехали. В Мэй-дань-фу, если не ошибаюсь, льда не достать.
- Вы не ошибаетесь, - сказала Китти.
На мгновение перед ее мысленным взором возник мертвый нищий у стены их участка -
растрепанный, в синих лохмотьях, сквозь которые проглядывало исхудалое тело.
73
Они пошли в столовую. Чарли, усевшись во главе стола, легко завладел
разговором. Покончив с короткими соболезнованиями, он обращался с Китти так,
словно она не пережила сокрушительную трагедию, а всего лишь приехала в гости из
Шанхая, где ей итерировали аппендицит. Ее требовалось развлечь, и он готов был
развлекать ее. Чтобы дать ей почувствовать себя как дома, лучше всего было
обращаться с ней как с членом семьи. Он завел речь о пустяках: об осенних
скачках, о поло - честное слово, впору бросать поло, если не удастся сбавить
вес, - о своем утреннем разговоре с губернатором. Поговорили о приеме, который
адмирал
устроил на флагманском корабле, о положении в Кантоне, о гольфе в
Лушане. Вскоре у Китти уже было такое чувство, будто она отлучалась отсюда на
два-три дня, не больше. Уже невероятным казалось, что там, в глубине страны,
всего в шестистах милях (столько же, как от Лондона до Эдинбурга?), еще недавно
умирали тысячами мужчины, женщины, дети. Скоро она уже поймала себя на том, что
расспрашивает о старых знакомых - поправился ли такой-то, ведь он сломал
ключицу, когда играл в поло, и уехала ли в Англию миссис А, и будет ли миссис В
участвовать в теннисном турнире. Чарли отпускал свои шуточки, и Китти принимала
их с улыбкой. Дороти, как всегда немного свысока (только теперь она ставила
Китти рядом с собой, так что это было не обидно, а только еще больше сближало
их), иронизировала над членами английской колонии. Китти понемногу оживала.
- Смотри-ка, она уже и выглядит получше, - сказал Чарли жене. - Перед завтраком
была такая бледная, я даже испугался, а сейчас и щечки порозовели.
А Китти, принимая участие в разговоре если не весело (она знала, что этого не
одобрили бы ни Дороти, ни Чарли, великий знаток этикета), то достаточно
оживленно, втихомолку поглядывала на хозяина дома. За те долгие недели, что она
думала о нем и лелеяла планы мщения, в ее воображении сложился очень яркий
образ. Свои густые волнистые волосы он стрижет недостаточно коротко и
расчесывает слишком старательно; чтобы скрыть седину, слишком сильно их помадит;
лицо у него слишком красное, на щеках сетка мельчайших жилок; челюсть слишком
массивная; когда он не задирает голову, видно, что у него двойной подбородок; и
в косматых седеющих бровях есть что-то обезьянье, слегка тошнотворное. Движения
у него тяжеловесные, и ни диета, ни спорт не уберегли его от полноты; кости
затянуло жирком, суставы утратили былую гибкость. И безупречный костюм ему
тесноват и выглядит на нем слишком молодо.
Но когда он перед завтраком вошел в гостиную, она испытала настоящее потрясение
(потому, наверно, и побледнела). Оказалось, что воображение ее подвело: он был
совсем не похож на этот созданный ею образ. Она чуть не рассмеялась над своим
заблуждением. Волосы у него вовсе не седые, ну да, есть на висках несколько
серебряных волосков, но это ему идет; и лицо не красное, а загорелое; и посадка
головы хороша, и не толстый он, и не старый. Наоборот, он даже стройный, фигура
отличная - немудрено, что он ею всегда немного гордился, молодой человек, да и
только. И носить костюм он, конечно, умеет, смешно было бы это отрицать; и весь
вид аккуратный, подтянутый, элегантный. Счастье ее, что она знает, какое он
ничтожество. Что голос у него чарующий, она всегда признавала, а голос точно
такой, каким она его помнит, потому так и ужасно, что речи его насквозь
фальшивы; эти бархатные, теплые ноты - одно притворство, и как только она могла
им поверить? А глаза прекрасны, это главное его обаяние: они лучатся таким
мягким синим светом и, даже когда он болтает чепуху, выражение у них такое, что
устоять почти невозможно.
Наконец завтрак кончился, подали кофе, и Чарли закурил сигару. Потом взглянул на
часы и поднялся.
- Ну вот, девочки, я вас покидаю. Мне пора на работу. - И добавил, ласково глядя
на Китти: - Денек-другой я дам вам отдохнуть, не буду вас тревожить, а потом
намерен побеседовать с вами о делах.
- Со мной?
- Ну да, ведь надо решить, как быть с вашим домом, и о мебели подумать.
- Но я могу обратиться к юристу. Ни к чему нагружать вас еще и этим.
- Не воображайте, что я разрешу вам тратить деньги на юридические консультации.
Я сам обо всем позабочусь. Вы ведь имеете право на пенсию. Я поговорю с
губернатором, очень возможно, что, если обратиться в соответствующие инстанции,
можно выхлопотать для вас побольше. Положитесь на меня. Но торопиться некуда.
Пока нам требуется, чтобы вы отдохнули и окрепли, ведь так, Дороти?
- Конечно.
Он кивнул Китти, а проходя мимо стула жены, взял ее руку и поцеловал. Обычно
англичанин, когда целует женщине руку, выглядит глуповато, а у него это
получилось легко и изящно.
Только освоившись немного в доме у Таунсендов, Китти поняла, до чего
она устала. Комфорт и непривычные удобства сняли напряжение, в котором она до
сих пор жила. Она уже успела забыть, как приятно никуда не торопиться, видеть
вокруг себя красивые вещи, быть окруженной вниманием. Со вздохом облегчения она
вновь окунулась в бестревожную жизнь богатого Востока. И неплохо было ощущать
себя предметом сочувственного интереса, выражаемого тактично и ненавязчиво. Она
овдовела так недавно, что устраивать в ее честь какие-нибудь увеселения было
нельзя, но самые уважаемые в колонии дамы (супруга губернатора, супруги адмирала
и главного судьи) по-дружески заезжали к ней на чашку чаю. Ее превосходительство
сообщила, что его превосходительство очень хотел бы ее повидать и будет рад,
если она приедет как-нибудь позавтракать в губернаторский дом ("Не званый
завтрак, конечно, только мы и адъютанты!"). Эти леди обращались с Китти, как с
фарфоровой чашкой, драгоценной и очень хрупкой. Она видела, что они носятся с
ней, как с юной героиней, и у нее хватало ума играть эту роль скромно и
сдержанно. Порой ей хотелось, чтобы рядом оказался Уоддинггон: уж он-то, такой
лукавый и прозорливый, оценил бы весь комизм этой ситуации, и они могли бы,
оставшись вдвоем, вдоволь посмеяться вместе. Дороти получила от него письмо, в
котором он много чего наговорил о самоотверженной работе Китти в монастыре, о ее
мужестве и стойкости. Плут этакий, конечно же, он просто подшучивал над ними.
Не понять было, случайно так выходит или нет, но Китти ни на минуту
не оставалась одна с Чарли. Он держался неизменно дружески, приветливо, любезно.
Никто бы не догадался, что когда-то они были не просто знакомы. Но однажды днем,
когда она читала, лежа на кушетке, он появился на веранде и подошел к ней.
- Что это вы читаете?
- Книжку.
И посмотрела на него насмешливо. Он улыбнулся.
- Дороти уехала на прием в губернаторском саду.
- Я знаю. А вы почему не поехали?
- Я отвез ее туда, а потом решил: нет, хватит, вернусь-ка я лучше домой. Машина
ждет, не хотите ли прокатиться по острову?
- Нет, благодарю. Он сел у нее в ногах.
- Нам с самого вашего приезда не удалось поговорить по душам.
Она подняла на него высокомерный взгляд.
- А вы думаете, нам есть что сказать друг другу?
- А как же иначе?
Она отодвинула ноги в сторону, чтобы не касаться его.
- Вы все еще на меня сердитесь? - спросил он, и тень улыбки, тронувшей было его
глаза и губы, растаяла.
- Нисколько, - рассмеялась она.
- Что-то не верится, а то бы не смеялись.
- Ошибаетесь. Как я могу на вас сердиться, когда я вас так презираю?
Он принял это спокойно.
- Вы, мне кажется, ко мне несправедливы. Ну хоть теперь-то, задним числом,
признайтесь, что я был прав.
- С вашей точки зрения - да.
- Теперь, когда вы поближе узнали Дороти, согласитесь, что она милая женщина.
- Еще бы. Я век буду ей благодарна за ее доброту.
- Она удивительный человек. Я бы никогда себе не простил, если б мы тогда
сбежали. Это было бы подло по отношению к ней. Да и о детях надо было подумать.
Это основательно испортило бы им жизнь.
С минуту она задумчиво смотрела на него. Она чувствовала себя полной хозяйкой
положения.
- Я очень внимательно за вами наблюдаю с тех пор, как живу здесь, и пришла к
выводу, что вы действительно любите Дороти. Я не думала, что вы на это способны.
- Я же вам говорил, что люблю ее. Мне было бы совестно доставить ей хоть
малейшее огорчение. Такой жены днем с огнем не сыщешь.
- А вам не приходило в голову, что вы должны бы быть ей верны?
- Чего глаз не видит, о том сердце не болит, - улыбнулся он. Она пожала плечами.
- Какой же вы дрянной человек.
- Не дрянной, а самый обыкновенный. Вас послушать, так я мерзавец потому, что по
уши в вас влюбился. Это, знаете ли, было непреднамеренно.
Сердце ее болезненно дрогнуло от этих слов.
- Я оказалась легкой добычей, - отозвалась она горько.
- Я, конечно, не мог предвидеть, что мы так грандиозно влипнем.
- И во всяком случае, знали наперед, что если кто и пострадает, то не вы.
- Ну, знаете, это уже слишком. Теперь, когда все это позади, вы должны
согласиться, что я поступил, как было лучше для нас обоих. Вы тогда потеряли
голову, так скажите спасибо, что я не растерялся. Вы думаете, если б я исполнил
ваше желание, что-нибудь хорошее из этого вышло бы? Нам и так пришлось несладко,
а уж тогда и вовсе попали бы из огня да в полымя. И с вами ничего худого не
случилось. Так, может, забудем прошлое и помиримся?
Она чуть не рассмеялась.
- Вы думаете, я могу забыть, что вы без зазрения совести послали меня почти на
верную смерть?
- Ну что за вздор! Я же вам говорил, что никакого риска нет, если соблюдать
осторожность. Думаете, я бы вас отпустил туда, если б не был в этом убежден?
- Были убеждены, потому что вам этого хотелось. Вы из породы тех трусов, которые
убеждены только в том, что им выгодно.
- Тогда судите по результатам. Вы вернулись целехоньки и даже, да простятся мне
столь предосудительные речи, еще похорошели.
- А Уолтер?
Он не мог удержаться от улыбки, от шутки, которая сама просилась на язык.
- Вам ни один цвет не идет так, как черный.
Она не нашлась что ответить. Глаза наполнились слезами. Прелестное лицо
исказилось от горя. Она и не старалась его скрыть, лежала на спине и плакала.
- Ради Бога, не плачьте. Я не хотел вас обидеть, я просто пошутил. Вы же знаете,
как я вам сочувствую.
- Ох, придержите вы свой глупый язык.
- Я бы отдал что угодно, чтобы вернуть Уолтера к жизни.
- Он умер из-за нас с вами.
Он взял ее за руку, но она отдернула руку и разрыдалась.
- Об одном прошу: уйдите от меня. Я вас ненавижу, презираю. Уолтер был в сто раз
лучше вас, только я, идиотка, не понимала этого. Уйдите, уйдите.
Увидев, что он опять готов заговорить, она вскочила с кушетки и ушла к себе в
комнату. Он последовал за ней и, войдя, машинально задернул шторы, так что они
очутились в почти полной темноте.
- Не могу я тебя оставить, - сказал он, обнимая ее. - Я ведь не со зла это
сказал.
- Не касайся меня. Ради Бога, уйди.
Она попыталась вырваться, он не отпускал. Теперь она рыдала
безудержно.
- Дорогая моя, неужели ты не знаешь, что я всегда тебя любил? - сказал он своим
глубоким чарующим голосом. - И теперь люблю больше прежнего.
- Лжешь! Пусти меня сейчас же. Пусти, черт тебя побери!
- Не гневайся на меня, Китти. Ну да, я поступил с тобой посвински. Прости меня!
Содрогаясь и плача, она отбивалась от него, но прикосновение его крепких рук
было неизъяснимо отрадно. Она так истосковалась по его объятиям, так мечтала еще
хоть раз испытать это счастье, и теперь вся дрожала, слабела. Словно все тело ее
растаяло и скорбь по Уолтеру переплавилась в жалость к самой себе.
- О как ты мог поступить со мной так жестоко! - рыдала она. - Ведь я тебя любила
больше жизни. Никто никогда тебя так не любил.
- Родная.
Он стал ее целовать.
- Нет, нет, - молила она.
Он пригнулся к ее лицу; она отвернулась; он искал ее губы. Что это он говорит?
Горячие, несвязные слова любви. А руки держат ее крепко, как ребенка, который
заблудился и вот наконец дома, в безопасности. Она тихо застонала. Глаза ее были
закрыты, лицо мокро от слез. А потом он нашел ее губы, и божественный огонь
разлился по жилам. Это было блаженство, она сгорала дотла и вновь разгоралась,
преображенная. В своих одиноких снах, вот когда она бывала так счастлива. Что он
с ней делает? Все равно. Она уже не женщина, не человек, она - одно желание. Он
взял ее на руки, подхватил легко, как перышко, и понес, а она в упоении
прижималась к нему. Голова ее упала на подушку, и не осталось ничего, кроме его
поцелуев.
Она сидела на краю постели, закрыв лицо руками.
- Воды хочешь?
Она помотала головой.
Он подошел к умывальнику, налил в стакан воды и принес ей.
- На-ка выпей, тебе станет лучше.
Он поднес стакан к ее губам, она отпила немного, а потом в ужасе воззрилась на
него. Он стоял, глядя на нее сверху, и в глазах его поблескивал самодовольный
огонек.
- Ну что, ты все еще считаешь меня негодяем? Она опустила глаза.
- Да, но я знаю, что и сама не лучше. Мне так стыдно.
- По-моему, ты очень неблагодарна.
- Теперь ты уйдешь?
- По правде говоря, пора. Надо привести себя в порядок, пока Дороти не
вернулась.
И вышел из комнаты пружинистой походкой.
Китти еще посидела на краю постели, вся сжавшись, как побитый щенок.
В голове было пусто. Ее пробрал озноб. Она с трудом встала на ноги и рухнула в
кресло перед туалетным столом. Погляделась в зеркало. Глаза опухли от слез; лицо
в красных пятнах. Оно внушало ужас. Но это было ее лицо. Она не могла бы
сказать, какое клеймо позора ожидала на нем увидеть.
- Свинья, - бросила она своему отражению. - Свинья.
И горько заплакала, склонившись головой на вытянутые руки. Стыдно, так стыдно!
Что это было, что на нее нашло? Ужас. Они ненавидела его, ненавидела себя. Но
какое это было блаженство! Она никогда больше не решится посмотреть ему в лицо.
Он во всем оказался прав. Правильно сделал, что не женился на ней, она
ничтожество, не лучше шлюхи. Нет, хуже, ведь эти несчастные отдаются за кусок
хлеба. Да еще в этом доме, куда Дороти привезла ее, одинокую, убитую горем!
Плечи ее затряслись от рыданий. Теперь все пропало. Она думала, что изменилась,
что она теперь сильнее, что вернулась в Гонконг обновленной; новые мысли порхали
в душе, как желтые бабочки на солнце, она так надеялась, что стала лучше;
свобода, как светоч, манила ее за собой, и мир расстилался перед ней широкой
равниной, по которой она могла идти легким шагом, с высоко поднятой головой. Она
думала, что избавилась от похоти и низменных страстей, что может впредь жить
чистой, здоровой духовной жизнью. Она сравнивала себя с белыми цаплями, что в
сумерки не спеша пролетают над рисовыми полями, подобно высоким мыслям,
переставшим враждовать друг с другом. А оказалась рабой. Слабой, безвольной.
Впереди безнадежность, напрасны старания, она - падшая женщина.
Обедать она не пошла. Послала слугу сказать Дороти, что у нее болит голова и она
лучше побудет у себя в комнате. Дороти явилась и, увидев ее заплаканные глаза,
мягко и сочувственно поговорила о каких-то пустяках. Китти поняла: Дороти
решила, что она плакала об Уолтере, и, как хорошая, любящая жена, уважает ее
столь естественную скорбь.
- Я понимаю, как вам тяжело, дорогая, - сказала она уходя. - Но мужайтесь. Ваш
муж, я уверена, не хотел бы, чтобы вы так о нем горевали.
Но на следующий день Китти встала рано и, оставив Дороти записку,
что ушла по делам, села в трамвай и поехала вниз, в город. По людным улицам,
среди машин, паланкинов и рикш, в пестрой толпе европейцев и китайцев, она
добралась до конторы пароходства. Через два дня отходил пароход, первый за
долгое время, и она решила во что бы то ни стало попасть на него. Когда кассир
сказал ей, что все места проданы, она попросила провести ее к директору. Она
назвалась, и директор, с которым она была знакома, вышел в приемную и пригласил
ее к себе в кабинет. Он был осведомлен о ее положении и, когда она изложила свою
просьбу, велел принести список пассажиров. Пока он, растерянно хмурясь,
просматривал список, Китти твердила свое:
- Умоляю вас, сделайте для меня, что можете.
- Любой человек в колонии сделает для вас все возможное, миссис Фейн.
Он послал за клерком, задал ему несколько вопросов, потом кивнул.
- Сообразим кое-какие передвижки. Я знаю, как вам важно уехать поскорее, уж мы
для вас постараемся. Могу предложить вам небольшую отдельную каюту. Думаю, это
вам подойдет.
Она поблагодарила его и вышла приободренная. Бежать! Больше она ни о чем не
думала: бежать! Она послала телеграмму отцу - предупредить о дне приезда. О
смерти Уолтера она его уже известила. А потом поехала обратно к Дороти и все ей
рассказала.
- Ужасно жаль расставаться с вами, - сказала эта добрая душа, - но я, конечно,
понимаю, как вас тянет к родителям.
После возвращения в Гонконг Китти еще не была в своем доме, откладывала со дня
на день. Она боялась войти в этот дом, встретиться с населяющими его
воспоминаниями. Но больше откладывать было нельзя. Таунсенд договорился о
продаже мебели и нашел, кому передать аренду. Но оставалась еще одежда, ее и
Уолтера. Ведь в Мэй-дань-фу они взяли с собой совсем немного; оставались книги,
фотографии, всякие мелочи. Китти все это было безразлично, ей хотелось одного -
поскорее порвать с прошлым, но она понимала, что в колонии косо посмотрели бы на
ее распоряжение пустить все это добро с торгов. Нужно было упаковать его и
отправить в Англию. И после второго завтрака она собралась в путь. Дороти
предложила поехать с ней и помочь, но Китти сказала, что предпочитает все
сделать одна. Согласилась только на предложение Дороти послать с нею двух слуг -
пусть укладывают вещи под ее руководством.
Дом оставался на попечении старшего боя, он и открыл Китти дверь. Странно было
переступить этот порог как чужой. В доме было чисто прибрано, все по своим
местам, хоть сейчас пользуйся, но, несмотря на то, что день был теплый и
солнечный, в молчащих комнатах царило холодное запустение. Мебель была
расставлена в точности так, как полагалось, и вазы, в которых уже не было
цветов, стояли на прежних местах; книга, которую Китти когда-то положила на
столик, так и лежала открытая, обложкой вверх. Казалось, люди покинули эти
комнаты всего минуту назад, но в эту минуту вместилась вечность, так что уже
невозможно было вообразить, что когда-нибудь здесь снова зазвучат человеческие
голоса и смех. На рояле стояли раскрытые ноты, фокстрот словно ждал, чтобы его
сыграли, но чудилось, что, если ударить по клавишам, звука не последует. В
комнате Уолтера все было так же аккуратно прибрано, как и при нем. На комоде
стояли две большие фотографии - Китти в том платье, в котором ее представляли ко
двору, и Китти в подвенечном наряде.
Но слуги уже притащили из чулана сундуки и стали укладывать вещи, а она стояла
над ними и командовала. Работали они проворно. Китти прикинула, что за
оставшиеся два дня все сборы можно с легкостью закончить. Только не давать себе
думать - на это времени не было. Вдруг она услышала за спиной шаги и,
оглянувшись, увидела Чарли Таунсенда.
- Что вам здесь нужно? - спросила она.
- Может быть, пройдем в ваш будуар? Мне нужно кое-что вам сказать.
- Я очень занята.
- Ну, всего на несколько минут.
Она не стала возражать, велела боям продолжать без нее и вышла в соседнюю
комнату, а Чарли за ней. Садиться она не стала, давая ему понять, что надолго
задерживаться не намерена. Она чувствовала, что побледнела, и сердце колотилось,
но во взгляде была только спокойная враждебность.
- Так что же вам нужно?
- Я только что узнал от Дороти, что вы едете послезавтра. Она сказала, что вы
поехали сюда укладываться, и велела мне позвонить и спросить, не могу ли я быть
полезен.
- Спасибо, но я отлично справлюсь и одна.
- Я так и думал. И не за этим сюда приехал. Я приехал узнать, не связан ли ваш
внезапный отъезд с тем, что произошло вчера.
- Вы с Дороти были ко мне очень добры, не хотелось злоупотреблять вашим
гостеприимством.
- Ответ весьма двусмысленный.
- А вам не все равно?
- Конечно, нет. Мне не хочется думать, что это я как-то повлиял на ваше решение.
Она стояла у стола. Взгляд ее упал на номер "Скетча", старый-престарый. Тот
самый номер, от которого Уолтер не мог оторваться в тот страшный вечер, когда... а
Уолтера нет... Она подняла голову.
- Я вконец опозорена. Вы не можете презирать меня сильнее, чем я сама себя
презираю.
- Но я вас вовсе не презираю. И вчера говорил от чистого сердца. Зачем спасаться
бегством? Почему нам не остаться друзьями? Не хочется мне, чтобы вы думали, что
я плохо с вами обошелся.
- Неужели нельзя было оставить меня в покое?
- О черт, я же не ледышка, не камень. Ты смотришь на это неразумно, как-то
болезненно. Я думал, что после вчерашнего ты ко мне подобреешь. В конце концов,
мы живые люди.
- Я не чувствую себя человеком. Я животное. Свинья, или кролик, или собака. О, я
тебя не виню. Я и сама не лучше. Я тебе уступила, потому что хотела тебя. Но это
была не я - та мерзкая, скверная, развратная женщина. Это не я лежала на
постели, задыхаясь от твоих ласк, когда моего мужа только что опустили в могилу,
а твоя жена была так добра ко мне, так бесконечно добра. То был зверь, который
живет во мне, темный, страшный, как злой дух, и я его не признаю, я его
ненавижу, презираю. Стоит про это вспомнить, тошно становится, как будто меня
сейчас вырвет.
Он слегка нахмурился и ответил с коротким смешком:
- Я, знаешь ли, человек достаточно терпимый, но иногда ты меня просто шокируешь.
- Что ж поделаешь, очень жаль. А теперь уходи. Ты очень неинтересный и мелкий
человек, с тобой и говорить всерьез глупо.
По тому, как потемнели его глаза, она поняла, что он рассержен не на шутку.
Каким же облегчением будет для него с ней распроститься - как всегда, учтиво,
по-дружески. Ей стало смешно, когда она представила себе, как вежливо они
пожимают друг другу руки и он желает ей счастливого пути, а она благодарит его
за гостеприимство. Но тут выражение его лица изменилось.
- Дороти мне сказала, что ты ждешь ребенка.
Она слегка покраснела, но осталась неподвижна.
- Совершенно верно.
- Уж не я ли, случайно, отец?
- Нет-нет, это ребенок Уолтера.
В тоне ее была излишняя горячность, и она сама услышала, что прозвучало это
неубедительно.
- Ты уверена? - Он озорно улыбнулся. - Как-никак, вы с Уолтером были женаты не
день и не два, а ничего не случилось. И сроки совпадают. Мне кажется, что он
скорее мой, а не Уолтера.
- Я бы лучше себя убила, чем родить от тебя
ребенка.
- Да брось, что за глупости. А я так был бы очень рад и горд. И хорошо бы
родилась девочка, а то с Дороти у нас были одни мальчишки. Впрочем, долго
сомневаться ты не будешь, мои все трое - вылитый мой портрет.
К нему вернулось хорошее настроение, и она поняла почему. Если ребенок его, то
она никогда не будет от него свободна, хоть бы им и не довелось больше
свидеться. Его власть над ней сохранится, и это, пусть косвенно, но неотвратимо,
наложит печать на все дни ее дальнейшей жизни.
- Такого законченного болвана я еще не встречала, - сказала она.
Когда пароход входил в марсельскую гавань, Китти, любуясь ломаными
очертаниями залитого солнцем берега, вдруг заметила золотую статую мадонны,
воздвигнутую на церкви святой Марии Милостивой как символ защиты плавающих по
морям. Ей вспомнилось, что сестры монастыря в Мэй-дань-фу, навсегда покидая
родину, смотрели на эту статую, пока она не превратилась в маленький язычок
золотого пламени в синем небе, и пытались молитвой смягчить щемящую боль
расставания. Она стиснула руки и вся обратилась в мольбу неведомо каким силам.
Во время долгого, спокойного морского перехода она непрестанно
думала о том страшном, что с нею случилось. Она не понимала себя. Это было так
неожиданно. Что же это ею овладело, когда она, всем сердцем презирая Чарли,
сладострастно уступила его нечистым ласкам? Ярость, отвращение к самой себе
переполняли ее. Казалось, ей вовек не забыть этого унижения. Она плакала. Но по
мере удаления от Гонконга эти ощущения постепенно теряли свою остроту. Уже
казалось, что все это произошло в другом мире. Так бывает с человеком, который,
очнувшись от внезапного припадка безумия, испытывает смятение и стыд, смутно
припоминая нелепые, безобразные поступки, совершенные им, когда он перестал быть
самим собой. Но, зная, что он тогда не был самим собой, он чувствует, что хотя
бы в собственных глазах заслуживает снисхождения. Китти думала, что, может быть,
у кого-нибудь и хватило бы великодушия не осудить, а пожалеть ее. Но сама она
только вздыхала при мысли о том, какой удар был нанесен ее самонадеянности. Ейто
казалось, что дорога ее уходит вдаль прямая, легкая, а оказывается - дорога
эта извилистая, и на каждом шагу ухабы. Необозримые пространства Индийского
океана с его трагически
...Закладка в соц.сетях
