Сим воспрещается

Лесков Николай Семенович
Сим воспрещается...
Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры]
[Помощь]

* Оставить комментарий
* Лесков Николай Семенович (sad369@mail.ru)
* Год: 1869
* Обновлено: 17/01/2005. 27k. Статистика.
* Очерк: Публицистика
Ваша оценка:

Николай Семенович Лесков. "Сим
воспрещается..."

----------------------------------------------------------------------------
Name: Н.С.Лесков. ["Сим воспрещается..."]
Date: 20 марта 2002
Изд: Н.C.Лесков. Собрание сочинений в 6 тт., т. 3. М.,
АО "Экран", 1993
OCR: Адаменко Виталий
----------------------------------------------------------------------------

["Сим воспрещается..."]

"Сим воспрещается", "сим строго воспрещается", "сим наистрожайше
воспрещается"!
Кому из вас, почтенные читатели, не доводилось встречаться с этой нашей,
так сказать, национальной фразой и вывеской? Где она не писалась, где
она не стояла, где не сверкала и не била в глаза русскому человеку для того,
чтобы порой досаждать ему, а чаще воздымать в его голове самые странные
недоразумения: зачем и к чему все эти запреты; какой в некоторых из них
смысл; какая в них польза; затем, если во всех этих запретах есть смысл и
польза, то почему же девяносто девять запрещений из ста никем не
соблюдаются, и зачем, когда несоблюдение их видимо подрывает авторитет
запретителей, зачем этого не искоренят и не запретят, а все только
запрещения растут и растут и множатся; зачем это, наконец, никого не смутит
и не заставит задуматься?
Впрочем, сказав, что это "никого не смущает", мы припоминаем, что сделали
маленький промах, и должны оговориться. Покойный профессор гражданского
законоведения в Московском университете Федор Лукич Морошкин, автор
известного сочинения "О постепенном образовании законодательства" (умерший в
1857 году), не раз обращал внимание своих слушателей на то, что
законодательство в России так разошлось с жизнью и ее требованиями, что, по
его словам, у нас давно исчезла всякая возможность жить, не совершая
ежеминутно постоянных преступлений. Благодаря непроглядной сети спутанных,
перепутанных, одно другое уничтожающих и одно другому противоречащих
запрещений, человеку, желающему не нарушать закона, у нас пришлось бы
преодолевать такие неудобства жизни, с какими не знается ни один дикарь,
заблудившийся в непроходимых лесах Гвианы. "Законовед, - резюмировал он, -
неминуемо должен бы прийти от этой путаницы в непереносимое отчаяние, если
бы его не подкрепляла одна священная надежда на явление со временем
закона о запрещении запрещений!"
Даровитый ученый, выражавший эту райскую надежду, уже двенадцать лет как
переселился в селения праведных, а надежда его все еще остается надеждою, и
курьезная сторона многих русских неисполнимых в необъяснимых запрещений все
еще продолжает то смешить, то сердить людей, ведающих о сих запрещениях и
неуклонно их нарушающих.
Все это сводится иногда к анекдоту, часто к комедии и нередко к драме.
Начнем по очереди с анекдота.

Пишучи эту заметку, мы крайне сожалеем, что не обладаем завидной памятью
некоторых счастливцев, способных пересказать ряды событий с такой точностию,
как будто бы они вписаны у них в памяти, как на таблицу; но каждый из
читателей сам, всеконечно, найдет у себя большой запас воспоминаний, могущих
с избытком пополнить наши слишком краткие и слишком беглые заметки.
Не знаем, с чего начать; но как особого систематического порядка в этих
воспоминаниях и не требуется, то начнем хотя со "старинного зла", т.е. со
взяток.
Взятка воспрещалась. В законе за мздоимство и лихоимство
назначались кары, но их почти никто не боялся, и взятки брали все или почти
все, а кто их не брал, тех звали простофилями и даже дураками. Это - одна
сторона: ею грешили лихоимцы; но у медали есть и другая сторона, которой
грешили лиходатели. Взятки давать запрещалось, но без взяток ничего не
делалось да и не могло делаться.

Лет несколько тому назад одно из очень и очень высокопоставленных лиц
сделало одну огромнейшую покупку, на которую в надлежащем присутственном
месте совершена была купчая крепость, и надсмотрщик крепостного стола (как
назывались тогда эти чиновники) отправился с готовым документом и книгой на
дом к очень и очень высокопоставленной особе. Особа взяла купчую,
расписалась и отдала книгу чиновнику. Тот молча поклонился, отошел и стал у
двери.
Особа обернулась: видит - чиновник стоит.
- Благодарю, братец, благодарю, - сказала особа.
Чиновник вежливо склонился и опять стоит.
- Благодарю же, благодарю, - повторяет ему особа.
Чиновник - опять поклон молча и опять ни с места.
Особа имела слабость думать, что она одарена высшим ведением и особенно
жизнь русскую в русского человека проницает до дна.
- Ага! - воскликнула особа, - я тебя понимаю! - И с этим
высокопоставленное лицо обернулось к столу, выдвинуло ящик, пошарило там
рукой и крикнуло чиновнику: - Подай мне книгу!
Тот подал. Высокопоставленное лицо положило в книгу сторублевый билет,
отдало книгу, не оборачиваясь, назад чиновнику, и, улыбаясь, наслаждалось
уже заранее эффектом, как она, эта особа, станет рассказывать нынче в
собрании всех высокопоставленных лиц, как с него, с самого его,
чиновник гражданской палаты сто рублей взятки взял... Но среда этих
ликований высокопоставленное лицо вдруг оглянулось, а чиновник опять стоит у
двери.
Особу это даже передернуло: в самом деле отошла эта приказная крыса по
коврам тихо и стоит, словно мечты высокие подслушивает.
- Чего же ты еще стоишь? - крикнула особа.
А тот опять поклон.
- Да ведь я же тебе положил в книжку.
- Точно так, - тихо, но не робея начал чиновник.
- Так что же тебе еще?
- Здесь всего сто рублей.
- Ну!
- А купчая крепость на миллион шестьсот тысяч.
- Ну!
- Мне не поверят мои товарищи, что ваше вашество мне всего сто рублей
изволили пожаловать.
- Сколько же бы ты желал получить?
- Обыкновенный человек мне дал бы, по крайней мере, три тысячи, а ваше
вашество пожалуете мне пять.
Особа сорвалась с петель. Эта неслыханная наглость ее поразила.
- Мерзавец! - закричала особа. - Где ты взял столько дерзости, чтобы
говорить мне такие вещи?
- Дерзость моя, ваше вашество, основана на моем положении, - продолжал
спокойно чиновник. - Я служу, плачу деньги за чины, не получаю никакого
жалованья и содержу целую канцелярию.
Высокопоставленное лицо сделало круглые глаза от изумления.
- Действительно, действительно так, - продолжал, пользуясь этой минутой,
чиновник, - я бедный человек, служу без жалованья, плачу за чины и содержу
канцелярию, а потому, что я получаю, то идет для пользы службы.
Особа дала чиновнику пять тысяч и потом долго носилась с открытием, что у
нас есть чиновники, которые, так сказать, на законном основании берут
взятки.
- И я сам, да, я сам дал пять тысяч и не скрываю этого! - говорила она
однажды одному тоже высокопоставленному лицу.
- А я советовал бы вам это скрывать, - отвечал собеседник.
- Это зачем?
- Да ведь вы подлежите за это суду, как лиходатель заодно с лихоимцем.
Особа замахала руками: "дескать, тут сам черт ногу переломит!" - и с тех
пор о данной взятке ни гу-гу.
Из имений многих наших высших государственных людей всегда отпускались
щедрые взятки на чиновников, и деньги эти сносились прямо по отчетам, как
жалованье, в расходные статьи, и при поверках и опеках статьи эти читались
гласно и громко и никого не смущали.
А взятка все-таки была запрещенное преступление.

В одном из наших больших губернских городов был в довольно недавние годы
начальником добрейший и благодушнейший престарелый князь (ныне уже умерший),
и там же, в том же самом городе, был городовой врач, из евреев, что
называется, преестественнейшая каналья. На чиновника этого до старика-князя
доходили беспрестанные жалобы, а во время одного рекрутского набора
скопилось их столько, что добрый князь не выдержал и сказал:
- А, с этим, стало быть, надо что-нибудь того... надо что-нибудь сделать.
- Не будьте с ним так мягки, ваше сиятельство, - отвечал ему его советник
и правитель.

- Да, да, да... стало быть, нельзя... Позвать его ко мне, и вы увидите,
черт меня возьми, мягок ли я... увидите.
Через полчаса правитель докладывает, что виновный лекарь явился и ждет в
приемной.
- А, он, стало быть, там! Нет, сюда его, сюда его, в кабинет... а вас
прошу постоять вот тут за ширмой... Вы говорите, что я мягок, стало быть,
слаб... Вот вы увидите, как я слаб...
Вошел преступник; князь на него так и накатился.
- Вы, - говорит, - взятки брать!
- Беру, ваше сиятельство, - отвечает доктор.
- Как, что?.. Что такое я слышу? - испугался князь.
- Да вы изволите спрашивать, беру ли я взятки? - начал пояснять врач. -
Так я вашему сиятельству докладываю, что действительно беру.
- Да как же вы, стало быть, смеете?
- Позвольте мне объяснить это? - спрашивает врач.
- Объясняйте, черт возьми; объясняйте!
- Все объяснение в двух словах, ваше сиятельство: жалованья получаю сто
двадцать рублей в год, но и тех не беру, а отдаю управе; медицинской
практики не имею за недостатком времени, от науки отвык, тройку лошадей
содержу для езды по городу с происшествия на происшествие, нанимаю от себя
фельдшера, содержу семью, плачу жалованье прислуге и даю на содержание
управы. Откуда мне все это взять, ваше сиятельство? Я бедный человек и служу
правительству даром.
Князь смутился, и врожденное его добродушие взяло верх над его напускной
строгостью.
- Но все-таки, - заговорил он, поворачиваясь спиной к портьере, - но
все-таки... это того... вы, стало быть, того... всякий день делаете
постоянно преступления... Ведь этак нельзя, это запрещено законом.
- Ваше сиятельство, в России все постоянно делают беспрерывные
преступления.
- Да это вы того... стало быть, как вы смеете! - опять закипятился князь.
- Я, сударь мой, я первый, я никогда не делаю преступлений.
- Вы их при мне, ваше сиятельство, совершили более пятнадцати.
- Что, что такое?.. Я... пятнадцать преступлений в пятнадцать минут?.. Вы
- сумасшедший.
- Никак нет: вы во все время, что со мною говорите, изволите зажигать
спички... Вон их пятнадцать брошено...
- Да, они гаснут; но это для вас не оправдание.
- Да, но в них я уравниваюсь с вашим сиятельством в преступничестве.
- Как? что такое?
- Спички запрещено законом зажигать!
- Как?.. что?.. Князь покосился на портьеру и как бы ждал оттуда
спасения.
- Да-с, точно так, - продолжал со вздохом лекарь. - Вы, ваше сиятельство,
пятнадцать раз изволили нарушить закон.
- Так чем же я буду зажигать? - вскричал князь.
- Бандерольные спички, ваше сиятельство, узаконены, а все другие
запрещены, а вы изволите видеть (он поднял коробочек и прочитал по-польски)
"Zapalki Poltaka w Wiedniu" (*) - запрещенное, ваше сиятельство.

(* Спички Полтака в Вене (польск.) *)

Князь засопел и опять на портьеру.
- Где же это, стало быть, эти того... дозволенные спички?
- Не знаю, ваше сиятельство, - отвечает лекарь, - и... никто не знает.
- Вы врете! Князь в нетерпении обернулся опять к портьере и воззвал:
- Пожалуйте, пожалуйте... Нечего там скрываться. Извольте мне объяснить,
где можно достать дозволенных законом спичек?
- Не знаю, ваше сиятельство, - отвечал правитель.
- А, вы не знаете! Вы не знаете! А в таком разе я, стало быть, не делаю
никакого преступления, потому что я и закона-то этого не знал.
- Извините, ваше сиятельство, но неведением закона отговариваться
запрещено, - кротко заметил язвительный лекарь.
- Да, что это за черт меня преследует! - вскрикнул князь и, обратясь к
правителю, добавил: - запрещено?
- Запрещено-с.
- Куда же, ваше сиятельство, мне идти брать себе законные средства к
жизни? - смиренно вопросил лекарь.
Князь сопнул, собственными руками завернул к порогу и лекаря, и правителя
и вместо напутствия сказал им:
- Убирайтесь вы, стало быть, к черту... если это не запрещено.

Кроме взяток, которые запрещались и которых невозможно было не брать, как
равно невозможно было обходиться и без запрещенных спичек, разновременно,
кажется, все было запрещено. Запрещалось, например, представлять к награде
орденами не имеющих пряжки, но дозволялось обходить это запрещение;
запрещалось ремонтерам полевой пешей артиллерии платить дороже 50 руб. за
лошадь, а выдавалось по сту рублей на коня; одно время студентам запрещалось
не только ходить в фуражках, но даже иметь их; запрещалось офицерам
носить калоши и фуражки, а писарям запрещалось ездить на дрожках. Эпоха эта
даже воспета Пушкиным в стихах:

"Когда в столице нет царя,
Там беспорядкам нет уж меры:
На дрожках ездят писаря,
В фуражках ходят офицеры".

Запрещалась ловля рыбы на крючки; запрещалась продажа водки, вина и пива в
торговых банях, где все это вечно продавалось и продается; запрещались и по
днесь запрещены дома терпимости, и есть суровые законы, по коим следует
карать содержательниц этих домов, но есть и административные правила и для
самих этих содержательниц, и для женщин, промышляющих своим телом;
запрещалось помещикам заставлять крестьян работать более трех дней в неделю,
и не соблюдалось это нигде, кроме западного края; запрещалось крестьянам
работать на себя по воскресеньям и табельным дням, соблюдение чего было
вовсе невозможно, ибо, во-первых, крестьяне, заморенные целую неделю на
барщине, умерли бы с голода, не работая на себя в воскресенье, и, во-вторых,
табельных дней крестьяне и не знают; запрещалось в России ездить с
колокольчиком, а в нынешнем привислянском крае запрещалось ездить
без колокольчика; запрещалось ношение усов во флоте, в пехоте и в
тяжелой кавалерии; запрещалось дворянам и чиновникам носить "круглые
бакенбарды"; запрещалось монаху иметь в келье письменные принадлежности,
"дабы он не писал ябед"; запрещалось двум юнкерам останавливаться и
разговаривать, "понеже (слова указа) два фендрика ничего путного друг
другу сообщить не могут"; запрещалось иметь богословские споры без
ведома полиции; запрещалось разъяснять в книге, как надо "печь пироги в
вольном духе"; запрещалось семинаристам "иметь одежду вкратце"
(т.е. короткую); запрещалось служащим людям жениться на крестьянках и
мещанках; запрещалось иметь письменные транспаранты без подписи цензора
Елагина... Одним словом, запретам этим, сколько хранит наша слабая память,
конца нет. Закон уставал запрещать; запрещали командиры, городничие,
откупщики, ярыжки. В пехоте было выдумано запрещение солдатам "не дышать в
строю" (1*), в Кузнецке в Сибири некий исправник запретил крестьянам колоть
домашних животных, чтобы умножалось скотоводство, а крестьяне взяли да и
распродали весь скот (2*). Известный сибирский дока Пекарский тем и
прославился, что на всех операциях держал исключительно одних
беглокаторжных, пристанодержательство которых строжайше запрещено. Он
вдвойне нарушал закон, но его хвалили за это (3*). Откупщики (что уже,
кажется, за власть такая?) - и те запрещали. Так, например, были под
запрещением мед, называемый "воронок", что выделывается на воскобойнях, и
квас, потому-де, что в квас можно положить и хмелю. В конце концов,
не полагаясь на свою память, мы в самом деле не знаем, что было когда-нибудь
не запрещено и преувеличивал ли что-нибудь покойный профессор Морошкин,
говоря, что "мы, благодаря этим запрещениям, только и делаем, что совершаем
преступления".

(1* См. рассказ С.Турбина "Армейские доки". (Прим. автора.) *)
(2* См. сочинения Флеровского о рабочем классе в России, с. 39. (Прим.
автора.) *)
(3* См. сочинения Флеровского о рабочем классе в России, с 7. (Прим.
автора.) *)

Случаев, где запрещения оказывали бы благие результаты, очень немного, да
и то это замечено на иностранцах, пока они еще не оборкаются у нас с нашими
запрещениями. Нашему же русскому человеку стоит только сказать:
- Нельзя, мол, нельзя, - запрещается!
Он уже сейчас и приспособится, как это одолеть. Гоголь говорит:
"Стоит только поставить какой-нибудь памятник или забор, так сейчас и
вынесут на десять возов всякой дряни"...
У нас в Петербурге пишут, пишут на углах безобразные: "запрещается",
"строжайше воспрещается", а мимо углов все-таки хоть не ходи, не заткнувши
носа и не подобравши платья.
Так и все у нас соблюдалось: мы никогда не помним стольких охотников
курить на улицах, как тогда, когда это было запрещено; никогда уже не видать
нам таких сцен за шапки, как в то время, когда на николаевской железной
дороге даже чиновники сидели с головами, повязанными по-бабьи - платками; ни
в одном из современных бесцензурных изданий нет таких гадостных мыслей,
какие кишмя кишели под цензурой.

Иностранцы, особенно англичане, не приобыкшие к запрещениям, подчинялись
им гораздо точнее.
Вскоре после крымской войны в Петербург приехал один известный английский
инженер Б-лей. Как человек любознательный, он купил себе указатель и бегал с
ним повсюду, все сравнивая с описанием и делая обо всем свои заметки.
Таким образом, обходя известный "мраморный дворец", он заметил, что в
строении этого дворца гораздо более участвует гранит, чем мрамор. Это его
смутило. Англичанин заподозрил, что в его гиде непременно опечатка, что
дворец, вероятно, называется "гранитный", а не "мраморный". Он
рассердился, переменил гид, но и в другом опять стоит дворец "мраморный".

Турист окончательно впал в недоумение; он обращался и к книгам, и к людям за
разъяснением затрудняющего его противоречия и нигде не находил этого
разъяснения.
- Почему же вы не называете этого дворца гранитным? - спросил он,
наконец, одного администратора, а администратор, которому англичанин надоел
своими докуками, отвечал ему:
- Нельзя этого.
- Но почему же нельзя? - добивался англичанин.
- А потому, что это уже так называется, - сказал ему, чтобы отвязаться,
администратор.
Англичанин не успокоился.
Но вот проходит еще неделя, и вдруг в конце апреля на Марсовом поле
собираются войска.
- Что это такое? - спрашивает англичанин.
Ему отвечают, что это, мол, у нас майский парад.
Тот опять взбеленился.
- Как, - говорит, - майский парад, когда у вас теперь
апрель?
- Да уж так, - отвечают, - майский это называется.
- Но почему же он не называется апрельским?
- А так, - не называется.
Англичанин опять за справками к знакомому администратору.
- Зачем, говорит, вы этот парад зовете майским, а не апрельским?
- Так следует, - ответил ему администратор.
- И дворец так следует?
- Следует.
- И парад так следует?
- Следует. Англичанин ушел и записал в своем гиде: "Мраморный дворец
называется потому, что он из гранита, а майский парад потому, что он бывает
в апреле".
Но успокоиться этим бедный Джон Буль тоже не мог: нарушение логики его так
и жгло, и вот он отправляется в одну редакцию, где работал один из его
земляков.
- Скажите мне, сэр, Бога ради, - отнесся он к соотечественнику, - скажите
мне, Бога ради, по совести, как честный человек: отчего мне не хотят
объяснить, почему гранитный дворец называется мраморным, а апрельский парад
майским? Успокойте меня! Мой мозг горит от того, что я не добьюсь разгадки!
Обруселый англичанин понял своего земляка и нашелся, как помочь его горю.
- Извольте, сэр, извольте, - я вас успокою, - отвечал он.
- Бога ради!
- Извольте, сэр, извольте, - только отойдемте подальше от этих людей (он
указал ему на сидевших в той же комнате других сотрудников).
- Охотно, сэр, отойдемте. Они удалились.
- Это, сэр, - начал обруселый англичанин, склоняясь к уху своего
беспокойного соотечественника...
- Ну-с!
- Подвиньтесь ко мне поближе.
- Подвинулся.
- Это, сэр, объяснять...
- Ну, сэр, ну!
- Запрещено! - прошептал таинственно рассказчик.
Англичанин взрадовался, сжал благодарно руку коварного соотчича и с этой
минуты успокоился.
- Наконец-то, наконец, есть логика!
- Вы довольны, сэр?
- Доволен, сэр, доволен: тут есть логика, почему не объясняют!
Но, однако, в "Saturday Review" нам как-то вскоре довелось читать записки
этого логического англичанина, где он опять высказывал сожаления, почему
мраморный дворец в Петербурге не называется гранитным, а майский парад -
апрельским.
Другой английский инженер, г. Миллер, взятый в плен в Крыму и живший в
Пензе, где он и погиб, провалившись там в канаву на тротуаре Лекарской
улицы, никак не мог осмелиться пойти на базар. Его пугала доска, во главе
которой стояло слово: "запрещается". Слово это пленный понимал, но
дальнейшего, что было написано, не мог уразуметь и отказался совсем налагать
на базар ногу.
- Я не могу нарушить закон и попасть в беду, - говорил он, вовсе и не
подозревая, что конечная беда ждала его на тротуаре Лекарской улицы.

От запрещений удавалось спасаться только там, где запрещения угрожали
убытками самим запретителям. Так, не Бог весть в какие давние годы одному из
администраторов некоторых малороссийских земель пришло в голову запретить
пахать землю обыкновенными и общеупотребительными в том крае малороссийскими
плугами потому-де, что эти плуги тяжелы и несовершенны и требуют много
лишней силы.

Администратор выписал английский плужок Смайля и решил по нем перестроить
все пахотные орудия в Малороссии. Сказано и сделано: плужок привезен и
выставлен на поле, согнаны туда с окрестных деревень крестьяне, и назначена
публичная проба "для наглядного убеждения крестьян в несомненных
превосходствах смайлевского плужка"
Народ и начальство, и плуг Смайля, и плуг малороссийский, и шесть пар
волов - все на месте, и началась проба.
Запрягли шесть пор волов в нарочно, конечно, выбранный самый тяжелый
малороссийский плуг и погнали борозду.
Идут понурые, соловые волы, тянется тяжелый плуг и глубоко взрезывает
грудь земли; идут шесть погонщиков и орут: "гой-гей! цобэ! цоб!"
Администратор и власти смеются - народ ничего.
Прогнали борозду, отпрягли переднюю пару волов и заложили ее в плуг
Смайля; немец, доставивший плужок, взялся за рукоять; волам вскинули на рога
"налыгач", и пошла другая борозда рядом с первою - борозда поуже и помельче,
но все-таки хорошая борозда.
- Видите! - кричит мужикам радостный администратор.
- Видымо, ваше осиятельство, видымо! - отвечают мужики, совсем недоумевая,
чему тот радуется.
- Хорошо небось?
- Добрэ, ваше осиятельство, добрэ!
- Хотите таким плужком пахать?
Молчание.
- Что же вы? Хотите или нет? А? Да что же вы молчите, канальи?
Мужики "чухаются".
- Ну, так я же вам запрещаю на ваших чертовщинах пахать, а вот этот
немец научит вас, как делать такие плужки, Слышите?
- Чуемо, ваше осиятельство, чуемо.
- И согласны?
- Да цэ як зволыте, ваше осиятельство.
- Ну, так я по-старому пахать запрещаю.
Но вдруг выделяется из толпы седой "дедуня" и, поклонившись аж до самого
"чобота", начинает:
- Милуйте-жалуйте, ваше грапское благородые...
- Что? Что тебе, старик? Что?
Администратор обрадовался, что вызвал-таки, наконец, свободное
мнение.
- Ты свое мнение хочешь сказать?
- Эге.
- Ну, говори, старик, говори.
- Да зволтеся, будьте ласковы, ваше грапское благородые - заводит тихонько
старик. - Вы от здается зволыли як бы моркотнуть, где сами плужками орут?
- У немцев, любезный, у немцев этими плужками пашут. (Почему администратор
махнул именно на немцев, это так и осталось его тайной; но, может быть, он
имел резон, потому что о других иностранцах мужики, пожалуй, и не слыхали.)
- То то же у тих немцев, що у нас в Одессе хлиб купуют?
- Ну вот, вот, вот, у них, у них, у этих самых немцев, что у вас в Одессе
хлеб покупают.
- То добрэ, але скажите ж, добродию, як мы зачнем по вашему указу сими
плужками орать, то где же вы тоди нам будете хлиб куповать?
- Я! я! я вам буду хлеб покупать?
- Да а вже не знаемо - кто, але звисно, начальство повинно буде покупать.
Администратор велел поставить пока плужок Смайля в пожарный сарай в
волости.
" Да так его куры там и засрамотили", - рассказывают мужики, знающие эту
историю по всему малорусскому краю.
Администратор побоялся, что запрещение малороссийского плуга ему
"дорого обойдется".
Летопись всех этих чудес и чудачеств велика безмерно, и конец ее,
предреченный Федором Лукичем Морошкиным в "запрещении запрещений", едва лишь
намечается на отдаленном горизонте, да и то, Бог весть, во что это все
оборотится: в голубя ли с масличной ветвью, или в кричащего ворона? Между
тем газеты последних дней и журналы, на сих днях вышедшие, и кое-какие
собственные наши корреспонденции дают новые материалы для рассказов о
запрещениях, и в тех материалах замечательнее всего то, что наши "новые
люди", как оказывается, в сочинении запрещений ничем не уступают
опороченному в своем поведении "старому поколению". Напротив, новые, как
явствует, еще дошлее, еще искуснее "запрещать", "строго запрещать" и
"строжайше запрещать", и за то по усердию их в их ревности и чудодейственная
сила их запрещений гораздо неснос

Закладка в соц.сетях