Жанр: Классика
Новеллы
...ны держаться поблизости от
города; охота эта менее увлекательна, чем травля зайцев, но тоже имеет
свою прелесть и для охотника, и для собаки или, вернее говоря, для
"охотника"
и его хозяина, - последнего она привлекает главным образом дорогой его
сердцу и животворной близостью воды и еще тем, что, наблюдая образ жизни
этих водяных птиц, рассеиваешься и отвлекаешься, особенно если выходишь из
собственного круга чувств и представлений и пытаешься поставить себя на их
место.
Нрав у уток более мирный, положительный и добродушный, нежели у чаек.
Они, должно быть, сыты, их меньше тревожат заботы о хлебе насущном,
поскольку все, что им нужно для пропитания, постоянно имеется в избытке, и
стол для них, так сказать, всегда накрыт. Едят они, как я вижу, почти что
все: червей, улиток, букашек, а то и просто тину, и поэтому могут себе
позволить, расположившись на камнях, погреться в лучах солнышка; соснуть
четверть часика, засунув голову под крыло; заняться туалетом, тщательно
смазывая перышки так, чтобы они не намокали, а вода скатывалась с них
капельками, или же, единственно удовольствия ради, отправиться на прогулку
по реке, где, подняв треугольную гузку, они кружатся и нежатся на волнах,
самодовольно поводя плечами.
В натуре чаек есть что-то дикое, грубое, уныло-однообразное и
нагоняющее тоску. Голод и алчность слышатся в хриплом крике, с которым они
день-деньской кружат стаями над водопадом и там, где в реку из труб
сбрасываются коричневые сточные воды. Ибо рыбная ловля, которой иные из
них промышляют, занятие не очень-то прибыльное, когда хотят набить себе
желудки сотни высматривающих добычу голодных птиц, так что чаще всего
чайкам приходится довольствоваться отвратительными отбросами, которые они
подхватываю! на лету у водостоков и уносят в своих кривых клювах
куда-нибудь в сторону. Сидеть на берегу они не любят. Но, как только
спадает вода, они теснятся-на выступающих из реки камнях, покрывая их
сплошной белой массой, напоминающей птичьи базары на скалах и островах
северных морей, где гнездятся гаги, и до чего же красиво, когда они,
испугавшись Баушана, который с берега грозно лает на них через протоку,
вдруг с криком снимаются и взлетают в воздух. Но пугаются они совершенно
напрасно, никакая опасность им не угрожает. Не говоря уже о врожденной
водобоязни Баушана, он весьма благоразумно и с полным основанием
остерегается быстрого течения, с которым ему, конечно, не совладать и
которое неизбежно унесло бы его бог знает куда, - чего доброго, до самого
Дуная, в чьи голубые воды он, однако, попал бы в сильно попорченном виде,
судя по вздувшимся трупам кошек, что проносятся мимо нас, направляясь в те
края. Никогда он не входит в реку дальше чуть покрытых водой прибрежных
камней, и как бы его ни подстегивала охотничья страсть, как бы он ни
прикидывался, что хочет броситься в волны и вот-вот бросится, можно вполне
положиться на его рассудительность, которая при всем азарте никогда его не
покидает, так что вся его пантомима с разбегами, все его чрезвычайные
приготовления к решительному прыжку в воду, - не более как пустые угрозы,
продиктованные к тому же не страстью, а холодным расчетом, цель которого
запугать лапчатоногих.
А чайки, как видно, слишком глупы и трусливы, чтобы смеяться над его
ухищрениями. Баушану до них не добратьсяг но он лает, и его далеко
разносящийся по воде громовой голос докатывается до них, а ведь и голос
нечто вещественное, мощные звуки приводят чаек в смятение, они не могут
долго выдержать такого натиска. Сперва они, правда, стараются не обращать
внимания, продолжают по-прежнему сидеть, но вот вся чаячья толпа начинает
беспокойно колыхаться, птицы поворачивают головы, то одна, то другая на
всякий случай хлопает крыльями, и вдруг, дрогнув, все разом взмывают ввысь
белым облаком, из которого слышатся жалобный вопль и горькие сетования, а
Баушан прыгает то туда, до сюда по катмням, стараясь разбить стаю и не
дать ей спуститься: движение - вот что привлекает его, он ни за что не
позволит чайкам сесть, пусть носятся над рекой, а он будет за ними
гоняться.
Баушан прочесывает берег, издалека чуя дичь, потому что всюду с обидным
спокойствием, засу"ув голову под крыло, сидят утки, и всюду, куда бы он ни
ткнулся, они взлетают прямо из-под его носа, так что и вправду получается
как бы веселая облава - взлетают и сразу же плюхаются на воду, где в
полной безопасности качаются и кружатся на волнах или же, вытянув шею,
летят от него, и Баушан, носясь галопом по берегу, честно меряет силу
своих ног с силой их крыльев.
Только бы они летали, только бы доставили ему удовольствие, состязаясь
с ними, погонять взад и вперед вдоль берега, о большем он не просит и не
мечтает, а утки, как видно, знают его слабость и при случае пользуются ею.
Как-то весной, когда птицы уже все улетели на озера, я заметил в тинистой
лужице, оставшейся после паводка в ямке высохшего русла, утку с утятами;
должно быть, птенцы еще не научились летать, и она из-за них задержалась.
Там-то Баушан неожиданно и наткнулся на выводок, - я наблюдал всю сценку с
верхней дороги. Он прыгнул в лужу, стал с лаем и дикими телодвижениями
кружиться в ней и страшно переполошил все утиное семейство. Никого он,
разумеется, не тронул, но нагнал такого страху, что птенцы, трепыхая
коротенькими обрубками крылышек, бросились врассыпную, а утка встала на
защиту своего потомства со слепым героизмом матери, которая может ринуться
на противника в десять раз более сильного, чем она, и своей безумной,
переходящей всякие границы храбростью не только его смутить, но подчас
даже и обратить в бегство.
Взъерошив перья и безобразно раскинув клюв, она подлетела к самой морде
Баушана, героически возобновляя атаку, снова и снова с шипением кидалась
на него и видом своей устрашающей решимости в самом деле привела
противника в замешательство, хотя и не заставила его окончательно
ретироваться, ибо Баушан, отступив, опять с лаем наскакивал на нее. Тогда
утка переменила тактику и взялась за ум, поскольку героизм не оправдал
себя. Вероятно, она знала Баушана, знала с давних пор его слабости и
ребяческие желания. Она бросила своих малышей - не на самом деле, конечно,
- и пустилась на хитрость: поднялась и полетела над рекой, "преследуемая"
Баушаном, - так, по крайней мере, представлялось ему, в действительности
же утка, пользуясь страстью нашего охотника, водила его за нос: полетела
сначала по течению, потом против него, увлекая скачущего с ней наперегонки
пса рее дальше и дальше от лужицы с утятами, так что, продолжая свой путь,
я вскоре потерял из виду и утку и собаку. А немного погодя мой простофиля
явился, запыхавшийся и вконец запаренный.
Но когда мы проходили мимо лужицы на обратном пути, там уже никого не
было...
Так поступила эта мать, и Баушан еще сказал ей спасибо. Но он ненавидит
уток, которые, погрязнув в мещанском Своем благополучии, не желают служить
ему дичью и при его приближении просто-напросто соскальзывают с камней в
воду и с обидным безразличием качаются там перед самым носом Баушана,
нисколько не потрясенные его громовым голосом и, в отличие от слабонервных
чаек, не обманутые его пантомимой разбегов. Мы стоим рядышком на
прибрежных камнях, Баушан и я, а в двух шагах от нас с наглой
самоуверенностью, жеманно пригнув к грудке клюв, покачивается на волнах
утка - образец благоразумия и степенности, на которую нимало не действует
взбешенный голос Баушана. Она гребет против течения и потому почти стоит
на месте, но все-таки ее понемножку относит назад, а примерно в метре от
нее порог - эдакий хорошенький пенящийся водопадик, к которому она
повернулась тщеславно поднятой гузкой. Баушан лает, упершись передними
лапами в камни, а я, вторя ему, лаю про себя, потому что в какой-то мере
разделяю его ненависть к уткам с их наглым здравомыслием и желаю им зла.
"Хоть бы заслушалась, как мы лаем, - думаю я, - да угодила бы прямо в
водоворот, посмотрели бы мы, как ты там закрутишься". Но и эта мстительная
надежда не сбывается, потому что в тот самый миг, когда утка достигает
края водопада, она взмахивает крыльями, пролетает несколько метров и
снова, негодница, садится на воду.
Когда я думаю о том, с какой досадой мы в таких случаях смотрим йа
утку, мне вспоминается одно происшествие, о котором я хочу напоследок
рассказать. С одной стороны, оно принесло мне и моему спутнику как бы
некоторое удовлетворение, а с другой - немало огорчений, беспокойства и
тревоги и даже явилось причиной временной размолвки между мною и Баушаном;
знай я наперед, как все сложится, я бы уж сумел обойти это злополучное
место.
Было это далеко от дома, на берегу реки, за домиком перевозчика, там,
где прибрежная чаща почти вплотную подступает к верхней,пешеходной
дорожке, по которой мы и продвигались вперед, - я неторопливым шагом, а
Баушан, чуть впереди меня, своей ленивой рысцой, как всегда немного
бочком. Он успел уже погоняться за зайцем или, вернее, дал зайцу себя
погонять, поднял на крыло двух или трех фазанов и теперь, не желая обижать
хозяина, держался поблизости от меня. Над рекой, вытянув шеи, клином
летела стайка уток, но летели они довольно высоко и ближе к
противоположному берегу, так что как дичь не представляли для нас ни
малейшего интереса. Они летели в том же направлении, в каком мы шли, даже
не замечая нас, да и мы только изредка бросали на них нарочиторавнодушный
взгляд.
Тут, на противоположном, тоже довольно крутом берегу, из кустов вдруг
вышел человек и сразу принял столь необычную позу, что мы оба, и Баушан и
я, как по команде остановились и, сделав пол-оборота налево, стали за ним
наблюдать.
Это был рослый мужчина несколько грубоватой наружности с отвислыми
усами, в обмотках и в сдвинутой набекрень фетровой шляпе, коротких пузатых
штанах из жесткого в рубчик бархата, именуемого, кажется, Манчестером, и
такой же куртке, поверх которой у него перекрещивалось множество ремней:
пояс, лямки от рюкзака и режень висящего за плечом ружья. Вернее сказать,
висевшего, потому что, едва он показался из кустов, как тотчас же снял его
и, приложившись щекой к прикладу, направил ствол к нёбу. Одну ногу в
обмотке он выставил вперед, цевье держал на вытянутой ладони согнутой под
прямым углом левой руки, локоть нажимавшей на гашетку правой оттопырил в
сторону и, целясь, гордо подставлял небесам свою скошенную физиономию. Во
всем его облике было что-то донельзя оперное, когда он так вот стоял над
прибрежной осыпью, четко вырисовываясь на фоне живой декорации кустов,
реки и неба. Но нам .недолго пришлось взирать на незнакомца с почтительным
и пристальным вниманием; почти тотчас с противоположного берега донесся
сухой хлопок выстрела, - я ждал его с внутренним трепетом и потому
вздрогнул, - мы увидели слабую при дневном свете вспышку, затем облачко
дыма, и в то время как мужчина, сделав чисто оперный выпад, шагнул вперед
с обращенным к небу лицом и выпяченной грудью, держа за ремень ружье в
правой руке, в вышине, куда смотрели и он и мы, разыгралась коротенькая
сценка смятения и бегства: утиный порядок расстроился, крылья, как плохо
натянутые паруса на ветру, отчаянно захлопали, была сделана попытка
спланировать, и вдруг подбитая утка, кувыркнувшись в воздухе, камнем
полетела вниз и шлепнулась в воду неподалеку от противоположного берега.
Это была лишь первая половина представления. Но тут я должен прервать
свой рассказ и обратиться к Баушану. Чтобы изобразить его состояние в эту
минуту, сами собой напрашиваются штампованные сравнения, ходовая монета,
которую можно пустить в оборот во всех случаях жизни, - я мог бы,
например, сказать: "Он стоял, будто громом пораженный". Только мне это не
по душе и не по вкусу. Громкие "лова, стершиеся от частого употребления,
не годятся для изображения из ряда вон выходящего события, скорее здесь
нужно простое слово поднять до вершины его значения. Я скажу только, что
Баушан, услышав выстрел и увидев сопровождавшие этот выстрел
обстоятельства, а также все, что засим воспоследовало, опешил, как
случалось с ним уже не раз, когда он сталкивался с чём-то необычным, но
теперь это было усилено во сто крат. Он так опешил, что его отшвырнуло
назад и зашатало из стороны в сторону, так опешил, что голова у него
сперва дернулась к груди, а потом, когда его качнуло вперед, ее чуть не
вырвало из плечей, так опешил, что, казалось, из него рвется крик: "Что?
Как? Что это было? Стой, что за чертовщина? Что же это такое?!" Он смотрел
и прислушивался к чему-то внутри себя с тревогой, которая вызывается
высшей степенью удивления, а оказывается, там, внутри его, как ни ново
было все случившееся, это уже жило, жило с самого рождения Баушана. Когда
его отшвырнуло и зашатало из стороны в сторону, чуть не повернув вокруг
собственной оси, он, как бы оглядываясь сам на себя, спрашивал: "Что я?
Как я? Я ли это?" А когда утка упала в воду, Баушан рванулся вперед, к
самому краю откоса, словно собирался сбежать вниз и кинуться в воду. Но,
вспомнив о течении, он сдержал свой порыв, устыдился и снова стал
наблюдать.
Я с беспокойством следил за ним. Когда утка упала, я счел, что мы
видели достаточно, и предложил идти дальше. Но Баушан сидел, насторожив
уши и повернув морду к противоположному берегу, и в ответ на мои слова:
"Пошли, Баушан?" - только мельком посмотрел на меня и тут же отвернулся,
что, видимо, означало нечто вроде нашего: "Да оставьте же меня в покое!"
Что ж, пришлось смириться, я скрестил ноги, оперся на трость и тоже стал
смотреть, что будет дальше.
А утку, одну из тех уток, что так часто с наглой Самоуверенностью
качались перед самым нашим носом, теперь крутило в воде, как щепку, так
что и разобрать было нельзя, где у нее голова, а где гузка. За городом
река уже не такая порожистая и бурная, здесь она поспокойнее. Однако
течение сразу подхватило сбитую птицу, закружило ее и понесло, и если
мужчина в обмотках стрелял и убивал не для пустой забавы, а преследовал и
практическую цель, то ему надо было торопиться. Он и в самом деле не стал
терять ни секунды времени, все произошло с величайшей быстротой. Едва утка
коснулась воды, как он, прыгая, спотыкаясь и чуть не падая, ринулся с
откоса. Ружье он держал в вытянутой руке, и опять было что-то очень
романтическое и оперное в том, как он, подобно разбойнику или отважному
контрабандисту из мелодрамы, прыгая с камня на камень, спускался по осыпи,
напоминающей декорацию. Он спускался наискось, левее того места, где
сначала стоял, чтобы успеть перехватить увлекаемую течением утку. Войдя в
воду по щиколотку, он, ухватившись за конец ствола, низко согнулся и
старался дотянуться до нее прикладом, это ему удалось: он поддев ее, не
без труда, осторожно, стал подталкивать к прибрежным камням и наконец
вытащил на берег.
Итак, дело было сделано, и мужчина облегченно вздохнул. Он положил
ружье на берег возле себя, скинул со спины рюкзак, запрятал в него добычу,
снова пристегнул лямки и с этой приятной ношей, опираясь на ружье, как на
палку, стал бодро подыматься по осыпи к кустам.
"Ну, этот добыл себе жаркое на завтра", - подумал я с одобрением, к
которому, однако, примешивалась доля неприязни.
- Вставай, Баушан, пойдем и мы, больше ничего не будет.
Но, встав и повернувшись разок вокруг собственной оси, Баушан снова
уселся и стал смотреть вслед мужчине в обмотках, даже когда тот уже
скрылся за кулисами кустов. Я и не подумал повторить приглашение. Баушан
знает, где мы живем, и, если ему угодно, пусть хоть до вечера торчит здесь
и пялит глаза на пустой берег. До дома не так уж близко, и я, не мешкая,
двинулся в обратный путь. Он пошел за мной.
Весь тягостный путь к дому Баушан держался поблизости от меня и не
охотился. Но вместо того чтобы бежать бочком впереди, как он это обычно
делает, когда не настроен рыскать по кустам и подымать дичь, Баушан плелся
сзади, и, как я заметил, случайно обернувшись, строил самую кислую рожу.
Но мне было все равно, не хватало еще, чтобы я из-за этого портил себе
кровь. Возмутило меня другое: каждые тридцать или сорок шагов он зевал.
Зевал отчаянно, с визгом, раздирая пасть, и с тем бессовестным,
непристойно-скучающим видом, которым он как бы говорит:
"Хороший же у меня хозяин! Разве это хозяин? Дрянь, а не хозяин!" - и
если оскорбительное взвизгивание, которым он сопровождал каждый зевок,
всегда действовало мне на нервы, то на сей раз оно грозило навеки
разрушить нашу дружбу.
- Пошел! Убирайся от меня! - сказал я. - Ступай к этому господину с
пищалью и ходи за ним по пятам, у него, видно, нет собаки, может быть, ты
и пригодишься ему для его пакостных дел. Хоть он носит дерюгу в рубник и
на приличн-ого господина не похож, но, по-твоему, он настоящий господин и
самый подходящий для тебя хозяин; что ж, мой тебе от души совет - переходи
к нему, раз уж ко всем твоим занозам он тебе еще одну в сердце вогнал.
(Вот как далеко я зашел!) Лучше даже не спрашивать, имеется ли у этого
молодчика охотничий билет, вот попадетесь когданибудь - и достанется вам
на орехи, но уж это ваше дело, я тебе от души советовал, а там как знаешь.
А ты, горе-охотник? Сколько раз разрешал я тебе гонять зайцев, принес ли
ты-мне хоть одного на обед? Значит, я виноват, что ты не умеешь делать
скидки и проезжаешься носом по земле, когда надо проявить ловкость и
быстроту! И фазана ты ни разу не принес; как бы ен пригодился в нынешние
трудные времена! А теперь, изволите видеть, он девает! Ступай, говорят
тебе. Ступай к своему господину в обмотках, посмотришь, такой ли он
человек, чтобы чесать тебе шею или - тем более - тебя смешить; по-моему,
он и сам-то толком смеяться не умеет и разве только грубо гогочет! А если
ты полагаешь, что он отведет тебя для клинического наблюдения в
университет, когда тебе вздумается чихать кровью, или что у такого хозяина
тебя найдут несколько нервным и малокровным, то сделай одолжение, ступай к
нему, но как бы тебе не ошибиться. Вряд ли, ты дождешься от него особой
любви и внимания! Есть признаки и различия, на которые такие вот господа с
ружьями имеют особый нюх и глаз: природные достоинства или изъяны, чтобы
сделать мои намеки более понятными, или, чтобы сказать еще яснее, -
щекотливые вопросы родословной и предков; не всякий станет их обходить из
сочувствия и гуманности, и, когда при первой же стычке он попрекнет тебя,
твоей бородкой, этот великолепный стрелок, и назовет всякими
неблагозвучными именами, тогда ты вспомнишь меня и то, что я тебе
говорил...
Все это я по пути домой не без сарказма выложил трусившему за мной
Баушану, и если, не желая казаться чересчур экзальтированным, я говорил
это мысленно, а не вслух, то все же убежден, что он прекрасно понял, что
именно я имел в виду, и, во всяком случае, усвоил весь ход моих
рассуждений. Короче говоря, это был полный разрыв, и, дойдя до дома, я
нарочно быстро захлопнул за собой калитку, так что он не успел прошмыгнуть
в нее и вынужден был подпрыгнуть и перелезть через забор. Я слышал, как он
жалобно пискнул, зацепившись животом, но даже не обернулся и, язвительно
пожимая плечами, вошел в дом.
Но это было давно, более полугода назад, и тут повторилось то же, что и
после университетской клиники: время все сгладило и сровняло, и на этой
наносной почве, почве всякого существования, мы и продолжаем жить, как
жили. Несколько дней Баушан, правда, ходил задумчивый и скучный, но уже
давно он опять наслаждается охотой на мышей, фазанов, зайцев и
водоплавающую птицу и, едва вернувшись домой, уже с нетерпением ждет
следующего нашего выхода. Поднявшись на крыльцо, я еще раз оборачиваюсь к
нему, и по этому знаку он в два прыжка взлетает на ступеньки и, опираясь
передними лапами в дверь, тянется ко мне, чтобы я на прощанье похлопал его
по плечу. "Завтра опять пойдем, Баушан, - говорю я ему, - если только не
придется ехать в город", - и спешу в дом, чтобы стащить тяжелые башмаки на
гвоздях, потому что суп уже давно на столе.
1918
КЛАССИКИ И СОВРЕМЕННИКИ
Зарубежная литература
ТОМАС МАНН
Новеллы
Редактор Л.Славинская.
Художественный редактор В. Купpиянов.
Технический редактор Н.Литвина.
Корректор Л. Борисенкова
ИБ № 3275
Сдано в набор 18.02.83. Подписано в печать 27.00.83. Формат 60 X 90
1/16. Бумага тип №3.
Гарнитура "Обыкновенная новая". Печать высокая. 16 усл. печ. я 16,75
усл. кр.-отт.
21 48 уч -над л. Тираж 500 000 экз. Заказ № 824. Цена 1 р, 80 к. Ордена
Трудового Kpacного Знамени издательство Художественная литература".
Ленинградское отделение. 191186, Ленинград Д-186 Невский пp., 28.
OCR Pirat
Закладка в соц.сетях
