Жанр: Классика
В лесах 1
...а эти "утешения" - все усердное даяние христолюбцев.
Живет христолюбец, век свой рабочих на пятаки, покупателей на рубли обсчитывает.
Случится к казне подъехать - и казну не помилует, сумеет и с нее золотую щетинку сорвать.
Плачутся на христолюбца обиженные, а ему и дела мало, сколачивает денежку на черный день,
под конец жизни сотнями тысяч начнет ворочать да разика два обанкрутится, по гривне за
рубль заплатит и наживет миллион... Приблизится смертный час, толстосум сробеет, просит,
молит наследников: "Устройте душу мою грешную, не быть бы ей во тьме кромешной, не
кипеть бы мне в смоле горючей, не мучиться бы в жупеле огненном". И начнут поминать
христолюбца наследники: сгромоздят колокольню в семь ярусов, выльют в тысячу пудов
колокол, чтобы до третиего небеси слышно было, как тот колокол будет вызванивать из ада
душу христолюбца-мошенника. Риз нашьют парчовых с жемчугами да с дорогими каменьями,
таких, что попу невмоготу и носить их, да и страшно - поручь одна какая-нибудь впятеро
дороже всего поповского достоянья. Сотни рублей платят наследники христолюбца
голосистому протодьякону, чтобы такую "вечную память" сотворил он по тятеньке, от какой
бы и во аде всем чертям стало тошнехонько. И вызвонят и выревут таким способом грешную
душу из вечныя муки... Раскольникам так спасать родителей не доводится - колокола, ризы и
громогласные протодьяконы у них возбраняются. Как же, чем же им, сердечным, спасать душу
тятенькину?.. Ну и спасают ее от муки вечныя икрой да балыками, жертвуют всем, что есть на
потребу бездонного иноческого стомаха... Посылай неоскудно скитским отцам-матерям
осетрину да севрюжину - несомненно получит тятенька во всех плутовствах милосердное
прощение. Ведь старцы да старицы мастера бога молить: только деньги давай да кормы
посылай, любого грешника из ада вымолят... Оттого и не скудеет в скитах милостыня. Ел бы
жирней да пил бы пьяней освященный чин - спасенье всякого мошенника несомненно.
Откушал Патап Максимыч икорки да балычка, селедок переславских, елабужской белорыбицы.
Вкусно - нахвалиться не может, а игумен рад-радехонек, что удалось почествовать гостя
дорогого. Дюков долго глядел на толстое звено балыка, крепился, взглядывая на паломника, -
прорвало-таки, забыл великий пост, согрешил - оскоромился. Врагу действующу, согрешили и
старцы честные. Первым согрешил сам игумен, глядя на него - Михей со Спиридонием.
Паломник укрепился, не осквернил уст своих рыбным ядением. Покончив с рыбными снедями,
принялись за чай с постным молоком, то есть с ромом. Тут старцы от мирян не отстали,
воздержней других оказался тот же паломник. Поразвеселились, языки развязались, пошла
беседа откровенная, даже Дюков помаленьку начал разговаривать.
- Что, отец Михаил, скучно, чай, в лесу-то жить? - спросил Патап Максимыч у игумна.
- Распрелюбезное дело, касатик ты мой, - отвечал он. - Как бы от недобрых людей не
было опаски, лучше бы лесного житья во всем свете, кажись, не сыскать... Злодеи-то вот
только шатаются иной раз по здешним местам... Десять годов тому, как они гостить приезжали
к нам... Памятки от тех гостин до сей поры у меня знать... Погляди-ка, вот ухо-то как было
рассечено, - прибавил он, снимая камилавку и приподнимая седые волосы. - А вот еще ихняя
памятка, - продолжал игумен, распахивая грудь и указывая на оставшиеся после ожога белые
рубцы, - да вот еще перстами не двигаю с тех пор, как они гвоздочки под ноготки забивали
мне. И показал Патапу Максимычу два сведенные в суставах пальца левой руки. - Как бы не
страх от этих людей, какой бы еще жизни! - продолжал отец Михаил.Придет лето, птичек
божьих налетит видимо-невидимо; от зари до зари распевают они на разные гласы,
прославляют царя небесного... В воздухе таково легко да приятно, благоухание несказанное,
цветочки цветут, травки растут, зверки бегают... А выйдешь на Усту, бредень закинешь,
окуньков наловишь, линей, щучек, налим иной раз в вершу попадет... Какого еще житья?..
Зимней порой поскучнее, а все же нашего лесного житья не променять на ваше городское...
Ведь я, любезненькой мой, пятьдесят годов в здешних-то лесах живу. Четырнадцати лет в
пустыню пришел; неразумный еще был, голоусый, грамоте не знал... Так промеж людей в
миру-то болтался: бедность, нужда, нищета, вырос сиротой, самый последний был человек, а
привел же вот бог обителью править: без году двадцать лет игуменствую, а допреж того в
келарях десять лет высидел... Как же не любить мне лесов, болезный ты мой, как мне не
любить их?.. Ведь они родные мои.
- Конечно, привычка, - заметил Патап Максимыч.
- Да, касатик мой, истинное слово ты молвил, - отвечал отец Михаил.Это, как у вас в
миру говорится: "Привычка не рукавичка, на спичку ее не повесишь". Всякому свое, до чего ни
доведись... в Книзе животней, яже на небеси, овому писано грады обладати, овому рать
строити, овому в хораблях моря преплывати, овому же куплю деяти, а наше дело о имени
Христове подаянием христолюбцев питаться и о всех истинных христианах древлего
благочестия молитвы приносити. Свет истинный везде, и в море далече, и во градах, и в весях,
и нет места ближе ко Христу-свету, как в лесах да в пустынях, в вертепах и пропастях земных.
Так-то, касатик, так-то, родненький!..
- Так у вас в обители, говоришь, соловецкий чин содержится? - спросил Патап
Максимыч.
- Чин соловецкий, любезненькой ты мой, а также и по духовной грамоте преподобного
Иосифа Волоцкого. Прежде всего о том тщание имеем, како бы во обители все было
благообразно и по чину... А ты, миленький отец Спиридоний, налей-ка гостям еще по чашечке,
да ромку-то не жалей, старче!.. Ну, опять же, касатик ты мой Патап Максимыч, блюдем мы
опасно, дабы в трапезе все сидели со благоговением и в молчании... Ведь святые-то отцы что
написали о монастырской трапезе? "Яко, глаголют, святый жертвенник тако и братская трапеза
во время обеда - равны суть"... Да ты что осовел, отец Спиридоний, подливай гостям-то, не
жалей обительского добра... Ах ты, любезненькой мой, Патап Максимыч!.. Вот принес Христос
гостя нежданного да желанного!.. А уж сколько забот да хлопот о потребах монастырских, и
рассказать всего невозможно. И о пище-то попекись и о питии, об одежде и обущи (Обувь.) и о
монастырском строении, и о конях, и о скотном дворе, обо всем... А братией-то править,
думаешь, легкое дело?.. О-ох, любезненькой ты мой, как бы знал ты нашу монастырскую
жизнь... Грехи-грехи наши! Потчуй, а ты, отец Спиридоний... Да что же ушицу-то, ушицу?..
Отец Михей, давай скорее, торопи на поварне-то, гости, мол, ужинать хотят.
Минут через пять казначей воротился, и за ним принесли уху из свежей рыбы, паровую
севрюгу, осетрину с хреном и кислую капусту с квасом и свежепросольной белужиной. Ужин,
пожалуй, хоть не у старца в келье великим постом. И старцы и гости, кроме паломника, все
согрешили - оскоромились. И вина разрешили во утешение довольно. Кончив трапезу, отец
Михей да отец Спиридоний начали носом окуней ловить. Сильно разбирала их дремота. - Ты
бы, отче, благословил отцам-то успокоиться, смотри, глаза-то у них совсем слипаются, -
молвил Стуколов, быстро взглянув на игумна. - Ин подите в самом деле, отцы, успокойтесь,
бог благословит, - молвил игумен. Положив уставные поклоны и простившись с игумном и
гостями, пошли отцы вон из кельи. Только что удалились они, Стуколов на леса свел речь.
Словоохотливый игумен рассказывал, какое в них всему изобилие: и грибов-то как много, и
ягод-то всяких, помянул и про дрова и про лыки, а потом тихонько, вкрадчивым голосом,
молвил:
- А посмотрел бы ты, касатик мой, Патап Максимыч, что в недрах-то земных сокрыто,
отдал бы похвалу нашим палестинам.
- А что такое? - спросил Патап Максимыч.
- От других потаю, от тебя не скрою, любезненькой ты мой,отвечал игумен. - Опять же
у вас с Якимом Прохорычем, как вижу, дела-то одни... Золото водится по нашим лесам -
брать только надо умеючи.
- Слыхал я про ваше ветлужское золото, - сказал Патап Максимыч, - только веры
что-то неймется, отче святый... Пробовали, слышь, топить его, одна гарь выходит.
- Это ему вечор Силантий насудачил, - вступился Стуколов.
- Какой Силантий? - спросил игумен. - Да в деревне Лукерьине Силантия Петрова
разве не знаешь? - молвил паломник.
- А, лукерьинский!.. Коротенька-Ножка?.. Как не знать! - отозвался игумен. - Да чего
ж он в этом деле смыслит! Навалил, поди, песку в горшок, да и ну калить!.. Известно, этак,
окроме гари, не выйдет ничего... Тут, любезненькой мой Патап Максимыч, науку надо знать.
Кого бог наукой умудрил, тот и может за это дело браться, а темному человеку, невегласу, оно
никогда не дается... Читал ли "Шестоднев" Василья Великого? Там о премудрых-то хитрецах
что сказано? "Тайны господни им ведомы, еже в пучинах морских, еже в недрах земных".
- Это так, отче, это ты верно говоришь, - сказал Патап Максимыч. - Ну, так как же из
того песку золото делать?
- Не умудрил меня господь наукой, касатик ты мой... Куда мне, темному человеку!
Говорил ведь я тебе, что и грамоте-то здесь, в лесу, научился. Кой-как бреду. Писание читать
могу, а насчет грамматического да философского учения тут уж, разлюбезный ты мой, я ни при
чем... Да признаться, и не разумею, что такое за грамматическое учение, что за философия
такая. Читал про них и в книге "Вере" и в "Максиме Греке", а что такое оно обозначает,
прости, Христа ради, не знаю.
- Почему ж ты знаешь, отче, что из того песку можно золото делать? - спросил Патап
Максимыч.
- Ах ты, любезненькой мой!.. Ах ты, касатик! - восклицал отец Михаил. - А вот я тебе
все поряду скажу. Ты вот у нас в часовне-то за службой был, святые иконы видел?
- Видел, - отвечал Патап Максимыч.
- Хороши? - спросил игумен.
- Нечего и толковать, - отвечал Патап Максимыч. - Такого благолепия сроду не видал.
У нас, в Городецкой часовне, супротив вашей - плевое дело.
- То-то же, - сказал игумен. - А чем наши иконы позолочены? Все своим ветлужским
золотом. Погоди, вот завтра покажу тебе ризницу, увидишь и кресты золотые, и чаши, и оклады
на Евангелиях, все нашего ветлужского золота. Знамо дело, такую вещь надо в тайне держать;
сказываем, что все это приношение благодетелей... А какие тут благодетели? Свое золото,
доморощенное.
- Так неужель у тебя в скиту про это дело вся братия знает? - сказал Патап Максимыч.
- Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про
такую вещь знал?.. - отвечал отец Михаил. - В огласку таких делов пускать не годится...
Слух-от по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят
песок, а силы его не знают, не умеют, как за него взяться... Пробовали, как Силантий же, в
горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать,
кто по лесу золотой песок собирает.
- Как же, честный отче, сами-то вы с ним справляетесь? - спросил Патап Максимыч.
- Ох ты, любезненькой мой, ох ты, касатик мой!.. Что мне сказать-то, уж я, право, и не
знаю, - заминаясь, отвечал отец Михаил, поглядывая то на паломника, то на Дюкова.
- Сказывай, как есть, - молвил Стуколов. - Таиться нечего: Патап Максимыч в доле по
этому делу.
- По золотому? - спросил игумен, кидая смутный взгляд на паломника.
- А по какому же еще? - быстро подхватил Стуколов и, слегка нахмурясь, строго
взглянул на отца Михаила.
- Какие еще дела могут у тебя с Патапом Максимычем быть? Не службу у тебя в часовне
будет он править... Других делов с ним нет и быть не должно.
- А я думал, что ты, любезненькой мой, с Патапом Максимычем по всем делам
заодно, - несколько смутившись, молвил игумен. Быстро Стуколов с места встал и
торопливыми шагами прошелся по келье. Незаметно для Патапа Максимыча, легонько толкнул
он игумна.
- Расскажи ему, отче, как вы с песком тем справляетесь, - сказал он потом мягким
голосом.
- Да уж, пожалуйста, поведай мне, - молвил Патап Максимыч. - Бог даст, заодно
станем работать... Прииски откроем.
- Ах ты, любезненькой мой! ах ты, касатик!.. - воскликнул отец Михаил, обнимая
Патапа Максимыча- А ты вот облепихи-то рюмочку выкушай. Из Сибири прислали
благодетели, хорошая наливочка, попробуй... Расчудесная! Патап Максимыч выпил облепихи.
Наливка оказалась в самом деле расчудесною.
- Ну, так как же, отче?.. - сказал он. - Как у вас песок-от в золото переделывают?
- Теперь у нас такого знатока нет, - отвечал игу мен. - Был да годов с десяток помер.
А ноне, любезненькой ты мой Патап Максимыч, вот как мы делаем. Я, грешный, да еще двое из
братии только и знаем про это дело. Летней порой, тайком от других, мы и сбираем сколько бог
приведет песочку, да по зиме в Москву его и справляем... А на Москве есть у нас
други-приятели, в этом деле силу они разумеют. Господь их ведает, какою хитростью делают
они из нашего песку золото, а на нашу долю сколько его причтется, деньгами высылают... По
науке, касатик ты мой, по науке до этого доходят, а мы что? Люди слепые, темные, куда нам
разуметь такую силу!..
Задумался Чапурин... Обращаясь к отцу Михаилу, сказал он: - Вот и я тоже говорю
Якиму Прохорычу: прежде испытать надо, а потом за дело браться.
- Справедлива речь твоя, любезненькой ты мой, - отвечал игумен,справедливая речь!..
"Искуси и познай", в писании сказано. Без испытания нельзя.
- Вот и думаю я съездить в город, - сказал Патап Максимыч, - там дружок у меня
есть, по эвтой самой науке доточный. На царских золотых промыслах служил... Дам ему
песочку, чтоб испробовал, можно ль из него золото делать.
- Что ж, съезди, съезди, любезненькой ты мой!.. Уверься!.. Не соваться же и в самом
деле в воду, не спросясь броду? - говорил игумен. Паломник с досады опять вскочил,
пройдясь раза два по келье, сердито он взглянул на отца Михаила и вышел.
- А много ль, примерно, каждый год наберете вы этого песку? - спросил Патап
Максимыч игумна.
- Да что наше дело! Совсем пустое, - отвечал отец Михаил. - Ино лето чуть не
полпуда наберешь, а пользы всего целковых на сто, либо на полтораста получишь.
- Что так мало? - спросил Патап Максимыч. - Ведь золота пуд на плохой конец
двенадцать тысяч целковых.
- Ах ты, любезненькой мой!.. Что же нам делать-то? - отвечал игумен.Дело наше
заглазное. Кто знает, много ль у них золота из пуда выходит?.. Как поверить?.. Что дадут, и за
то спаси их Христос, царь небесный... А вот как бы нам с тобой да настоящие промысла
завести, да дело-то бы делать не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы
получили... Может статься, не одну бы сотню пудов чистого золота каждый год получали...
Смолк Патап Максимыч. Погрузился он в расчеты. Между тем вошел Стуколов и еще
суровей взглянул на отца Михаила. Тот вздохнул тяжело, спустил на лоб камилавку и потупил
глаза.
- Что же? Какое теперь будет твое решенье? - спросил у Патапа Максимыча Стуколов.
- Да я не прочь, только наперед съезжу увериться, - отвечал Патап Максимыч.
- Когда поедешь? - спросил паломник.
- Отсюда прямо, - отвечал Патап Максимыч. Петухи запели, отец Михаил с места
поднялся.
- Ахти, закалякался с тобой, разлюбезный ты мой Патап Максимыч,сказал он. - Слышь,
вторы кочета поют, а мне к утрени надо вставать... Простите, гости дорогие, усните,
успокойтесь... Отец Спиридоний все изготовил про вас: тебе, любезненькой мой Патап
Максимыч, вот в этой келийке постлано, а здесь налево Якиму Прохорычу с Самсоном
Михайлычем. Усни во здравие, касатик мой, а завтра, с утра, в баньку пожалуй... А что, на
сон-то грядущий, мадерцы рюмочку не искушаешь ли? Патап Максимыч с Дюковым выпили по
рюмке, выпил и гостеприимный хозяин. Паломник мрачно простился с отцом Михаилом.
Крепко полюбился игумен Патапу Максимычу. Больно по нраву пришлись и его
простодушное добросердечие, его на каждом шагу заметная домовитость и уменье вести
хозяйство, а пуще всего то, что умеет людей отличать и почет воздавать кому следует. "На все
горазд, - думал он, укладываясь спать на высоко взбитой перине. - Молебен ли справить, за
чарочкой ли побеседовать... Постоянный старец!.. Надо наградить его хорошенько!" Уверения
игумна насчет золота пошатнули несколько в Патапе Максимыче сомненье, возбужденное
разговорами Силантья. "Не станет же врать старец божий, не станет же душу свою ломать - не
таков он человек, - думал про себя Чапурин и решил непременно приняться за золотое дело,
только испробует купленный песок. "Сам игумен советует, а он человек обстоятельный, не то
что Яким торопыга. Ему бы все тотчас вынь да положь". В думах о ветлужских сокровищах
сладко заснул Патап Максимыч, богатырский храп его скоро раздался по гостинице. Паломник
и Дюков еще не спали и, заслышав храп соседа, тихонько меж собой заговорили.
- Эк его, старого хрена, дернуло! - шептал паломник. - Чем бы заверять да
уговаривать, а он в город советует: "Поезжай, уверься! Кажется, все толком писал к нему с
Силантьевым сыном - так вот поди ж ты с ним... Совсем с ума выступил!
- Что ж, пущай его съездит! - молвил Дюков.
- Пущай съездит! - передразнил паломник приятеля.
- А что Силантий-от продал ему? Какой у него песок-от? - Мягонькой? -
улыбнувшись, спросил Дюков.
- То-то и есть, - ответил Яким Прохорыч. - Надо дело поправлять.
- Надо, - согласился Дюков.
- Ты вот что сделай, - говорил паломник. - В баню с ним вместе ступай, подольше его
задерживай, я управлюсь тем временем. Смекаешь? - Ладно, - сказал Дюков. - Сибирским
подменю, настоящим.
- Понимаю. - Целковых на триста отсыпать придется, - ворчал Стуколов.Ишь оно,
пустое-то мелево, чего стоит!.. Триста целковых не щепки... Поди-ка выручай потом.
- Выручишь! - сказал Дюков.
- Выручим ли с Патапа, нет ли, а завтра же я триста целковых со старого болтуна
справлю... Эка язык-от не держится... Слышал?.. Ведь он чуть-чуть про картинку не брякнул...
- Да... Я, признаться, струхнул, - молвил Дюков.
- Писано было ему, старому псу, подробно все писано: и как у ворот подольше держать,
и какую службу справить, и как принять, и что говорить, и про рыбную пищу писано, и про
баню, про все. Прямехонько писано, чтоб, окроме золотого песку, никаких речей не заводил. А
он - гляди-ка ты!
- Да, - согласился Дюков.
- Хоть бы тысчонок десять с Патапа слупить, - молвил паломник. - И за то бы можно
было благодарить создателя... Ну, да утро вечера мудренее - прощай, Самсон Михайлыч.
- Спокойной ночи, - отвечал, зевая, полусонный Дюков и, повернувшись на бок,
заснул. Но паломник еще долго ворочался на тюфяке - жаль было ему расставаться с
сибирским песком. Поднялись ранехонько, на заре, часу в шестом. Только узнал игумен, что
гости поднимаются, сам поспешил в гостиницу, а там отец Спиридоний уж возится вкруг
самовара.
- Что, гости дорогие, каково спали-ночевали, весело ли вставали? - радушно улыбаясь,
приветствовал Патапа Максимыча с товарищами отец Михаил.
- Важно спали, честный отче! - ответил Патап Максимыч. - Уж так ты нас успокоил,
так уважил, что вовеки не забуду.
- Ах ты, любезненькой мой!.. - говорил игумен, обнимая Патапа Максимыча. -
Касатик ты мой!.. Клопы-то не искусали ли?.. Давно гостей-то не бывало, поди голодны,
собаки... Да не мало ль у вас сугреву в келье-то было!.. Никак студено?.. Отец Спиридоний,
вели-ка мальцу печи поскорее вытопить, да чтобы скутал их вовремя, угару не напустил бы.
Молча поклонился гостиник и поспешил исполнить веление настоятеля.
- А в баньку-то? - спросил игумен Патапа Максимыча. - Уж опарили... Коли жарко
любишь, теперь бы шел. Мы, грешные, за часы пойдем, а ты тем временем попарься. По
строгому монастырскому уставу, что содержится в скитах, баня не дозволяется. Мыться в бане,
купаться в реке, обнажать свое тело - великий грех, а ходить век свой в грязи и всякой
нечистоте - богоугодный подвиг, подъятый ради умерщвления плоти. Возненавидь тело свое,
смиряй его постом, бдением, бессчетными земными поклонами, наложи на себя тяжелые
вериги, веселись о каждой ране, о каждой болезни, держи себя в грязи и с радостью отдавай
тело на кормление насекомым, - вот завет византийских монахов, перенесенный святошами и
в нашу страну. Но не весь этот завет исполняется. Старые народные обычаи крепко держатся, и
баня с вениками, которым, говорят, еще апостол Андрей дивовался на Ильмени, удержалась и в
пустынях, и в монастырях, несмотря на греческие проклятья. Не ходят в баню лишь те скитские
жители, что самое подвижное житие провождают, да и те ину пору не могут устоять против
"демонского стреляния" - парятся. В Красноярском скиту от бани никто не отрекался, а сам
игумен ждет, бывало, не дождется субботы, чтоб хорошенько пропарить грешную плоть свою.
Оттого банька и была у него построена на славу: большая, светлая, просторная, с липовыми
полками и лавками, менявшимися чуть не каждый год. Узнав из письма, присланного
паломником из Лукерьина, что Патапа Максимыча хоть обедом не корми, только выпарь
хорошенько, отец Михаил тотчас послал в баню троих трудников с скобелями и рубанками и
велел им как можно чище и глаже выстрогать всю баню - и полки, и лавки, и пол, и стены,
чтобы вся была, как новая. Чуть не с полночи жарили баню, варили щелоки, кипятили квас с
мятой для распариванья веников и поддаванья на каменку. Диву дался Патап Максимыч, войдя
в баню; уважение его к отцу Михаилу удвоилось. Такой баней сроду никто не угощал его. В
предбаннике на лавках высоко, в несколько рядов, наложены были кошмы, покрытые белыми
простынями; весь пол устлан войлоками, и на них раскидано пахучее сено, крытое тоже
простынями. В бане на полках и на лавках настланы были обданные кипятком калуфер, мята,
чабер, донник (Калуфер, или кануфер,balsamita vulgaris; чабер - satureia hortensis: донник -
melilotus officinalis.) и другие пахучие травы. На лавках лежали веники, стояли медные луженые
тазы со щелоком и взбитым мылом, а рядом с ними большие туес (Бурак, сделанный из
бересты, с тугою деревянною крышкой.), налитые подогретым на мяте квасом для окачивания
перед тем, как лезть на полок. На особом, крытом скатертью, столике разложены были суконки,
мелко расчесанные вехотки (Вехотка - пучок расчесанного мочала. Суконка - лоскут сукна
или байки, которым мылятся.) и куски казанского яичного мыла.
- Сумел банькой употчевать отец игумен, - молвил Патап Максимыч дюжим бельцам,
посланным его парить. - Вот баня так баня, хоть царю в такой париться. Ай да отец Михаил!
Две пары веников охлыстали бельцы о Патапа Максимыча, а он таял в восторге да покрикивал:
- Поддавай, поддавай еще!.. Прибавь парку, миленькие!.. У, жарко!.. Поддавай а ты,
поддавай!.. И дюжие бельцы, не жалея мятного кваса, плескали на спорник (Крупный
булыжник в банной каменке; мелкий зовется "конопляником".) туес за туесом и, не жалея
Патапа Максимыча, изо всей силы хлыстали его как огонь жаркими вениками. Вдруг Патап
Максимыч прыгнул с полка и стремглав кинулся к дверям. Распахнув их, вылетел вон из бани и
бросился в сугроб. Снег обжег раскаленное тело, и с громким гоготаньем начал Чапурин
валяться по сугробу. Минуты через две вбежал назад и прямо на полок. - Хлыщи жарче,
ребятушки... Поддавай, поддавай, миленькие!.. - кричал он во всю мочь, и бельцы принялись
хлыстать его еще пуще прежнего. Три раза валялся в сугробе Патап Максимыч, дюжину
веников охлыстали об него здоровенные бельцы, целый жбан холодного квасу выпил он,
запивая банный пар, насилу-то, насилу отпарился. И когда лег в предбаннике на разостланные
кошмы, совсем умилился душой, вспоминая гостеприимного игумна.
- На все горазд отец Михаил, - говорил он Дюкову, - а уж насчет бани, просто сказать,
первый человек на свете.
- Старец хороший, - чуть слышно промычал Дюков и задремал на кошме. Он тоже
упарился. Между тем как Патап Максимыч наслаждался в бане, паломник, рассчитав время,
тихими стопами вышел из часовни и направился в гостиницу. Там заперся изнутри и вошел в
келью, где ночевал Патап Максимыч. Порывшись в его пожитках, скоро нашел пузырек, взятый
у Силантия.
Стуколов поспешно его опорожнил и насыпал своим песком. Положив пузырек на
прежнее место, паломник преспокойно отправился в часовню и там усердно стал перебирать
лестовку, искоса взглядывая на игумна. Взоры их, наконец, встретились. Смутившийся игумен
возвел очи горе.
В келарне потрапезовали, когда Патап Максимыч с Дюковым воротились из бани. Игумен
поспешил в гостиницу.
- Ну, банька же у тебя, отче!.. - сказал Патап Максимыч, низко кланяясь отцу
Михаилу. - Спасибо... Вот уважил, так уважил!..
- Ах ты, любезненькой мой! Ах ты, касатик мой! - восклицал игумен, обнимая Патапа
Максимыча. - Уж не взыщи, Христа ради, на убогих наших недостатках... Мы ото всей души,
родненький... Чем богаты, тем и рады.
- Не ложно скажу тебе, отче, сроду так не паривался. Уж такая у тебя банька, такая
банька, что рассказать невозможно...- говорил Патап Максимыч. - После баньки-то
выкушать надо, - молвил игумен, наливая рюмку сорокатравчатой, - да и за стол милости
просим. Не взыщи только, любезненькой ты мой Патап Максимыч. Обед был подан обильный,
кушаньям счету не было. На первую перемену поставили разные пироги, постные и рыбные.
Была кулебяка с пшеном и грибами, была другая с вязигой, жирами, молоками и сибирской
осетриной. Кругом их, ровно малые детки вкруг родителей, стояли блюдца с разными пирогами
и пряженцами. Каких тут не было!.. И кислые подовые на ореховом масле, и пряженцы с
семгой, и ватрушки с грибами, и оладьи с зернистой икрой, и пироги с тельным из щуки.
Управились гости с первой переменою, за вторую принялись: для постника Стуколова
поставлены были лапша соковая да щи с грибами, а разрешившим пост уха из жирных
ветлужских стерлядей.
- Покушай ушицы-то, любезненькой мой, - угощал отец Михаил Патапа
Максимыча, - стерлядки, кажись, ничего себе, подходящие, - говорил он, кладя в тарелку
дорогому гостю два огромных звена янтарной стерляди и налимьи печенки. - За ночь нарочно
гонял на Ветлугу к ловцам. От нас ведь рукой подать, верст двадцать. Заходят и в нашу Усту
стерлядки, да не часто... Растегайчиков к ушице-то!.. Кушайте, гост
...Закладка в соц.сетях
