Жанр: Классика
Зимний день
...иада. Впрочем, я ею особенно
не интересуюсь.
- У нее много новостей, и некоторые касаются тебя. Твоя дочь, графиня
Нина, беременна.
- Да, да! Разбойница, наверное, осуществляет "Волшебное дерево" из
Боккаччио (*30). Я, однако, выпью сегодня бутылку шампанского и пошлю
поздравительную телеграмму графу. Кстати, я встретил на днях одного
товарища моего зятя и узнал, что он старше меня всего только на
четырнадцать лет.
- Какие же подробности об их житье?
- Я ничего не знаю.
- Ты разве не был еще у Олимпии?
- Я? Нет, мой ангел-хранитель меня туда не завел. Я видел, что какая-то
дама мчалась в коляске, и перед нею у кучера над турнюром сзади часы. Я
подумал: что это еще за пошлая баба тут появилась? И вдруг догадался, что
это она. А она сразу же устроила мне неприятность: я хотел от нее спастись
и прямо попал навстречу еврею, которому должен чертову пропасть.
- Бедный Захарик!
- Но слава богу, что мой хранитель бдел надо мной и что это случилось
против собора: я сейчас же бросился в церковь и стал к амвону, а жид
оробел и не пошел дальше дверей. Но только какие теперь в церквах
удивительно неудобные правила! Представь, они открывают всего только одну
дверь, а другие закрыты. Для чего закрывать? В Париже все храмы весь день
открыты.
- У нас, друг мой, часто крадут... Было несколько краж.
- Какие проказники! А я через это, вообразите, несколько молебнов
подряд отстоял, но жида все-таки надул. Он ждал меня у общей двери, а я с
знакомым батюшкой утек через святой алтарь и, кстати, встретил Лиду. Она
была расстроена, и я, чтоб ее развеселить, все рассказал ей, как попался
Олимпии, а потом жидам и, наконец, насилу спасся через храм убежища. Она
развеселилась и зашла со мною выпить чашку шоколаду.
- Это ты старался ее утешить? Что за милый дядя!
- Да, но тут еще и другой был умысел. Там была одна... балерина,
которой никогда не удается изобразить богиню... Я ей показал Лиду и
сказал: "Смотри, дура, вот богиня!" Но кто и где обидел Лиду?
- Вот не берусь тебе ответить. Верно, "нашла коса на камень"; но она,
впрочем, сама здесь говорила, что ее будто даже и "_нельзя_ обидеть".
- Ах, это ничего более как всем противные толстовские бетизы! Уверяю
вас, что всеми этими глупостями это все их Лев Толстой путает! "Da ist der
Hund begraben!" [Вот где собака зарыта! (нем.)]. Решительно не понимаю,
чего этот старик хочет? Кричат ему со всех концов света, что он первый
мудрец, вот он и помешался. А я решительно не нахожу, что такое в самом в
нем находят мудрецовского?
- И я тоже.
- Да и никто не находит, а это все за границей. Мы с ним когда-то раз
даже жили на одной улице, и я ничего премудрого в нем не замечал. И помню,
он был раз и в театре, а потом у общих знакомых, и когда всем подали чай,
он сказал человеку: "Подай мне, братец, рюмку водки".
- И выпил?
- Да, выпил и закусил, не помню, баранкой или корочкой хлеба. И все это
было самое обыкновенное, а потом вдруг зачудил и в мудрецы попал!.. Удача!
Но я хотя и не разделяю его христианства, которое несет смерть культуре,
но самого его я уважаю.
- За что же?
- Конечно, не за его премудрости! Это пустяки! Но я этих его
непротивленышей люблю, с ними так хорошо поговорить за кофе.
- Я этого не нахожу.
- Ну, нет!.. На многое они оригинально смотрят. Я не признаю, чтобы это
что-нибудь из их фантазии было можно осуществить. Теперь не тот век, но
отчего не поболтать? Ведь Бисмарк (*31) же любил поговорить с
социалистами. "Малютки" же эти идут наперекор социалистам.
- Как это наперекор?
- А так: непротивленыши ведь отказываются от наследств всегда в пользу
родных... Это то самое, чего Петр Первый хотел достичь через майораты...
(*32) Это надо поощрять, чтобы не дробились состояния. А сам Толстой
только чертовски самолюбив, но зато с большим характером. Это у нас
редкость. Его нельзя согнуть в бараний рог и заставить за какую-нибудь
бляшку блеять по-бараньи: бя-я-я!
Генерал потравил себя пальцами за горло и издал звуки, очень
рассмешившие хозяйку и гостью.
- Но зачем же у него эта несносная проницательность и для чего он так
толкует, что будто ничего не нужно?
- А это скверность, но я успокоиваю себя твоею русскою пословицей: "Не
так страшен черт, как его малютки".
- И я это говорю всегда: он там я не знаю где, а эти Figaro ci - Figaro
la [Фигаро здесь, Фигаро там (франц.)] разбрелись, как цыплята.
- Вот именно цыплята... Отчего это у них так топорщится, как будто
хвосты перятся?
- А уж это надо их осмотреть и удостовериться.
- Ну, как можно их смущать!
- А они не церемонятся смущать веру.
- Мою веру смутить нельзя: в рассуждении веры я байронист; я ем устриц
и пью вино, а кто их создал: Юпитер, Пан или Нептун - это мне все равно! И
я об этом и не богохульствую, но его несносная на наш счет
проницательность - это скверно. И потом, для чего он уверяет, будто "не
мечите бисера перед свиньями" сказано не для того, чтобы предостеречь
людей, чтоб они не со всякою скотиной обо всем болтали - это глупость.
Есть люди - ангелы, а есть и свиньи.
- Но только эти милые животные, надеюсь, находятся в своих местечках,
где им надо быть.
- Да, им бы всем надо быть в своих закутах, но случается и иначе:
бывает, что свиньи садятся в гостиных.
- О, господи! какие ужасы!
- О да! Есть много ужасов.
- Но, а есть ли зато где-нибудь ангелы?
- А есть... Вот, например, хоть такие, как наша Лида!
- Не нахожу: девчонки, которые не знают, что они такое.
- Вы, господа, пребезбожно их мучите и, можно сказать, истязаете!
- Каким это образом?
- Вы к ним пристаете, их злите, а когда бедные девочки в нетерпении
что-нибудь вам брякнут, вы это разглашаете и им вредите. По правде
сказать, это подлость!
- Ни о чем таком не слыхала.
- А я, представь, слышал. Говорят, будто когда Лида пришла к тебе на
бал в закрытом лифе, ты ей сделала колкость.
- Нимало!
- Ты над ней обидно пошутила: ты сказала, что она, вероятно, когда
будет дамой, то и своему будущему Адаму покажет себя "кармелиткой" (*33),
в двойном капишоне, а она тебе будто отвечала, что к _своему_ Адаму она,
может быть, придет даже "Евой", а посторонним на балу не хочет свои плечи
показывать.
- И представь, это правда, она так и сказала!
- Сказала, потому что не надо было к ней приставать. Байрон прекрасно
заметил, что "и кляча брыкается, если сбруя режет ей тело", а ведь Лида не
кляча, а молодая, смелая и прекрасная девушка. Для этакой Евы, черт бы
меня взял, очень стоит отдать все свои преимущества и идти снова в
студенты.
- Ты за ней просто волочишься?
- Я не очень, а ты б послушала, какого мнения о ней на-ш старший брат
Лука! Он говорит, что "провел с ней самое счастливейшее лето в своей
жизни". А ведь ему скоро пойдет восьмой десяток. И в самом деле, каких она
там у него в прошлом году чудес наделала! Мужик у него есть Симка,
медведей все обходил. Человек сорока восьми лет, и ишиасом заболел.
Распотел и посидел на промерзлом камне - вот и ишиас... болезнь
седалищного нерва... Понимаете, приходится в каком месте?
- Ты без подробностей.
- Так вот его три года врачи лечили, а брат платил; и по разным местам
целители его исцеляли, и тоже не исцелили, а только деньги на молитвы
брали. И вся огромнейшая семья богатыря в разор пришла. А Лидия приехала к
дяде гостить и говорит: "Этому можно попробовать помочь, только надо это с
терпением".
- Ну, этого ей действительно не занимать стать! - заметила с сдержанною
иронией хозяйка.
- Да, она и начала класть этого мужичищу мордой вниз да по два раза в
день его под поясницей разминала! Понимаете вы? Этакими-то ее
удивительными античными руками да по энтакому-то мужичьему месту! Я
посмотрел и говорю: "Как же теперь после этого твою руку целовать?" Она
говорит: "Руки даны не для того, чтоб их целовать, а для того, чтоб они
служили людям на пользу". А брат Лука... он ведь стал старик нежный и
нервный: он как увидал это, так и зарыдал... Поп приходил к нему дров
просить, так он схватил его и потащил и показывает попу: "Смотри! -
говорит, - видишь ли?" Тот отвечает: "Вижу, ваше
высокопревосходительство!"
"А разумеешь ли?"
"Разумею, - говорит, - ваше высокопревосходительство! Маловерны только
и ко храму леностны, но по делам очень изрядны".
"То-то вот и есть "очень изрядны"! А ты вот и молись за них в храме-то.
Это твое дело. А я тебе велю за это дров дать".
"Слушаю, - говорит, - ваше высокопревосходительство! Буду стараться!"
- И ничего небось не старался?
- Ну, разумеется: дурак он, что ли, что будет стараться, когда дрова
уже выданы? А только Симка-то теперь ходит и опять детей своих кормит, а
Лиду как увидит, сейчас плачет и пищит: "Не помирай, барышня! Лучше пусть
я за тебя поколею... Ты нам матка!" Нет, что вы ни говорите, эти девушки
прелесть!
- Только с ними человеческий род прекратится.
- Отчего это?
- Не идут замуж.
- Какой вздор! Посватается такой, какого им надо, и пойдут. А впрочем,
это бы еще и лучше, потому что, по правде сказать, наш брат,
мужчинишки-то, стали такая погань, что и не стоит за них и выходить путной
девушке.
- Пусть и сидят в девках.
- И что за беда?
- Старые девки все злы делаются.
- Это только те, которым очень хотелось замуж и их темперамент
беспокоит.
- Дело совсем не в темпераменте, а на старую девушку смотрят как на
бракованную.
- Так смотрят дураки, а умные люди наоборот, даже с уважением смотрят
на пожилую девушку, которая не захотела замуж. Да ведь девство, кажется,
одобряет и церковь. Или я ошибаюсь? Может быть, это не так?
8
Хозяйка улыбнулась и отвечала:
- Нет, это так; но всего любопытнее, что за девство вступаешься ты, мой
грешный Захарик.
- А что, сестрица, делать? Теперь и я уже не тот, и в шестьдесят пять
лет и ко мне, вместо жизнерадостной гризетки, порою забегает мысль о
смерти и заставляет задумываться. Ты не смейся над этим. Когда и сам
дьявол постареет, он сделается пустынником. Посмотри-ка на наших
староверов, не здесь, а в захолустьях! Все ведь живут и согрешают, а вон
какая у них есть отличная манера: как старичку стукнет шестьдесят лет, он
от сожительницы из чулана прочь, и даже часто выселяется совсем из дому.
Построит себе на огороде "хижину", под видом баньки, и поселяется там с
нарочитым отроком, своего рода "Гиезием", и живет, читает Богословца или
_Ключ разумения_ (*34), а в деньгах и в делах уже не участвует, вообще не
мотрошится на глазах у молодых, которым надо еще в жизни свой черед
отвести. Я это, право, хвалю. Пускай там и говорят, будто
отшельнички-старички раз в недельку, в субботу, по старой памяти к своим
старушкам в чулан заходят, но я верю, что это они только приходят чистое
бельецо взять... Милые старички и старушечки! Как им за то хорошо будет в
вечности!
- Бедный Захарик! Может быть, и ты так хотел бы?
- О, без сомнения! Но только куда нам, безверным! А кстати, что это я
заметил у твоего Аркадия, кажется, опять новый отрок?
Хозяйка сдвинула брови и отвечала:
- Не понимаю, с какой стати это тебя занимает?
- Не занимает, а я спросил к слову о Гиезии, а если об этом нельзя
говорить, то перейдем к другому: как Валерий, благополучно ли дошибает
свой университет?
- А почему же он его "дошибает"?
- Ну, да, кончает, что ли! Будто не все равно? Не укусила ли его
какая-нибудь якобинская бацилла?
- Мой сын воспитан на здоровой пище и бацилл не боится.
- Не возлагай на это излишних надежд: домашнее воспитание все равно что
домашняя температура. Чем было в комнате теплее, тем опаснее, что дети
простудятся, когда их охватит.
- Типун тебе на язык. Но я за Валерия не боюсь: его бог бережет.
- Ах да, да, да, ведь он "тепло-верующий!"
- Такими вещами не шутят. Мы, русские, все тепло верим.
- Да, мы теплые ребята! Но постойте, господа, я видел картину Ге! (*35)
- Опять яичница?
- Нет. Это просто _бойня_! Это ужасно видеть-с!
- Очень рада, что его прогоняют с выставок. Мне его самого
показывали... Господи! Что это за панталоны и что за пальто!
- Пальто поглотило много лучей солнца, но это еще не серьезно.
- А ты находишь, что его мазня - это серьезно?
- Я говорю не о мазне, а о фраке.
- Что за вздор!
- Это не вздор. Он должен был представиться и не мог, потому что
подарил свой фрак знакомому лакею.
- Но почему это узнали?
- Он сам так сказал.
- Как это глупо!
- И дерзко! - поддержала гостья.
А генерал заключил:
- Это _замечательно_! Теперь просто говорят: "замечательно!"
- А почему замечательно?
- А потому замечательно, что эти, - как вы их кличете, -
"непротивленыши!" или "малютки", все чему-то противятся, а мы, которые
думаем, что мы _сопротивленцы_ и взрослые, - мы на самом деле ни на черта
не годны, кроме как с тарелок подачки лизать.
- Ну, - пошутила хозяйка, - он опять договорится до того, что
кого-нибудь зацепит!
И, проговорив это, она снисходительно вздохнула и вышла как бы по
хозяйству.
В гостиной остались вдвоем генерал и гостья, и тон беседы сразу же
изменился.
Генерал сдвинул брови и начал отрывистую речь к гостье:
- Я предпочел видеться с вами здесь, потому что ваш больной муж вчера
приходил ко мне и был неотступен. Это с вашей стороны, позвольте вам
сказать, сверх всякой меры жестоко - рассылать больного старика по таким
делам!
- По каким "таким делам"?
- Которым на языке порядочных людей нет имени.
- Я ничего не понимаю, но я писала вам письмо, а вы, как неаккуратный
человек, на него не отвечали.
- Позвольте, но чтобы прислать вам удовлетворительный ответ на ваше
письмо, надо было доставить вам тысячу рублей.
- Да.
- Вот то и есть! А я не шах персидский, которому стоит зацепить горсть
бриллиантов, и дело готово.
Дама позеленела и, сверкая злобой, спросила:
- Что это значит? К чему здесь при мне второй раз вспоминают
персидского шаха?
- А я почему могу знать, отчего его при вас вспоминают? Мне только
кажется, что есть люди, которым я уже давно сделал все, что я мог, и даже
то, чего не мог и чего ни за что не стал бы делать, если б это грозило
неприятностями только одному мне, а не другим людям.
Генерал, видимо, сердился и говорил запальчиво:
- Минуло двадцать лет, как ваш муж так удивительно узнал, когда я был у
вас и... Я спасся и спас вас, да не спас мою памятную книжку, и вот я
берегу людей...
- О! вы еще все возитесь с этой жалобной сказкой?
- Позвольте: я вожусь! Я не подлец, и потому я вожусь и делаю для вас
подлости, чтобы только перетерпеть все на себе самом. Прошу за вас особ, с
которыми я не хотел бы знаться, но вам все _мало_. Скажите же, когда вам
будет, наконец, довольно?
- Другие получают больше!
- Ах, вот, зачем другие больше? Ну, уж это вы меня простите! Я этих дел
не знаю, за что кого и по скольку у вас оделяют. Может быть, другие
искуснее вас... или они усерднее и оказывают больше услуг.
- Пустое! Никто ничем не может услужить. Уху нельзя сварить без рыбы...
- Ну, я не знаю!.. "Без рыбы"! Господи! Неужто уж совсем не стало рыбы?
- Вообразите, да! Безрыбье!
- Ну, я теперь не знаю, что заведете делать!.. Я вам сказал, что этих
ваших дел решительно не знаю! Всем грешен, всем, но этою мерзостью не
занимался!
Генерал высоко поднял руку и истово перекрестился.
- Вот! - сказал он, нервно доставая из кармана конверт и подавая его
даме. - Вот-с! Возьмите, пожалуйста, скорей. Здесь ровно тысяча рублей. Я
бедный, прогорелый человек, но ничего из чужих денег не краду. Тысяча
рублей. Это для вас пособие, которое я выпрашиваю второй раз в году.
Только, пожалуйста, пожалуйста, не благодарите меня! Я делаю это с
величайшим отвращением и прошу вас...
Дама хотела что-то сказать, но он ее перебил:
- Нет, нет! Прошу вас, не присылайте больше ко мне своего несчастного
мужа! Умоляю вас, что у меня есть нервы и кое-какой остаток совести. Мы
его с вами когда-то подло обманывали, но это было давно, и тогда я это
мог, потому что тогда он и сам в свой черед обманывал других. Но теперь?..
Этот его рамолитический (*36) вид, эти его трясущиеся колени... О господи,
избавьте! Бога ради избавьте! Иначе я сам когда-нибудь брошусь перед ним
на колени и во всем ему признаюсь.
Дама рассмеялась и сказала:
- Я уверена, что вы такой глупости никогда не сделаете.
- Нет, сделаю!
- Ну так я ее не боюсь.
По лицу генерала скользнула улыбка, которую он, однако, удержал и
молвил:
- Ага! значит, это для него не было бы новостью! О господи! Разрази
нас, пожалуйста, чтобы был край нашему проклятому беспутству!
- А вы в самом деле болтун!
Улыбка опять проступила на лице генерала, и он, встав, ответил:
- Да, да, я большой болтун, это "замечательно"!
Он с нескрываемым пренебрежением к гостье надел в комнате фуражку и
вышел, едва удостоив собеседницу чуть заметного кивка головою.
В передней к его услугам выступила горничная с китайским разрезом глаз
и с фигурою фарфоровой куклы: она ему тихо кивнула и подала пальто.
- Мерси, сердечный друг! - сказал ей генерал. - Доложите моей сестре,
что я не мог ее ожидать, потому что... я сегодня принял лекарство. А это,
- добавил он шепотом, - это вы возьмите себе на память.
И он опустил свернутый трубочкою десятирублевый билет девушке за лиф ее
платья, а когда она изогнулась, чтобы удержать бумажку, он поцеловал ее в
шею и тихо молвил:
- Я стар и не позволяю себе целовать женщин в губки.
С этим он пожал ей руку, и она ему тоже.
Внизу у подъезда он надел калоши и, покопавшись в кармане, достал
оттуда два двугривенных и подал швейцару.
- Возьми, братец.
- Покорнейше благодарю, ваше превосходительство! - благодарил швейцар,
держа по-военному руку у козырька своего кокошника.
- Настоящие, братец... Не на Песках деланы... Смело можешь отнести их в
лавочку и потребовать себе за них фунт травленого кофе. Но будь осторожен:
он портит желудочный сок!
- Слушаю, ваше превосходительство! - отвечал швейцар, застегивая
генерала полостью извозчичьих саней. Но генерал, пока так весело шутил, в
то же время делал руками вокруг себя "повальный обыск" и убедился, что у
него нигде нет ни гроша. Тогда он быстро остановил извозчика, выпрыгнул из
саней и пошел пешком.
- Пройдусь, - сказал он швейцару, - теперь прекрасно!
- Замечательно, ваше превосходительство!
- Именно, братец, "замечательно"! Считай за мной рубль в долгу за
остроумие!
Он закрылся подъеденным молью бобром и завернул на своих усталых и
отслужившихся ногах за угол улицы.
Когда он скрылся, швейцар махнул вслед ему головою и сказал дворнику:
- Третий месяц занял два рубля на извозчика и все забывает.
- Протерть горькая! - отвечал, почесывая спину, дворник.
- Ничего... Когда есть, он во все карманы рассует.
- Тогда и взыщи.
- Беспременно!
Гостья, как только осталась одна, сейчас же открыла свой бархатный
мешок, и, вытащив оттуда спешно сунутые деньги, стала считать их. Тысяча
рублей была сполна. Дама сложила билеты поаккуратнее и уже хотела снова
закрыть мешок, как ее кто-то схватил за руку.
Она не заметила, как в комнату неслышными шагами вошел хорошо
упитанный, розовый молодой человек с играющим кадыком под шеей и с
откровенною улыбкою на устах. Он прямо ловкою хваткой положил руку на
бронзовый замок бархатной сумки и сказал:
- Это арестовано!
Гостья сначала вздрогнула, но мгновенный испуг сейчас же пропал и
уступил место другому чувству. Она осветилась радостью и тихо произнесла:
- Valerian! Где был ты? Боже!
- Я? Как всегда: везде и нигде. Впрочем, теперь я прямо с неба, для
того чтобы убрать к себе вот этот мешочек земной грязи.
Дама хотела ему что-то сказать, но он показал ей пальцем на закрытую
дверь смежной комнаты, взял у нее из рук мешок и, вынув оттуда все деньги,
положил их себе в карман.
Гостья всего этого точно не замечала. Глядя на нее, приходилось бы
думать, что такое обхождение ей давно в привычку и что это ей даже
приятно. Она не выпускала из своих рук свободной руки Валериана и, глядя
ему в лицо, тихо стонала:
- О, если бы ты знал!.. Если бы ты знал, как я истерзалась! Я не видала
тебя трое суток!.. Они мне показались за вечность!
- А-а! что делать? Я этих деньков тоже не скоро забуду! Куда только я
не метался, чтобы достать эту глупую тысячу рублей! Нет, теперь я убежден,
что самое верное средство брать со всех деньги, это посвятить себя
благодетельствованию бедных! Еще милость господня, что есть на земле
дураки вроде oncle Zacharie [дяди Захара (франц.)].
- Оставь о нем!
- Э, нет! Я благодарен: он уже во второй раз дает нам передышку.
- Но не доведи себя до этого, мой милый, в третий.
- Если я так же глупо проиграюсь еще раз, то я удавлюсь.
- Какой вздор ты говоришь!
- Отчего же? Это, говорят, очень приятная смерть. Что-то вроде
чего-то... Смотрите, вот у меня про всякий случай при себе в кармане и
сахарная бечевка. Я пробовал: она выдержит.
- О боже! Что ты говоришь! - и, понизив голос, она прошептала: -
Avancez une chaise!.. [Подвиньте стул! (франц.)]
Молодой человек сделал комическую гримасу и опять молча показал на
завешенную дверь.
Дама сморщила брови и спросила шепотом:
- Что?
Молодой человек приложил ко рту ладони и ответил в трубку:
- Maman здесь подслушивает!
- И все это неправда! Ты очень часто клевещешь на свою мать!
Валериан перекрестился и тихо уверил:
- Ей-богу, правда: она всегда подслушивает.
- Как тебе не стыдно!
- Нет, напротив, мне за нее очень стыдно, но я ее и не осуждаю, а
только предупреждаю других. Я знаю, что она делает это из отличных
побуждений... Святые чувства матери...
- Approchez-vous de moi [приблизьтесь ко мне (франц.)], милый!
- Значит, вы не верите, что она слышит?.. Ну, я ее сейчас кликну...
- Пожалуйста, без этих опытов!
- Лучше поезжайте скорее домой, и через двадцать минут...
- Ты будешь?
Он согласно кивнул головой.
Она сжала его руку и спросила:
- Это не ложь?
- Это правда, но не надо царапать ногтями мою руку.
- Когда же я не могу!
- Пустяки!
- Поцелуй меня хоть один раз!
- Еще что!
- Но отчего же!
- Ну, хорошо!
Молодой человек поцеловал ее и встал с места: он очень хотел бы, чтобы
его дама сейчас же встала и ушла, но она не поднималась и еще что-то
шептала. Ее дальнейшее присутствие здесь было ему мучительно, и это
выразилось на его искаженном злостью лице. И зато он взял ее руку и,
приложив ее к своим губам, сказал:
- Lilas de perse [персидская сирень (франц.)] - это мило: я люблю этот
запах!
Дама вспрыгнула и, сжав рукой лоб, покачнулась.
- Что с вами? - спросил ее Валериан. - Спешите на воздух!
Она взглянула на него исподлобья и прошипела:
- Это низко!.. это подло!.. это бесчестно!.. После того когда я тебе
это откровенно объяснила... ты не имеешь права... не имеешь пра... ва...
пра... ва...
- Бога ради только без истерики!.. Вам нужно скорее на воздух!
- Воздух... пустяки... Я все это должна была выполнить...
- Ну да... и выполнила... Поезжай скорей домой, и все будет прекрасно.
При этом обрадовании она опять взяла его руку и прошептала:
- Ну да... О, боже! Но если ж я тебе уже все рассказала, для чего это
так было нужно, то для чего ж говорить: "lilas de perse"! Ведь это
низко!.. Я всем скажу... вот именно... как это низко... А я отсюда не
уйду...
- Да, да! Пожалуйста останьтесь: maman сейчас придет.
И он встал с места, но она его удержала.
- Я, верно, схожу с ума! - произнесла она, приложив к бьющимся вискам
тыльную сторону своих стынущих пальцев, и повторила: - Помогите! Я, право,
схожу с ума!
Валериан испугался страдальческого выражения ее лица и начал ее
крестить. Она с негодованием его оттолкнула и прошептала:
- Креститель!
- Что ж тебе надо?
- Мне? Унижения и новых обид! Мне нужно, чтобы ты был со мною!
- Но я же с тобою!
- О-о, конечно, не здесь!
- Ну и поезжай скорее домой, и я сейчас буду, и там падай, как хочешь.
- Как я хочу... Меня стоит убить!..
Она хотела сказать что-то еще, по вместо того поцеловала его руку, а
он, с своей стороны, нагнулся к ней и прикоснулся губами к вьющейся на ее
шее косичке.
Искаженное лицо женщины озарилось румянцем чувственного экстаза, и она
поспешно закрыла себя вуалью и вышла. По ее щекам текли крупные,
истерические слезы, и ее глаза померкли, а губы и нос покраснели и
выпятились, и все лицо стало напоминать вытянутую морду ошалевшей от
страсти собаки.
Она догадалась, что она гадка, и закрылась вуалем.
Когда она проходила мимо швейцара, тот молча подал ей хранившееся у
него за обшлагом ливреи письмо с адресом "живчика", а она бросила ему
трехрублевый билет и села в сани, тронув молча кучера пальцем.
- Инда земли не видит от слез! - заметил своему собеседнику швейцар. -
А ему хоть бы что!
- Да, нонче себя мужской пол не теряют напрасно.
Молодой Валериан собственноручно запер дверь за дамою и, возвратись в
гостиную, вынул из кармана панталон скомканные деньги и начал их считать.
Из-за двери, на которую Валериан указал гостье, в самом деле послышался
голос его матери. Она спросила:
- Ты что-то делаешь?
- Да я уж сделал.
- Ты можешь купить "промышленные": все уверяют, что они к весне сыграют
вдвое.
- Maman, я знаю кое-что повыгоднее.
- А что такое, например?
- Н
...Закладка в соц.сетях
