Жанр: Классика
Луна и грош
...аже боялся показать ее тому человеку, который надоумил меня послать
тебе запрос. Можешь себе представить, как я был удивлен, когда он объявил, что это
замечательное произведение искусства, и предложил мне тридцать тысяч франков. Он,
может быть, дал бы больше, но я, откровенно говоря, совсем обалдел и согласился, не
успев даже собраться с мыслями".
И затем мсье Коэн сказал нечто совершенно очаровательное:
- Как жаль, что бедняга Стрикленд не дожил до этого дня. Воображаю его удивление,
когда я бы вручил ему за его картину двадцать девять тысяч восемьсот франков.
49
Я жил в отеле "Де ла Флер", и хозяйка его, миссис Джонсон, поведала мне печальную
историю о том, как она прозевала счастливый случай. После смерти Стрикленда часть его
имущества продавалась с торгов на рынке в Папеэте. Миссис Джонсон отправилась на
торги, потому что среди его вещей была американская печка, которую ей хотелось
приобрести. В конце концов она ее и купила за двадцать семь франков.
- Там было еще штук десять картин, да только без рам, - рассказывала она, - и никто на
них не льстился. Некоторые пошли за десять франков, а большинство за пять или шесть.
Подумать только, если бы я их купила, я бы теперь была богатой женщиной.
Нет, Тиаре Джонсон ни при каких обстоятельствах не стала бы богатой женщиной.
Деньги текли у нее из рук. Она была дочерью туземки и английского капитана,
обосновавшегося на Таити. Когда я с ней познакомился, ей было лет пятьдесят, но
выглядела она старше - прежде всего из-за своих громадных размеров. Высокая и страшно
толстая, она казалась бы величественной, если б ее лицо способно было выразить чтонибудь,
кроме добродушия. Руки ее напоминали окорока, грудь гигантские кочны
капусты; лицо миссис Джонсон, широкое и мясистое, почему-то казалось неприлично
голым, а громадные подбородки переходили один в другой - сколько их было, сказать не
берусь: они утопали в ее бюсте. Она с утра до вечера ходила в розовом капоте и
широкополой соломенной шляпе. Но когда она распускала свои темные, длинные и
вьющиеся волосы, а делала она это нередко, потому что они составляли предмет ее
гордости, то ими нельзя было не залюбоваться, и глаза у нее все еще оставались
молодыми и задорными. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь смеялся заразительнее,
чем она. Смех ее, начавшись с низких раскатов где-то в горле, становился все громче и
громче, причем сотрясалось все ее огромное тело. Превыше всего на свете она ставила
веселую шутку, стакан вина и красивого мужчину. Знакомство с нею было истинным
удовольствием.
Лучшая повариха на острове, Тиаре обожала вкусно покушать. С утра до поздней ночи
восседала она в кухне на низеньком стуле, вокруг нее суетились повар-китаец и три
девушки-туземки, а она отдавала приказания, весело болтала со всеми и пробовала
пикантные кушанья собственного изобретения. Если ей хотелось почтить кого-нибудь из
друзей, она собственноручно стряпала обед. Гостеприимство ее не знало границ, и не
было человека на острове, который ушел бы без обеда из отеля "Де ла Флер", пока в ее
кладовой были хоть какие-нибудь припасы. Тиаре никогда не выгоняла своих
постояльцев, не плативших по счетам, надеясь, что со временем дела их поправятся и они
отдадут свой долг. Один из них попал в беду, и она в течение многих месяцев ничего с
него не спрашивала за стол и квартиру, а когда в китайской прачечной отказались
бесплатно стирать ему, она стала отдавать в стирку его белье вместе со своим. "Нельзя же,
чтоб бедный малый разгуливал в грязных рубашках", - говорила Тиаре, а поскольку он был
мужчина - мужчины же должны курить, - то она ежедневно выдавала ему по франку на
папиросы. При этом она была с ним ничуть не менее обходительна, чем с другими
постояльцами.
Годы и тучность сделали ее неспособной к любви, но она с живейшим интересом
вникала в любовные дела молодежи. Любовь, по ее убеждению, была естественнейшим
занятием для мужчин и женщин, и в этой области она всегда охотно давала советы и
указания на основе своего обширного опыта.
- Мне еще пятнадцати не было, когда отец узнал, что у меня есть возлюбленный,
третий помощник капитана с "Тропической птицы". Настоящий красавчик. - Она
вздохнула. Говорят, женщины всегда с нежностью вспоминают своего первого
возлюбленного, - но всегда ли им удается вспомнить, кто был первым?
- Мой отец был умный человек.
- И что же он сделал? - полюбопытствовал я.
- Сначала избил меня до полусмерти, а потом выдал за капитана Джонсона. Я не
противилась. Конечно, он был старше меня, но тоже красавец собою.
Тиаре - отец назвал ее по имени душистого белого цветка (таитяне говорят, что если
человек хоть раз услышит его аромат, то непременно вернется на Таити, как бы далеко он
ни уехал), - Тиаре хорошо помнила Стрикленда.
- Иногда он заглядывал к нам, а кроме того, я часто видела его на улицах Папеэте. Я
так его жалела - тощий, всегда без денег. Бывало, стоит мне услышать, что он в городе, и я
сейчас же посылала боя звать его обедать. Раз-другой я даже раздобыла для него работу,
но он как-то ни к чему не мог прилепиться. Пройдет немного времени, его опять уже
тянет в лес - и он исчезает.
Стрикленд добрался до Таити через полгода после того, как покинул Марсель. Проезд
свой он заработал матросской службой на судне, совершавшем рейсы между Оклендом и
Сан-Франциско, и высадился на берег с этюдником, мольбертом и дюжиной холстов. В
кармане у него было несколько фунтов стерлингов, заработанных в Сиднее. Высадившись
на Таити, он, видимо, сразу почувствовал себя дома. Стрикленд поселился у туземцев в
маленьком домишке за городом.
По словам Тиаре, он как-то сказал ей:
- Я мыл палубу, и вдруг один матрос говорит мне: "Вот и пришли!" Я поднял глаза,
увидал очертания острова и мигом понял - это то самое место, которое я искал всю жизнь.
Когда мы подошли ближе, мне показалось, что я узнаю его. Мне и теперь случается
видеть уголки, как будто давно знакомые. Я готов голову дать на отсечение, что когда-то
уже жил здесь.
- Это случается, - заметила Тиаре, - я знавала людей, которые сходили на берег на
несколько часов, покуда пароход грузится, и никогда не возвращались домой. А другие
приезжали сюда служить на один год и всячески поносили Таити, потом они уезжали и
клялись, что лучше повесятся, чем снова приедут сюда. А через несколько месяцев мы
снова встречали их на пристани, и они говорили, что уже нигде больше не находят себе
места.
Мне думается, что есть люди, которые родились не там, где им следовало родиться.
Случайность забросила их в тот или иной край, но они всю жизнь мучаются тоской по
неведомой отчизне. Они чужие в родных местах, и тенистые аллеи, знакомые им с
детства, равно как и людные улицы, на которых они играли, остаются для них лишь
станцией на пути. Чужаками живут они среди родичей; чужаками остаются в родных
краях. Может быть, эта отчужденность и толкает их вдаль, на поиски чего-то
постоянного, чего-то, что сможет привязать их к себе. Может быть, какой-то глубоко
скрытый атавизм гонит этих вечных странников в края, оставленные их предками давнодавно,
в доисторические времена. Случается, что человек вдруг ступает на ту землю, к
которой он привязан таинственными узами. Вот наконец дом, который он искал, его
тянет осесть среди природы, ранее им не виданной, среди людей, ранее не знаемых, с
такой силой, точно это и есть его отчизна. Здесь, и только здесь, он находит покой.
Я рассказал Тиаре историю одного человека, с которым я познакомился в лондонской
больнице Святого Фомы. Это был еврей по имени Абрагам, белокурый, плотный молодой
человек, нрава робкого и скромного, но на редкость одаренный. Институт дал ему
стипендию, и за пять лет учения он неизменно оставался лучшим студентом. После
окончания медицинского факультета Абрагам был оставлен при больнице как хирург и
терапевт. Блистательные его таланты признавались всеми. Вскоре он получил
постоянную должность, будущее его было обеспечено. Если вообще можно что-нибудь с
уверенностью предрекать человеку, то уж Абрагаму, конечно, можно было предречь
самую блестящую карьеру. Его ждали почет и богатство. Прежде чем приступить к своим
новым обязанностям, он решил взять отпуск, а так как денег у него не было, то он
поступил врачом на пароход, отправлявшийся в Ливан; там не очень-то нуждались в
судовом враче, но один из главных хирургов больницы был знаком с директором
пароходной линии - словом, все отлично устроилось.
Через месяц или полтора Абрагам прислал в дирекцию письмо, в котором сообщал, что
никогда не вернется в больницу. Это вызвало величайшее удивление и множество самых
странных слухов. Когда человек совершает какой-нибудь неожиданный поступок, таковой
обычно приписывают недостойным мотивам. Но очень скоро нашелся врач, готовый
занять место Абрагама, и об Абрагаме забыли. О нем не было ни слуху ни духу.
Лет примерно через десять, когда экскурсионный пароход, на котором я находился,
вошел в гавань Александрии, мне вместе с другими пассажирами пришлось подвергнуться
врачебному осмотру. Врач был толстый мужчина в потрепанном костюме; когда он снял
шляпу, я заметил, что у него совершенно голый череп. Мне показалось, что я с ним где-то
встречался. И вдруг меня осенило.
- Абрагам, - сказал я.
Он в недоумении оглянулся, узнал меня, горячо потряс мне руку. После взаимных
возгласов удивления, узнав, что я собираюсь заночевать в Александрии, он пригласил
меня обедать в Английский клуб. Вечером, когда мы встретились за столиком, я спросил,
как он сюда попал. Должность он занимал весьма скромную и явно находился в
стесненных обстоятельствах. Абрагам рассказал мне свою историю. Уходя в плавание по
Средиземному морю, он был уверен, что вернется в Лондон и приступит к работе в
больнице Святого Фомы. Но в одно прекрасное утро его пароход подошел к Александрии,
и Абрагам с палубы увидел город, сияющий белизной, и толпу на пристани; увидел
туземцев в лохмотьях, суданских негров, шумливых, жестикулирующих итальянцев и
греков, важных турок в фесках, яркое солнце и синее небо. Тут что-то случилось с ним,
что именно, он не мог объяснить. "Это было как удар грома, - сказал он и, не
удовлетворенный таким определением, добавил:
- Как откровение". Сердце его сжалось, затем возликовало - и сладостное чувство
освобождения пронзило Абрагама. Ему казалось, что здесь его родина, и он тотчас же
решил до конца дней своих остаться в Александрии. На судне ему особых препятствий не
чинили, и через двадцать четыре часа он со всеми своими пожитками сошел на берег.
- Капитан, верно, принял вас за сумасшедшего, - смеясь, сказал я.
- Мне было все равно, что обо мне думают. Это действовал не я, а какая-то необоримая
сила во мне. Я решил отправиться в скромный греческий отель и вдруг понял, что знаю,
где он находится. И правда, я прямо вышел к нему и тотчас же его узнал.
- Вы бывали раньше в Александрии?
- Я до этого никогда не выезжал из Англии.
Он скоро поступил на государственную службу в Александрии, да так и остался на
этой должности.
- Жалели вы когда-нибудь о своем поступке?
- Никогда, ни на одну минуту. Я зарабатываю достаточно, чтобы существовать, и я
доволен. Я ничего больше не прошу у судьбы до самой смерти. И, умирая, скажу, что
прекрасно прожил жизнь.
Я уехал из Александрии на следующий день и больше не думал об Абрагаме; но не так
давно мне довелось обедать с другим старым приятелем, тоже врачом, неким Алеком
Кармайклом, очень и очень преуспевшим в Англии. Я столкнулся с ним на улице и
поспешил поздравить его с титулом баронета, который был ему пожалован за выдающиеся
заслуги во время войны. В память прошлых дней мы сговорились пообедать и провести
вечер вместе, причем он предложил никого больше не звать, чтобы всласть наговориться.
У него был великолепный дом на улице Королевы Анны, обставленный с большим
вкусом. На стенах столовой я увидел прелестного Белотто и две картины Зоффаниса,
возбудившие во мне легкую зависть. Когда его жена, высокая красивая женщина в платье
из золотой парчи, оставила нас вдвоем, я, смеясь, указал ему на перемены, происшедшие в
его жизни с тех пор, как мы были студентами-медиками. В те времена мы считали
непозволительной роскошью обед в захудалом итальянском ресторанчике на Вестминстер
Бридж-роуд. Теперь Алек Кармайкл состоял в штате нескольких больниц и, надо думать,
зарабатывал в год не менее десяти тысяч фунтов, а титул баронета был только первой из
тех почетных наград, которые, несомненно, его ожидали.
- Да, мне жаловаться грех, - сказал он, - но самое странное, что всем этим я обязан
счастливой случайности.
- Что ты имеешь в виду?
- Помнишь Абрагама? Вот перед кем открывалось блестящее будущее. В студенческие
годы он во всем меня опережал. Ему доставались все награды и стипендии, на которые я
метил. При нем я всегда играл вторую скрипку. Не уйди он из больницы, и он, а не я,
занимал бы теперь это видное положение. Абрагам был гениальным хирургом. Никто не
мог состязаться с ним. Когда его взяли в штат Святого Фомы, у меня не было никаких
шансов остаться при больнице. Я бы сделался просто практикующим врачом без всякой
надежды выбиться на дорогу. Но Абрагам ушел, и его место досталось мне. Это была
первая удача.
- Да, ты, пожалуй, прав.
- Счастливый случай. Абрагам - чудак. Он совсем опустился, бедняга. Служит чем-то
вроде санитарного врача в Александрии и зарабатывает гроши. Я слышал, что он живет с
уродливой старой гречанкой, которая наплодила ему с полдюжины золотушных
ребятишек. Да, ума и способностей еще недостаточно. Характер - вот самое важное.
Абрагам был бесхарактерный человек.
Характер? А я-то думал, надо иметь очень сильный характер, чтобы после
получасового размышления поставить крест на блестящей карьере только потому, что
тебе открылся иной жизненный путь, более осмысленный и значительный. И какой же
нужен характер, чтоб никогда не пожалеть об этом внезапном шаге! Но я не стал спорить,
а мой приятель задумчиво продолжал:
- Конечно, с моей стороны было бы лицемерием делать вид, будто я жалею, что
Абрагам так поступил. Я-то ведь на этом немало выиграл. - Он с удовольствием затянулся
дорогой сигарой. - Но не будь у меня тут личной заинтересованности, я бы пожалел, что
даром пропал такой талант. Черт знает что, и надо же так исковеркать себе жизнь!
Я усомнился в том, что Абрагам исковеркал себе жизнь. Разве делать то, к чему у тебя
лежит душа, жить так, как ты хочешь жить, и не знать внутреннего разлада - значит
исковеркать себе жизнь? И такое ли уж это счастье быть видным хирургом, зарабатывать
десять тысяч фунтов в год и иметь красавицу жену? Мне думается, все определяется тем,
чего ищешь в жизни, и еще тем, что ты спрашиваешь с себя и с других. Но я опять
придержал язык, ибо кто я, чтобы спорить с баронетом?
Когда я рассказал эту историю Тиаре, она похвалила меня за сдержанность, и
последующие несколько минут мы работали молча - лущили горох. Но затем ее взгляд,
всегда бдительный в кухонных делах, отметил какое-то упущение повара-китайца,
вызвавшее в ней бурю негодования. Она излила на него целый поток брани. Китаец не
остался в долгу, и разгорелась отчаянная перепалка. Они кричали на туземном языке - я
знал на нем не больше десятка слов, - и так, что казалось, вот-вот начнется
светопреставление; но мир внезапно был восстановлен, и Тиаре протянула повару
сигарету. Они оба спокойно закурили.
- А вы знаете, что это я нашла ему жену? - вдруг сказала Тиаре, и все ее необъятное
лицо расплылось в улыбке.
- Повару?
- Нет, Стрикленду.
- Но он был женат.
- Он мне так и сказал, но я отвечала, что та жена в Англии, а Англия на другом конце
света.
- Это верно, - согласился я.
- Он появлялся в Папеэте каждые два или три месяца - словом, когда ему нужны были
краски, табак и деньги, и бродил по улицам, точно бездомный пес. Я очень его жалела. У
меня здесь была горничная девушка, ее звали Ата, моя дальняя родственница; родители у
нее умерли, и я взяла ее жить к себе. Стрикленд иногда к нам захаживал - хорошенько
пообедать или сыграть с боем в шахматы. Я заметила, что она на него поглядывает, и
спросила, нравится ли он ей. Она сказала, что очень даже нравится. Вы же знаете этих
девчонок, они всегда готовы пойти за белым человеком.
- Разве она была туземка? - спросил я.
- Да, чистокровная туземка. Так вот, после разговора с ней я послала за Стриклендом и
сказала ему: "Пора тебе остепениться, Стрикленд. В твоем возрасте уже не пристало
возиться с девчонками на набережной. Это дрянные девчонки, и ничего хорошего от них
ждать не приходится. Денег у тебя нет, и ни на одной службе ты больше двух месяцев не
продержался. Теперь тебя уже никто не возьмет на работу. Ты говоришь, что можешь
просуществовать, живя в лесу то с одной, то с другой из местных женщин, благо они так
охочи до белых мужчин, но это-то как раз белому мужчине и не подобает. А теперь
слушай меня внимательно. Стрикленд..."
Тиаре мешала французские слова с английскими, ибо одинаково бегло говорила на
обоих языках, хотя и с певучим акцентом, не лишенным приятности. Слушая Тиаре, я
думал, что так, наверно, говорила бы птица, умей она говорить по-английски.
- Как ты насчет того, чтобы жениться на Ате? Она хорошая девочка, и ей всего
семнадцать лет. Она привередница, не чета другим нашим девчонкам; капитан или
первый помощник, ну это еще куда ни шло, но ни один туземец к ней не прикасался. Elle
se respecte, vois-tu . Эконом с "Оаху", когда был здесь в последний раз, сказал, что не
видел на островах девушки красивее Аты. Ей пора обзавестись семьей, а кроме того,
капитаны и первые помощники тоже ведь любят разнообразие. Я у себя долго девушек не
держу. У Аты есть клочок земли возле Таравао, у самого въезда на мыс, и при нынешних
ценах на копру вы вполне проживете. Там есть дом, и ты будешь писать картины сколько
твоей душе угодно. Ну как? - Тиаре перевела дыхание.
- Вот тогда он мне и сказал про свою жену в Англии. "Бедный мой Стрикленд, -
отвечала я, - у каждого мужчины где-нибудь есть жена, поэтому они и бегут к нам на
острова. Ата - разумная девушка, и ей не нужны церемонии у мэра. Она протестантка, а
протестанты, как тебе известно, смотрят на все это иначе, чем католики". Тут он сказал:
"А что думает сама Ата?" - "Ата, по-моему, к тебе неравнодушна, - заметила я. - За ней
дело не станет. Позвать ее?" Он фыркнул как-то отрывисто и сердито, у него была такая
манера, и я позвала Ату. Она знала, о чем я говорю с ним, плутовка; я краешком глаза
видела, что она подслушивает, хотя она и делала вид, что гладит мою блузку. Ата
подошла; она смеялась и немножко робела. Стрикленд, ни слова не говоря, смотрел на
нее.
- Она была хорошенькая? - спросил я.
- Недурна. Да вы, наверно, видели ее на картинах. Стрикленд без конца ее писал,
иногда в парео, а иногда и совсем голую. Да, она была очень недурна. И стряпать умела
хорошо. Я сама ее выучила. Я вижу, что Стрикленд задумался, и говорю: "Ата получала у
меня хорошее жалованье и принакопила деньжат, да еще капитаны и первые помощники
иной раз давали ей, у нее теперь не одна сотня франков". Он потеребил свою рыжую
бороду и улыбнулся. "Ну как, Ата, - сказал он, - гожусь я тебе в мужья?" Она ничего не
отвечала, только хихикнула. "Я же говорю, милый мой Стрикленд, что девочка к тебе
неравнодушна", - настаивала я. "Я буду бить тебя", - сказал Стрикленд, глядя на Ату. "А
как иначе я узнаю, что ты меня любишь?" ответила она.
Тиаре прервала свой рассказ, задумалась и потом сказала:
- Мой первый муж, капитан Джонсон, постоянно колотил меня. Он был настоящий
мужчина. Красавец собой, высокий - шесть футов три дюйма, и пьяный никакого удержу
не знал. В такие дни я ходила вся в синяках и кровоподтеках. Ох, как я плакала, когда он
умер. Думала, что не переживу его. Но по-настоящему я узнала цену своей потере, только
выйдя замуж за Джорджа Рейни. Чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть. В
жизни у меня не было большего разочарования. Рейни тоже был видный мужчина. Ростом
чуть пониже капитана Джонсона и с виду крепкий. Но только с виду. Спиртного он в рот
не брал. Ни разу меня не ударил. Ему бы быть миссионером. Я крутила романы с
офицерами всех судов, которые входили в нашу гавань, а Джордж Рейни ничего не
замечал. Под конец мне стало невтерпеж, и я развелась с ним. Зачем нужен такой муж?
Ужас, как некоторые мужчины обращаются с женщинами.
Я повздыхал вместе с Тиаре, прочувствованно заметил, что мужчины спокон веков
были обманщиками, и попросил продолжать рассказ о Стрикленде.
- "Ладно, - сказала я ему, - спешить некуда. Обдумай все хорошенько. У Аты чудная
комнатка во флигеле. Поживи с ней хотя бы месяц и проверь, понравится ли она тебе.
Столоваться можешь у меня. А через месяц, если решишь жениться на ней, прямо
переезжайте в ее дом и устраивайтесь". Он согласился. Ата продолжала работать по дому,
а он ел у меня, как я и обещала. Кроме того, я научила Ату готовить несколько блюд,
которые он любил. Писал он в то время мало, больше бродил по горам и купался. Часто
сидел на берегу, не сводя глаз с лагуны, а под вечер ходил смотреть на остров Муреа или
ловил рыбу. Любил он еще шататься в гавани и болтать с туземцами. Да, Стрикленд был
славный, тихий малый. Каждый вечер после обеда они с Атой уходили во флигель. Я
видела, что его уже тянет в лес, и в конце месяца спросила, на что он решился. Он
отвечал, что если Ата согласна, он готов уйти с ней. Я устроила им свадебный обед,
своими руками приготовила гороховый суп, омара a la portugaise , кэрри и салат из
кокосовых орехов, - кстати, вы, кажется, еще не пробовали у меня этого салата?
Обязательно надо угостить вас, пока вы здесь, - и на сладкое я подала им мороженое. А
сколько мы выпили шампанского и потом еще ликеров! Я уж решила устроить пир на
славу. После обеда мы танцевали в гостиной. Я еще так не разжирела тогда и до смерти
любила танцевать.
Роль гостиной в отеле "Де ла Флер" выполняла небольшая комната со старым пианино
и аккуратно расставленной вдоль стен мебелью красного дерева, обитой тисненым
бархатом. На круглых столиках лежали альбомы фотографий, а стены были украшены
увеличенными фотографическими портретами Тиаре и ее первого мужа, капитана
Джонсона. И хотя Тиаре была уже стара и толста, мы как-то раз скатали брюссельский
ковер, позвали девушек, кое-кого из друзей Тиаре и устроили танцы, правда, теперь под
визгливые звуки граммофона. На веранде воздух был пропитан приятным ароматом
Тиаре, и над нашими головами в безоблачном небе сиял Южный Крест.
Тиаре снисходительно улыбалась, вспоминая былое веселье.
- Мы танцевали до трех часов, - продолжала она свой рассказ, - и спать пошли еще
очень нетрезвые. Я сказала молодым, чтоб они, пока есть дорога, ехали на моей двуколке,
дальше им надо было большой путь пройти пешком. Участок Аты находился далеко в
горах, в ущелье. Они выехали на рассвете, и бой, которого я послала с ними, вернулся
только на следующий день.
Да, так вот женился Стрикленд.
Следующие три года были, наверно, самыми счастливыми в жизни Стрикленда. Домик
Аты стоял в восьми километрах от большой дороги, опоясывавшей остров, и добираться к
нему надо было по извилистой тропинке, осененной кронами пышных тропических
деревьев. В этом бунгало из некрашеного дерева было всего две комнатки, рядом под
навесом была устроена кухня. Все убранство дома состояло из нескольких циновок,
служивших постелями, да качалки на веранде. Банановые пальмы с огромными,
растрепанными листьями, что похожи на изодранную одежду императрицы в изгнании,
толпились вокруг. Было там еще и грушевое дерево, и множество кокосовых пальм:
кокосовые орехи - главный доход этих краев. Отец Аты насадил вокруг своего участка
кротоновые кусты, и они росли теперь в буйном изобилии, словно ограда из веселых
праздничных огней. Перед домом высилось манговое дерево, а по краям росчисти
багряные цветы двух сросшихся тамариндов спорили с золотом кокосовых орехов.
Здесь жил Стрикленд, кормясь тем, что давала земля, и лишь изредка наведывался в
Папеэте. Возле дома его и Аты протекала речка, в которой он купался. Случалось, что в
нее заходили косяки морской рыбы. Тогда туземцы сбегались на берег, вооруженные
острогами, и с шумом и криком вонзали их в огромных испуганных рыб, беспорядочно
стремившихся назад, в море. Иногда Стрикленд ходил на мыс; он возвращался оттуда с
омаром или с полной корзиной пестроперых рыбок, которых Ата жарила в кокосовом
масле. Она стряпала еще и лакомое кушанье из крупных земляных крабов, то и дело
попадающихся под ноги в тех краях. В горах росли дикие апельсины, и Ата время от
времени отправлялась туда с несколькими женщинами из соседней деревушки и
приходила домой, сгибаясь под тяжестью зеленых, сладких, пахучих плодов. Когда
поспевали кокосовые орехи, родичи Аты (у нее, как и у всех туземцев, была пропасть
родни) взбирались на деревья и сбрасывали вниз огромные зрелые плоды. Они вскрывали
их и раскладывали на солнце сушиться. Затем вырезали копру и набивали ею мешки,
женщины взваливали их на себя и несли к скупщику, в деревню у лагуны; в обмен они
получали рис, мыло, мясные консервы и немножко денег. В деревне по случаю праздника
изредка закалывали свинью, тогда гости и хозяева наедались до тошноты, плясали и
распевали религиозные песнопения.
Но дом Аты стоял на отшибе, а таитяне ленивы. Они любят кататься, любят судачить,
но ходить пешком - это не для них; Стрикленд и Ата месяцами жили в полном
одиночестве. Он писал картины, читал, а когда становилось темно, они сидели на
веранде, курили и вглядывались в ночь. Потом у Аты родился ребенок, и бабка,
принимавшая его, осталась жить у них. Вскоре к бабке явилась ее внучка, а вслед за ней
какой-то юнец - никто толком не знал, чей он и откуда, - но он тоже, не чинясь,
поселился в доме. И все они зажили вместе.
- Tenez, voila le Capitaine Brunot , сказала однажды Тиаре,
...Закладка в соц.сетях
