Жанр: Классика
В лесах 1
...хи
родительские. Стар я человек, много всего на веку я видал, а такой любви к ближнему, такой
жалости к малым сиротам не видывал, не слыхивал... Чистая, святая твоя душенька!..
- Тятя, тятя, что ты? - вскрикнула Груня. Богоданная дочка и названный отец крепко
обнялись.
На другой день рано поутру Патап Максимыч собрался наскоро и поехал в Вихорево.
Войдя в дом Ивана Григорьича, увидал он друга и кума в таком гневе, что не узнал его.
Возвратясь из Осиповки, вдовец узнал, что один его ребенок кипятком обварен, другой избит
до крови. От недосмотра Спиридоновны и нянек пятилетняя Марфуша, резвясь, уронила
самовар и обварила старшую сестру. Спиридоновна поучила Марфушу уму-разуму: в кровь
избила ее.
- Вот, кум, посмотри на мое житье! - говорил Иван Григорьич. - Полюбуйся: одну
обварили, другую избили... Из дому уедешь, только у тебя и думы - целы ли дети, про дела и
на ум нейдет... Просто беда, Патап Максимыч, друг мой любезный, беда неизбывная... Не
придумаю, что и делать...
- Молчи ты, - весело отвечал на его жалобы Патап Максимыч. - Я к тебе с радостью.
- Какие тут радости! - с досадой отозвался Иван Григорьич. - Не до радости мне...
Думаю, не придумаю какую бы старуху мне в домовницы взять. Спиридоновна совсем никуда
не годится.
- Да ты слушай, что говорить стану, - сказал Патап Максимыч. - Невеста на примете.
- Какая тут невеста!.. - с досадой отозвался Иван Григорьич. - Не до шуток мне, Патап
Максимыч. Побойся бога: человек в горе, а он с издевками...
- Хорошая невеста, - продолжал свое Чапурин. - Настоящая мать будет твоим
сиротам... Добрая, разумная. И жена будет хорошая и хозяйка добрая. Да к тому ж не из
бедных - тысяч тридцать приданого теперь получай да после родителей столько же, коли не
больше, получишь. Девка молодая, из себя красавица писаная... А уж добра как, как детей
твоих любит: не всякая, братец, мать любит так свое детище.
- Полно сказки-то сказывать, - отвечал Иван Григорьич. - Про какую
царевну-королевну речь ведешь? За морем, за океаном, что ль, такую сыскал?
- Поближе найдется: здесь же у нас, в лесах кое-где...- улыбаясь, говорил Патап
Максимыч.
- Не мути мою душу. Грех!.. - с грустью и досадой ответил Иван Григорьич. - Не на
то с тобой до седых волос в дружбе прожили, чтоб на старости издеваться друг над другом.
Полно чепуху-то молоть, про домашних лучше скажи? Что Аксинья Захаровна? Детки?
- Чего им делается? И сегодня живут по-вчерашнему, как вечор видел, так и есть, -
отвечал Патап Максимыч. - Да слушай же, не с баснями я приехал к тебе, с настоящим делом.
- С каким это? - спросил Иван Григорьич.
- Да все насчет того... Про невесту.
- Про какую? Где ты ее за ночь-то выкопал?
- Да хоть про нашу Груню, - молвил Патап Максимыч.
- С ума ты спятил, - отвечал Иван Григорьич. - Хоть бы делом что сказал, а то натка
поди.
- Делом и говорю.
- Да подумай ты, голова, у нас с тобой бороды седые, а она ребенок. Сколько годов-то?
- Семнадцатый с Петровок пошел. Как есть заправская невеста.
- То-то и есть, - сказал Иван Григорьич. - Ровня, что ли? Охота ей за старика на детей
идти.
- Без ее согласья, известно, нельзя дело сладить. - отвечал Патап Максимыч. - Потому
хоша она мне и дочка, а все ж не родная. Будь Настасья постарше да не крестная тебе дочь, я бы
разговаривать не стал, сейчас бы с тобой по рукам, потому она детище мое - куда хочу, туда и
дену. А с Груней надо поговорить. Поговорить, что ли?
- Да полно тебе чепуху-то нести! - сказал Иван Григорьич. - Статочно ли дело, чтобы
Груня за меня пошла? Полно. И без того тошно.
- А как согласна будет - женишься? - спросил Патап Максимыч.
- Пустяшное дело, кум, говоришь, - отвечал Иван Григорьич. - Охотой не пойдет,
силом взять не желаю.
- Ну так слушай же, что было у меня с ней говорено вечор, как ты из Осиповки поехал.
И рассказал Патап Максимыч Ивану Григорьичу разговор свой с Груней. Во время
рассказа Иван Григорьич больше и больше склонял голову, и, когда Патап Максимыч кончил,
он встал и, смотря плачущими глазами на иконы, перекрестился и сделал земной поклон.
- Голубушка! - сказал он. - Святая душа!.. Ангел господень! Гришутка, Марфуша!..
Бегите скорей!
Вбежал шестилетний мальчик в красной рубашонке и Марфуша с синяками и запекшимся
рубцом на щеке.
- Молись богу, дети, - сказал им Иван Григорьич. - Кладите земные поклоны, творите
молитву за мной: "Сохрани, господи, и помилуй рабу твою, девицу Агриппину! Воздай ей за
добро добром, владыка многомилостивый!"
И сам вместе с детьми клал земной поклон за поклоном. Патап Максимыч стоял сзади и
тоже крестился.
- Вот вам отцовский наказ, - молвил детям Иван Григорьич, - по утрам и на сон
грядущий каждый день молитесь за здравье рабы божьей Агриппины. Слышите? И Маша
чтобы молилась. Ну, да я сам ей скажу.
- Какая же это Агриппина, тятя? - спросил маленький Гриша.
- Святая душа, что любит вас, добра вам хочет. Вот кто она такая: мать ваша, - сказал
детям Иван Григорьич.
На другой день были смотрины, но не такие, как бывают обыкновенно. Никого из
посторонних тут не было, и свахи не было, а жених, увидев невесту, поступил не по старому
чину, не по дедовскому обряду.
Как увидел он Груню, в землю ей поклонился и, дав волю слезам, говорил, рыдая:
- Матушка!.. Святая твоя душа!.. Аграфена Петровна!.. Будь матерью моим сиротам!..
- Буду, - тихо с улыбкой промолвила Груня. Через две недели привезли беглого попа из
Городца, и в моленной Патапа Максимыча он обвенчал Груню с Иваном Григорьичем.
Засиял в Вихореве осиротелый дом Заплатина. Достатки его удвоились от приданого,
принесенного молодой женой. Как сказал, так и сделал Патап Максимыч: дал за Груней
тридцать тысяч целковых, опричь одежи и разных вещей. Да, опричь того, выдал ей капитал,
что после родителей ее остался: тысяч пять на серебро было.
Растит Груня чужих детей, растит и своих: два уж у ней ребеночка. И никакой меж детьми
розни не делает, пасынка с падчерицами любит не меньше родных детей. А хозяйка какая
вышла, просто на удивление.
И прошла слава по Заволжью про молодую жену вихоревского тысячника. Добрая слава,
хорошая слава!.. Дай бог всякому такой славы, такой доброй по людям молвы!
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Весело, радостно встретили дорогих гостей в Осиповке. Сначала, как водится, уставные
поклоны гости перед иконами справили, потом здороваться начали с хозяевами. Приветам,
обниманьям, целованьям, казалось, не будет конца. Особенно обрадовались Аграфене Петровне
дочери Патапа Максимыча.
- Здравствуй, голубушка моя Настасьюшка, - говорила Аграфена Петровна, крепко
обнимая подругу детства. - Ох ты, моя приветная! Ох ты, моя любезная!.. Да как же ты
выросла, да какая же стала пригожая!.. Здравствуй, сестрица, здравствуй, Парашенька, -
продолжала она, обнимая младшую дочь Патапа Максимыча. - Да как же раздобрела ты, моя
ясынька, чтоб только не сглазить! Ну, да у меня глаз-от легкий, не бойся. Да и люблю я вас,
сестрицы, всей душой, так с моего глаза никакого дурна вам не будет. А раздобрела Параня,
раздобрела... Ах вы, мои хорошие, ах вы, мои милые!.. Здравствуй, Фленушка! Каково
живешь-можешь? Давно не видались. Тетенька здорова ли, матушка Манефа?
А матушка Манефа как раз сама налицо. Вышла из боковуши, приветствует приезжую
гостью.
- Здравствуй, Аграфёнушка! Иван Григорьич, здравствуйте! Здорово ли поживаете?
Не отвечая словами на вопрос игуменьи, Иван Григорьич с Аграфеной Петровной прежде
обряд исполнили. Сотворили пред Манефой уставные метания (Метание - слово греческое,
вошедшее в русский церковный обиход, особенно соблюдается старообрядцами. Это малый
земной поклон. Для исполнения его становятся на колени, кланяются, но не челом до земли, а
только руками касаясь положенного впереди подручника, а за неимением его - полы своего
платья, по полу постланной.), набожно вполголоса приговаривая:
- Прости, матушка, благослови, матушка!
- Бог простит, бог благословит, - сказала, кланяясь в пояс, Манефа, потом поликовалась
(У старообрядцев монахи и монахини, иногда даже христосуясь на Пасхе, не целуются ни
между собой, ни с посторонними. Монахи с мужчинами, монахини с женщинами только
"ликуются", то есть щеками прикладываются к щекам другого. Монахам также строго
запрещено ликоваться с мальчиками и с молодыми людьми, у которых еще ус не пробился.) с
Аграфеной Петровной и низко поклонилась Ивану Григорьичу.
- Ну как вас, дорогих моих, господь милует? Здоровы ли все у вас? - спрашивала
Манефа, садясь на кресло и усаживая рядом с собой Аграфену Петровну.
- Вашими святыми молитвами, - отвечали зараз и муж и жена. - Как ваше спасение,
матушка?
- Пока милосердный господь грехам терпит, а впредь уповаю на милость всевышнего, -
проговорила уставные слова игуменья, ласково поглядывая на Аграфену Петровну.
Аксинья Захаровна как поздоровалась с гостями, так и за чай. Уткой переваливаясь с боку
на бок, толстая Матрена втащила в горницу и поставила на стол самовар; ради торжественного
случая был он вычищен кислотой и как жар горел. На другом столе были расставлены заедки,
какими по старому обычаю прежде повсюду, во всех домах угощали гостей перед сбитнем и
взварцем, замененными теперь чаем. Этот обычай еще сохранился по городам в купеческих
домах, куда не совсем еще проникли нововводные обычаи, по скитам, у тысячников и вообще
сколько-нибудь у зажиточных простолюдинов. Заедки были разложены на тарелках и
расставлены по столу. Тут были разные сласти: конфеты, пастила, разные пряники, орехи
грецкие, американские, волошские и миндальные, фисташки, изюм, урюк, винные ягоды,
киевское варенье, финики, яблоки свежие и моченые с брусникой, и вместе с тем икра
салфеточная прямо из Астрахани, донской балык, провесная шемая, белорыбица, ветчина,
грибы в уксусе и, среди серебряных, золоченых чарочек разной величины и рюмок бемского
хрусталя, графины с разноцветными водками и непременная бутылка мадеры. Как Никитишна
ни спорила, сколько ни говорила, что не следует готовить к чаю этого стола, что у хороших
людей так не водится, Патап Максимыч настоял на своем, убеждая куму-повариху тем, что
"ведь не губернатор в гости к нему едет, будут люди свои, старозаветные, такие, что перед
чайком от настоечки никогда не прочь".
- Ну-ка, куманек, перед чайком-то хватим по рюмочке, - сказал Патап Максимыч,
подводя к столу Ивана Григорьича. - Какой хочешь? Вот зверобойная, вот полынная, а вот
трифоль, а то не хочешь ли сорокатравчатой, что от сорока недугов целит?
- Ну, пожалуй, сорокатравчатой, коли от сорока недугов она целит,молвил Иван
Григорьич и, налив рюмку, посмотрел на свет, поклонился хозяину, потом хозяйке и выпил,
приговаривая:
- С наступающей именинницей!
- Груня, а ты стукнешь по сорокатравчатой али нет? - спросил Патап Максимыч,
обращаясь с усмешкой к Аграфене Петровне.
- Не выучилась, тятенька, - весело отвечала Аграфена Петровна.
- Ну, так мадерцы испей; перед чаем нельзя не выпить, беспременно надо живот
закрепить, - приставал Патап Максимыч, таща к столу Груню.
- Не мне же первой, постарше меня в горнице есть, - говорила Аграфена Петровна.
К матушке Манефе хозяева с просьбами приступили. Та не соглашалась. Стали просить
хоть пригубить. Манефа и пригубить не соглашалась. Наконец, после многих и долгих
приставаний и просьб, честная мать игуменья согласилась пригубить. Все это так следовало -
чин, обряд соблюдался. После матушки игуменьи выпила Никитишна, все-таки уверяя Патапа
Максимыча и всех, кто тут был, что у господ в хороших домах так не водится, никто перед чаем
ни настойки, ни мадеры не пьет. Потом выпила и Аграфена Петровна без всякого жеманства,
выпила и Фленушка после долгих отказов. Пропустила рюмочку и сама хозяюшка, а за ней и
Настя с Парашей пригубили.
Иван Григорьич и Патап Максимыч балыком да икрой закусывали, а женщины сластями.
Кумовья, "чтоб не хромать", по другой выпили. Затем уселись чай пить. Аксинья Захаровна
заварила свежего, шестирублевого.
Патап Максимыч с кумом уселся на диване и начал толковать про последний Городецкий
базар и про взятую им поставку. Аграфена Петровна с Настей да Парашей разговаривала.
- Что это, сестрица: погляжу я на тебя, ровно ты не по себе? - спросила она Настю.
- Я?.. я ничего, - отрывисто отвечала Настя и вспыхнула. - Меня не проведешь -
вдоль и поперек тебя знаю, - возразила Аграфена Петровна. - Либо неможется, да скрыть
хочешь; либо на уме что засело.
- Ничего у меня на уме не засело, - сухо ответила Настя.
- Ну, так хвораешь.
- И хвори нет никакой... С чего ты взяла это, сестрица? - молвила Настя и пересела
поближе к Фленушке.
Подойдя к Аксинье Захаровне, спросила ее потихоньку Аграфена Петровна: - Сказали,
видно, Насте про жениха-то?
- Молвил отец, - шепотом ответила Аксинья Захаровна. - Эх, как бы знала ты,
Грунюшка, что у нас эти дни деялось! - продолжала она. - Погоди, ужо расскажу, ты ведь не
чужая.
Никому не было говорено про сватовство Снежкова, но Заплатины были повещены. Еще
стоя за богоявленской вечерней в часовне Скорнякова, Патап Максимыч сказал Ивану
Григорьичу, что Настина судьба, кажется, выходит, и велел Груне про то сказать, а больше ни
единой душе. Так и сделано.
- Что ж она? - тихонько спрашивала Аграфена Петровна у названной матери. - Не
прочь?
- Какое не прочь, Грунюшка! - грустно ответила Аксинья Захаровна.Слышать не хочет.
Такие у нас тут были дела, такие дела, что просто не приведи господь. Ты ведь со мной спать-то
ляжешь, у меня в боковуше постель тебе сготовлена. Как улягутся, все расскажу тебе.
Настя хмурая сидела. Как ни старалась притворяться веселой, никак не могла. Только и
было у ней на уме: "Вот-вот зазвонят бубенчики, заскрипят у ворот санные полозья, принесет
нелегкая этих Снежковых. И все-то на меня глядеть уставятся, все - и свои и чужие. Замечать
станут, как на него взглянула я, не проронят ни единого моего словечка. А тут еще после ужина
Груня, пожалуй, зачнет приставать, зачнет выпытывать. Она и то уж, кажись, заметила...
Рассказать разве ей всю правду-истину? Она ведь добрая, любит меня, что-нибудь хорошее
посоветует... А как крестному скажет, а крестный тяте?.. Тогда что?.. Загубит тятя соколика
моего ясного; Фленушка правду говорит... Нет, не надо Груне ничего говорить... А ее не
обманешь... Ох ты, господи, господи! Мученье какое!.. Хоть бы проходили уже скорей эти
пиры да праздники!.. И вдруг вспомнился Насте ее ясный светлоокий соколик. "Вот, думает,
сижу я здесь разряженная, разукрашенная напоказ жениху постылому, сижу с отцом, с матерью,
с гостями почетными, за богатым угощеньем, вкруг меня гости беседу ведут согласную, идут у
них разговоры веселые... А он-то, голубчик, он-то, радость моя!.. Сидит, бедняжка, в своей
боковуше, ровно в темнице. Сидит один-одинешенек с своей думой-кручиной. И взойти-то
сюда он не смеет, и взглянуть-то на наши гостины не может. Ровно рабу неключимому, нет ему
места на веселом пиру. Бедный мой, бедный соколик!.. Скучно тебе, грустно сидеть
одинокому... да и мне не легче тебя..."
- Да не хмурься же, Настенька! - шепотом молвила крестнице Никитишна, наклонясь к
ней будто для того, чтоб ожерелье на шее поправить. - Чтой-то ты, матка, какая сидишь?..
Ровно к смерти приговоренная... Гляди у меня веселей!.. Ну!..
- Ты знаешь, каково мне, крестнинька. Я тебе сказывала, - шепотом ответила Настя. -
Высижу вечер, и завтра все праздники высижу; а веселой быть не смогу... Не до веселья мне,
крестнинька!.. Вот еще знай: тятенька обещал целый год не поминать мне про этого. Если слово
забудет да при мне со Снежковыми на сватовство речь сведет, таких чудес натворю, что, кроме
сраму, ничего не будет.
- Полно ты, - уговаривала крестницу Никитишна. - Услышат, пожалуй... Ну, уж
девка! - проворчала она, отходя от Насти и покачивая головой.Кипяток!.. Бедовая!.. Вся в
родителя, как есть вылита: нраву моему перечить не смей.
Затем, сказав Аксинье Захаровне что-то про ужин отправилась Никитишна к своему месту
в стряпущую.
Меж тем у Патапа Максимыча с Иваном Григорьичем шел свой разговор.
- Каково с подрядом справляешься? - спросил у кума Иван Григорьич.
- Помаленьку справляюсь, бог милостив - к сроку поспеем, - отвечал Патап
Максимыч. - Работников принанял; теперь сорок восемь человек, опричь того по деревням
роздал работу: по своим и по чужим. Авось, управимся.
- Работники-то ноне подшиблись, - заметил Иван Григорьич. - Лежебоки стали. Им
бы все как-нибудь деньги за даровщину получить, только у них и на уме... Вот хоть у меня по
валеному делу - бьюсь с ними, куманек, бьюсь - в ус себе не дуют. Вольный стал народ,
самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать.
- Это так, это точно, - отвечал Патап Максимыч. - Слабость пошла по народу. Что
прикажешь делать? Кажись хмелем не очень зашибаются и никаким дурным делом не
заимствуются, а не то, как в прежнее время бывало. Правду говоришь, что вольный народ
стал, - главное то возьми, что страху божьего ни в ком не стало. Вот что! Все бы им
как-нибудь да как ни попало.
Беда с ними, горе одно. У меня еще есть, коля правду сказать, пять-шесть знатных
работников - золото, не ребята! А другие-прочие хоть рукой махни - ничего не стоящие
люди, как есть никакого звания не стоящие! А вот недавно порядился ко мне паренек из
недальних. Ну, этот один за пятерых отслужит.
- Уж за пятерых! - недоверчиво сказал Иван Григорьич.
- Правду говорю, - молвил Патап Максимыч. - Что мне врать-то? Не продаю его тебе.
Первый токарь по всему околотку. Обойди все здешние места, по всему Заволжью другого
такого не сыскать. Вот перед истинным богом - право слово.
- Отколь же такого доспел? - спросил Иван Григорьич.
- По соседству, из деревни Поромовой, - ответил Патап Максимыч.Трифона Лохматого
слыхал?
- Лохматого? Знаю, - ответил Иван Григорьич, - добрый мужик; хороший.
- Сын его большой, - сказал Патап Максимыч. - Знатный парень, умница, книгочей и
рассудливый. А из себя видный да здоровый такой, загляденье. Одно слово: парень первый
сорт.
Настя в то время говорила с Аграфеной Петровной, отвечая ей невпопад. Словечко
боялась проронить из отцовых речей.
- Как же ты залучил его? - спросил Иван Григорьич. - Старик Лохматый не то чтоб из
бедных. Своя токарня, как же он пустил его? Такой парень, как ты об нем сказываешь, и дома
живучи копейку доспеет.
- Сожгли их по осени, - молвил Патап Максимыч. - Недобрые люди токарню спалили.
Водятся такие по нашим местам. Сами век по гулянкам, а доброму человеку зло. Мало, что
сожгли старика Лохматого, обокрали на придачу. Что ни было залежных - все снесли, и коней
со двора свели и коровенок. Оттого Алексей Лохматый и пошел ко мне, по бедности, значит,
чтоб отцу поскорее оправиться. А не то - шут бы ему велел в чужие люди идти. Золото - ввек
другого такого не нажить: дело у него в руках так и горит... Разборку посуды по сортам тоже
знает! Лучше Савельича, дай бог ему царство небесное, даром, что молод... Намедни посуду с
ним разбирали, ему только взглянуть - тотчас видит, куда что следует, в какой значит сорт, и
каждый изъянец сразу заметит. Чаял дня в два разобрать, с ним в одно утро управился. Золото
парень, говорю, просто золото.
- А надолго нанял? - спросил Иван Григорьич.
- Рядились до зимнего Николы. А теперь другой уговор. Порешили с его стариком.
- Что порешили? - спросил Иван Григорьич, прихлебывая пунш из большой золоченой
чашки.
- В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью и к дому приставил, -
отвечал Патап Максимыч. - Без такого человека мне невозможно: перво дело за работой глаз
нужен, мне одному не углядеть; опять же по делам дом покидаю на месяц и на два, и больше:
надо на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
- Вот как! - молвил Иван Григорьич. - Дай бог тебе, куманек.
- Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас, таким был бы и Алексей, -
продолжал Патап Максимыч. - Будет в семье как свой человек, и обедать с нами и все... Без
того по нашим делам невозможно... Слушаться не станут работники, бояться не будут, коль
приказчика к себе не приблизишь. Это они чувствуют... Матренушка! - крикнул он, маленько
подумав, работницу, что возилась около посуды в большой горенке. Матрена вошла и стала у
притолки.
- Кликни Алексея Трифоныча, - сказал ей Патап Максимыч. - Хозяин, мол, велел
скорее наверх взойти.
Ни жива ни мертва сидела Настя. Аграфена Петровна заводила с ней речь о том, о другом,
ничего та не слыхала, ничего не понимала и на каждое слово отвечала невпопад.
- Да что с тобой, Настенька? - сказала наконец Аграфена Петровна.Ровно ты не в себе.
Ни слова не ответила Настя. Аграфена Петровна, поглядев на нее, подумала: "Это неспроста,
что-нибудь да есть на уме. Это не оттого, что ждет жениха, что-нибудь тут кроется. Что ж бы
это такое?" Вошел Алексей. Настя поалела. Груня взглянула на нее: "Теперь
понимаю",подумала.
Алексей был в будничном кафтане. Справив уставные поклоны перед иконами и низко
поклонясь хозяевам и гостям, стал он перед Патапом Максимычем.
- Кликнуть велели меня, - молвил. Оглянул его с ног до головы Чапурин, слегка
подбоченился и, склонив немного голову на сторону, с важностью спросил Алексея:
- В хорошей компании быть умеешь?
- Как в хорошей компании? - спросил Алексей, смутясь неожиданным вопросом и не
понимая, к чему хозяин речь свою клонит.
- Ну, вот, примером сказать, хоть с нами теперь, - сказал Патап Максимыч.
- Не приводилось с такими людьми, - наклонив покорно голову, молвил Алексей.
Любо то слово показалось Патапу Максимычу, а вдвое больше по сердцу пришлись
покорный вид Алексея и речь его почтительная.
- Гм! - молвил Патап Максимыч. - Одежа хорошая есть?
- Есть.
- Вырядись, приходи.
Алексей вышел. Аксинья Захаровна с удивленьем посмотрела на мужа. Не ждала она,
чтоб Патап Максимыч на такую короткую ногу и так скоро приблизил Лохматого. Правда,
поступил он на место Савельича: значит, его место, его и честь, - думала Аксинья
Захаровна. - Но Савельич был человек старый, опять же сколько годов в дому выжил, а этого
парня всего полторы недели как знать-то зачали. Хороший паренек, услужливый,
почтительный, богомольный, а все бы не след так приближать его. Ведь это, значит, с
нынешнего дня он, как Савельич, и обедать с нами будет и чай пить, а куда отъедет Патап
Максимыч, он один мужчина в семье останется. Да такой молодой, да красавец такой и
разумный. Злые люди не знай чего наплетут на девонек... Ах, батюшки светы, неладно!.. А что
станешь делать?.. Сам решил... не переломишь!..
Видела Настя, как пришел Алексей, видела, как вышел, и ни слова из отцовских речей не
проронила... И думалось ей, что во сне это ей видится, а меж тем от нечаянной радости сердце
в груди так и бьется.
Лукаво взглянула Фленушка на приятельницу, дернула ее тихонько за сарафан и, найдя
какое-то дело, вышла из горницы.
- Молодец из себя! - заметил Иван Григорьич по уходе Алексея.
- А ты не гляди снаружи, гляди снутри, - сказал Патап
Максимыч. - Умница-то какой!.. Все может сделать, а уж на работу - беда!.. Так я его,
куманек, возлюбил, что, кажись, точно родной он мне стал. Вот и Захаровна то же скажет.
- Добрый парень, неча сказать, - молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану
Григорьичу, - на всяку послугу по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка!
Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, - с глубоким вздохом
прибавила она, - в нонешне время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил
господь каким чадушком. Братец-от родимый... Напасть только одна!
- А где он? - спросил Иван Григорьич.
- У нас обретается, - сухо промолвил Патап Максимыч. - Намедни приволокся как
есть в одной рубахе да в дырявом полушубке, растерзанный весь... Хочу его на Узени по весне
справить, авось уймется там; на сорок верст во все стороны нет кабака.
- Эка человек-от пропадает, - заметил Иван Григорьич. - А ведь добрый, и парень бы
хоть куда... Винище это проклятое.
- Не пьет теперь, - сказал Патап Максимыч. - Не дают, а пропивать-то нечего...
Знаешь, что, Аксинья, он тебе все же брат, не одеть ли его как следует да не позвать ли сюда?
Пусть его с нами попразднует. Моя одежа ему как раз по плечу. Синяки-то на роже прошли,
человеком смотрит. Как думаешь?
- Как знаешь, Максимыч, - сдержанно ответила Аксинья Захаровна. - Не начудил бы
при чужих людях чего, не осрамил бы нас... Сам знаешь, каков во хмелю.
- Не в кабаке, чай, будет, не перед стойкой, - отвечал Патап Максимыч. - Напиться не
дам. А то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что в самое то время, как они у нас
пировали, родной дядя на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум,
говорю? - прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу.
- Точно что не совсем оно ладно, - заметил, в свою очередь, Иван Григорьич.
- И что ж, в самом деле, это будет, мамынька! - молвила Аграфена Петровна. - Пойдет
тут у вас пированье, работникам да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный,
один, как оглашенный какой, взаперти. Коль ему места здесь нет, так уж в самом деле его
запереть надо. Нельзя же ему с работным народом за столами сидеть, слава пойдет нехорошая.
Сами-то, скажут, в хоромах пируют, а брата родного со странним народом сажают. Неладно,
мамынька, право, неладно.
- Пойду, обряжу его, - сказал Патап Максимыч и ушел в свою горницу, сказав
мимоходом Матрене: - Позови Никифора.
"Родной дядя! Так он сказал, - думала Настя. - Дядя, не брат, он сказал. Значит, у тяти
и тут про меня дума была... Ох, чтоб беде не случиться!.."
Выйдя в сени, Фленушка остановилась, оглянулась на все стороны и кошкой бросилась
вниз по лестнице. Внизу пробежала в подклет и распахнула дверь в Алексееву боковушу.
Алексей вынимал из укладки праздничное платье: синюю, хорошего сукна сибирку,
плисовые штаны, рубашку из александрийки.
- Что, беспутный, каково дело-то выгорело?.. а?.. - спросила Фленушка.
- Не знаю, что и думать, Флена Васильевна
...Закладка в соц.сетях
