Жанр: Классика
Сибирские картинки 18 века
Лесков Николай Семенович
Сибирские картинки 18 века
Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры]
[Помощь]
* Оставить комментарий
* Лесков Николай Семенович (sad369@mail.ru)
* Год: 1893
* Обновлено: 02/09/2004. 129k. Статистика.
* Рассказ: Проза
Ваша оценка:
Н. С. Лесков. Сибирские картинки XVIII
века
Из дел сибирской старины
Рассказ
---------------------------------
Лесков Н.С. Собрание сочинений в 12 т.
М., Правда, 1989;
Том 12, с. 137-185.
OCR: sad369 (г. Омск)
---------------------------------
Наше историческое развитие шло по-своему.
Н. Данилевский
ОТ АВТОРА
Настоящему рассказу о делах, происходивших в Сибири в XVIII веке,
необходимо предпослать несколько строк вместо предисловия.
Более десяти лет тому назад, в первой книжке "Русского Вестника" за
1882 год на первом месте было начато печатанием исследование Вакха Гурьева,
под заглавием: "Исповедный штраф в Сибири в течение прошлого XVIII-го века".
Автор этого исследования, Вакх Гурьев, был православный священник и
происходил из сибирских уроженцев; близко знав дела этого обширного
азиатского края, он сделал себе в литературе известность несколькими
достойными внимания исследованиями о сибирской старине. Исследование Гурьева
об "исповедном штрафе" тоже обещало представить очень живой исторический и
этнографический интерес; любопытство, возбуждённое появлением статьи в
московском журнале, не было однако вполне удовлетворено, потому что из всего
исследования в "Русском Вестнике" напечатано только три главы, а остальное
обещано впредь, но продолжения не было. Не было продолжения этой статьи и ни
в каком другом издании, а в законченном в 1892 году труде В. И. Межова:
"Сибирская библиография" (Љ 6972), "Исповедный штраф" Вакха Гурьева прямо
показан неоконченным.
"Сибирская Библиография", Вл. Изм. Межова (Издание И. М. Сибирякова,
СПб., 1892 г.), содержащая в себе "Указатель книг и статей о Сибири". (Прим.
автора.)
Сведение это надо считать наиобстоятельнейшим, для которого излишни
были бы поверки, но и они были сделаны и принесли те же самые результаты:
большая история, описание коей было начато по документам и живым устным
рассказам и повестям, остается в зачаточном положении, без развития и без
конца, а потому и не приводит читателя ни к какому определительному выводу и
заключению.
Была ли рукопись этого исследования доведена Вакхом Гурьевым до конца -
неизвестно, равно как неизвестна и причина, по которой печатание
"Исповедного штрафа" было в "Русском Вестнике" прервано и неокончено. Может
быть, это зависело от неблагоприятных для литературной работы условий в
положении самого автора, который в это время переменил место и, перейдя на
службу в Царство Польское, умер в Калише 24 июля 1890 г.
Случай дает теперь возможность изложить это дело во всей его полноте и
законченности, хотя и без тех частностей, которыми располагал Вакх Гурьев,
знавший Сибирь по личным наблюдениям и пользовавшийся рассказами других
старожилов.
Случай же этот заключается в следующем. В С.-Петербурге жил и здесь же
не так давно скончался известный сибирский золотопромышленник, генерал-майор
Вениам. Ив. Асташев, с которым я был знаком и от которого подарены мне
несколько копий с деловых бумаг, касающихся сибирской жизни. Довольно долгое
время бумаги эти лежали у меня неразобранными, а когда я стал их
просматривать летом прошедшего года, то увидал, что в них есть очень
значительная доля того материала, который встречается в обработанном виде в
исследовании Вакха Гурьева об "исповедном штрафе XVIII-го века", и что
материал этот не ограничивается тем, что попало уже в начало исследования
Гурьева, а идёт дальше сплошною и неразрывною цепью событий до тех пор, пока
дело кончается в тридцатых годах истекающего нынешнего столетия. Материал
даёт возможность закончить недоконченное исследование об "исповедном
штрафе", который находчивостью сибирских деятелей переходит в другое дело -
"о небытии", потом в дело "о скверноядстве", и наконец - "о простоте", в
которой всё и "тонет в тундрах Сибири".
Крайне заинтересованный этим оригинальным делом, я решился изложить его
в нижеследующем рассказе, причём - дабы сохранить изложению цельность -
должен был вкратце сказать опять и о том, что уже рассказано в трёх главах
повествования В. Гурьева в "Русском Вестнике", с тою, однако, разницею, что
как я не знаю местных преданий о всей этой истории, то я их и не касаюсь, а
веду весь рассказ гораздо кратче и уже, чем рассказ Гурьева, пущенный в
первых трёх главах широко - до чрезвычайности.
Я держусь в моём изложении дела одних бумаг, и притом, - как я имею
основание думать, - именно тех самых бумаг, которыми пользовался для своего
начатого и недоконченного труда Вакх Гурьев.
Среди явлений русской жизни в Сибири чрезвычайно характерным и
любопытным представляется борьба светских и духовных властей с крещёными
сибирскими инородцами и другими людьми, которые не понимали важности
принятых ими на себя обязанностей. Особенно много забот было о том, чтобы
они не уклонялись от исповеди.
Архивы сибирских консисторий, духовных правлений и губернских и
воеводских канцелярий хранят до сих пор множество дел "о небытии", "о
скверноядстве" и "о злоупотреблении простотою", из которых рачителем
сибирской старины сделаны были некоторые выписки, приведённые здесь нами в
порядок.
Дело, о котором будет речь, сначала получило название "о небытии", под
которым и упоминалось в бумагах. Началось оно при Петре Великом и, как
думают некоторые, - по его мысли, а во всяком случае по его указу 14-го
февраля 1716 года (т. е. за девять лет до его кончины). В указе том "великий
государь велел всякого чина людям у отцов духовных повсегодно
исповедываться, а ежели кто не исповедуется, на таковых попам подавать
росписи архиереям, а им те росписи отсылать губернаторам, а губернаторам и
лантратам класть на тех людей штраф, против дохода с него втрое, а потом им
ту исповедь исполнять. А которые прежде податей не платили и явятся
виновными, тех обложить, применяясь к тому же, а с девок и вдов против оного
вполы. Раскольников же положить против настоящего платежа".
Таким образом, денежный штраф за "небытие" (т. е. у исповеди) был
наложен этим указом одновременно как на раскольников, так и на церковных
людей, которые в очень большом количестве не являлись для исповеди к своим
духовным отцам.
Отсюда началось это дело; а далее сейчас мы будем видеть, как этот
источник потек по азиатской окраине, где редкое и бедное кочевое население
живёт в обширном рассеянии и притом "пребывает в состоянии природной
простоты и совершенной дикости".
Наложение штрафа за неявку к исповеди сначала поручалось светским
властям, "губернаторам и лантратам" а по скольку налагать на каждого
человека, не явившегося к исповеди, - на это искали определения в указе, где
сказано, что надо "класть штраф против доходов с него (отбегальщика) втрое".
Лантраты поняли так, что раскольников нужно "записать в двойной оклад
(платимых ими податей)", а церковных, не явившихся к исповеди, следует
оштрафовать втрое. И многие так и сделали, а чрез это вышло, что
раскольники, заплатившие двойной оклад, "отводили исповедную повинность"
дешевле, чем православные, которых лантраты обложили штрафом "втрое против
доходов с них". Православные, увидав из этого, что им гораздо выгоднее
совсем "записаться по двойному окладу", объявили себя раскольниками. Они
стали являться к светским властям и просили "записать их в двойной оклад", а
те это исполняли, и раскол возрастал в своей численности.
Другие же люди, которые не хотели зачислять себя в раскольники, "по
двойному окладу", стали обращаться к "приходским попам" с подкупами, чтобы
"попы показывали их бывшими". Попы брали за это "посулы" и показывали
небытейщиков "бывшими", и таким образом реестрация вместо того, чтобы
выяснить дело, повела к усиленной лжи. А как "посулы" за фальшивые отметки
небытейщиков "бывшими" брали одни попы и не делились этими доходами с
причетниками, то среди сих последних запылала всеобщая зависть против
настоятелей и пошли на них доносы.
Доносов было множество, и представители духовной власти их не скрывали,
а напротив, охотно направляли их на вид высшего начальства, чтобы показать,
что светские чины не могут хорошо вести это дело и только портят
духовенство, предоставляя ему возможность покрывать виновных в уклонении от
исповеди.
Из-за этого между светскими чиновниками и приходским духовенством
начались споры и "подвохи". Духовное ведомство по убеждению, что светские
неподлежаще записали в раскольничий оклад нераскольников, "посылало своих
фискалов для розыска, а светские власти, потакавшие раскольщикам, схватывали
посланцев духовного ведомства и сажали их скованных в тюрьмы и держали под
крепким караулом и оному исследованию о раскольниках и духовных делах чинили
тем сущую остановку".
Указ Св. синода 29-го марта 1721 г. (Прим. автора.)
Светские же власти в отпор этим укоризнам со стороны лиц духовных
вывели на вид, что "многие священники в поданных ими духовных росписях за
1716 и 1717 годы (самые первые после указа) многих детей своих духовных
неисповедавшихся написали исповедавшимися, а действительно бывших у исповеди
по злобе своей на них записали небывшими".
О злоупотреблениях в подобном роде завелось множество дел, шли
бесконечные допросы, сыски и очные ставки, а между духовными и светскими
чиновниками поднялась такая ожесточенная распря, что высшее правительство
увидало необходимость быстро и энергично вмешаться в это дело и дать ему
другое направление.
Десятого и семнадцатого марта 1718 года последовали высочайшие указы,
которыми (10 марта 1718) категорически определялось: "по сколько именно
надлежит брать штрафа с разного звания людей, отбегающих исповеди".
Назначено брать "с разночинцев и посадских в первый год по одному рублю, во
второй - по два, а в третий - по три, а с поселян в первый раз по десяти
денег, во второй по гривне, а в третий - по пяти алтын". А чтобы штраф за
небытие взыскивался без попустительства и без пререканий между особами
светского и духовного чина, - всё это дело передавалось в заведывание лиц
одного духовного ведомства, - а прежним взимателям штрафа из особ светского
звания настоящими указами предоставлялось только наказание виновных.
Заниматься взысканием было, разумеется, гораздо прибыльнее, чем наказывать
несостоятельных плательщиков, и потому светские власти описанною переменою
были недовольны и стали делать духовенству помехи.
Духовенству же с "набытием прав" по сбору штрафов за небытие прибыло и
"страхования", и "страхования" эти были не шуточные. В указе читаем: "А буде
о тех, кто у исповеди не будет, а священник о том не донесёт и за такую его
ману (sic) взять на нём штраф первое пять рублёв, второй десять, а третий
пятнадцать рублёв. А ежели по тем (т. е. и после третьего штрафа) явится в
такой же мане и за то извержен будет священства".
И ещё это "страхование" было усилено тем, что повелено было "по
извержении" священников "взять их имение", а самих их "отсылать для
наказания к гражданскому суду и в каторжную работу".
Известясь о таких указах, особы духовного чина не сразу разобрали
"пришло ли к ним торжество или горечь". Дело оштрафования "небытейщиков"
обещало, конечно, хорошие выгоды, но и "страхования" со извержением и
отъятием, а наипаче с преданием в руки светских приказных наводило на
духовных ужас, который тем легче понять, что "светские" питали зло на
духовенство за передачу в их руки самой выгодной части дела, и теперь
приказные, по всем вероятиям, не дадут спуску тем из духовных, которые
попадутся в их руки.
Особы светского чина и действительно начали держать себя гордо и не
уступали духовенству ни одного шага без неприятностей. Даже в самом начале
приказные манкировали требованием духовенства С 1718 по 1721 год духовное
ведомство даже не добилось ещё, чтобы светские сообщили ему списки
небытейцев. Губернаторы, камериры и лантраты относились столь небрежно к
требованиям представителей церковной власти, что часто вовсе не отвечали на
бумаги архиереев и не только "с безнадёжностью" доносили об этом московскому
приказу церковных дел. Однообразия в действиях не было, а повсеместно дело
шло где как попало: в одном месте "небытейщиков" штрафовали священники, в
другом - приказные, и те и другие по своему бессудили одних и мирволили
другим, а взысканные деньги "представляли по своей команде", или даже вовсе
не представляли. Шла вообще полная безурядица, с которою московский
церковный приказ уже не мог найти никакого толку, и тогда за дело это
взялось новое высшее церковное учреждение - св. правительствующий Синод
Только что учрежденный тогда Синод тотчас же оценил значение дела о
"небытейщиках" и указами от 20-го и 21-го чисел марта 1721 года сообщил в
сенат "ведение", а епархиальным архиереям послал указы, "чтобы впредь
собираемые с раскольников и с небывших у исповеди штрафы, опричь оного
святейшего правит. Синода, в другие места не отсылать и определённому в
Москве камериру тех штрафных денег и об них ведомостей не отдавать".
Указы Св. синода 20-го и 29-го марта 1721 года (Прим. автора.)
Таким энергическим и твёрдым мероприятием Св. синода был положен конец
нахальному непослушанию приказных светского звания, но зато возникли теперь
недоразумения в самом московском приказе церковных дел, которыми в это время
управлял архимандрит Златоустовского монастыря Антоний.
Под пригрозою Св. синода светские приказные сдали в духовные правления
"сведения и отписки" о небытейцах, но дела эти были в таком виде, что в них
нельзя было доискаться толку.
Златоустовскому архимандриту Антонию поручено было разобрать и привести
в ясность все беспорядочно сунутые с рук приказными бумаги, а когда он
разобрался, то увидал, что сами правительственные указания о тех, кого надо
штрафовать, до сих пор ещё не ясны. Так наприм., архимандрит недоумевал:
"какой штраф наложить и требовать с людей, которые не подходили ни к
купеческому, ни к крестьянскому сословию, и из числа коих являлись многие
сирые и убогие, именно: солдаты, драгуны, ямщики и жёны их, зеленщики,
каменщики, ученики латинской и математической школы, оружейники, столяры,
сторожа церковные, звонари соборные, приказные сторожа и приставы, люди
боярские, сокольники и их работники и работницы, шляпного и суконного дворов
ученики и работники, дому государева нижние чины и дворовые люди, хлебники,
калашники, блинники, харчевники, масленники, печатного двора батыйщики и
тередорщики и работные люди, кожевенники, портные мастеры, сапожники,
канатчики, свечники, плотники, швальчики, пивовары и богаделенные нищие
мужеска и женска полу".
Внимательный златоустовский архимандрит основательным изучением дела
обнаружил такое положение, которое ещё не было в виду правительства, но
которое, однако, вполне соответствовало живописанию Посошкова, в его
"изъявлении очевидности лицемудрия", где он писал, что у нас "аще
подкрепления" (указами) не будет, то и впредь вси по прежнему в церковь
ходить не будут".
См. Сочинения Посошкова, стр. 10. (Прим. автора.)
Небытейщиков приходилось забирать и штрафовать не в отдалённых дебрях и
пустынях, а в покровительствуемых императором новоучреждённых школах, при
собственном государевом дворе и, наконец, даже при самых приходских церквах
и соборах, где сторожа и звонари упрямо не хотели "отбывать исповедь", а в
то же время эти упрямцы были так "сиры и бедны", что в штрафе с них нечего
было взять ни в первый раз, ни во второй, ни в третий.
Архимандрит, обнаружив такое удивительное состояние в церковном
благоустройстве не испрашивал в виду этого новых попечительных мероприятий,
которые, может быть, теперь были бы уместны, а только представил вопрос: "с
вышеозначенных разночинцов скудных и бедных рублёвый ли штраф или за
скудость по усмотрению и обыску умалять - поселенский ли или противо
купечества штраф имать?" Далее он спрашивал: "как поступать с теми которые в
податных книгах написаны неисповедавшимися, а после той переписи и подания
книг померли?" Или - "с теми кои временно проживали в домах на квартире или
в работниках и при переписке записаны в этих домах а когда наступило время
взыскания с них штрафа они в тех домах уже не оказались". Архимандрит
Антоний спрашивал у св. синода разрешения, с кого в таковых случаях
взыскивать штраф: "с хозяев ли тех домов или велеть им тех людей
отыскивать".
Таких осмотрительных и осторожных людей, как глава московского приказа
церковных дел, архимандрит Антоний, оказалось довольно много. В виду
"страхования" и "пригроз", последовавших из Синода, исполнительные лица
духовного ведомства старались действовать как можно осмотрительнее и, не
принимая на себя ничего, что им могло казаться хотя мало-мальски
сомнительным, с разных сторон слали в Синод свои многочисленные вопросы и
"ожидали на них в разъяснение указов".
В Синоде скоро образовалось огромное скопление бумаг этого рода, из
которых каждая требовала "наставлений, указаний и точных и явных
определений". Синод был обременён этими бумагами и по многим из них сносился
с сенатом, а сенат требовал сведений от губернаторов - синод делал замечания
архиереям, а архиереи своим подначальным администраторам и всё это при
медлительности тогдашних сношений и при умышленном "препирательстве" и
"отписках" со стороны представителей разных ведомств страшно увеличивало
громадность дел заведенных о "небытии", из которого в результате не выходило
ничего!
Но здесь, в Европейской России, с розысками "небытейщиков" всё-таки не
встречалось таких достойных памяти затруднений какие обнаружились в Сибири,
где расстояния огромны, полукочевое народонаселение редко и дико, а
духовенство было в тогдашнее время совершенно необразованно и имело за себя
таких "крепких" представителей, как Арсений Мациевич, Павел Конюшкевич и
другие, любившие постоять за свою власть. Тут нашлись настоящие борцы для
борьбы с "светскими властителями", и рачения их достойны долгой памяти в
истории нашего духовного просвещения.
В Сибирь вопрос о сыске людей, не бывающих у исповеди, пришёл не сразу,
но зато здесь он получил серьёзную постановку. Первые "строжайшие указы" о
сыске виновных в небытии и о взыскании с них штрафа пришли при митрополите
сибирском Филофее Лещинском, который был настроения аскетического и шумных
дел мирского характера не любил,
Сибирский митрополит Филофей Лещинский правил митрополиею будучи в
схиме. Он был на митрополии с 1702 года, и в 1711 году принял в тюменском
монастыре схиму с именем Феодора; но "по указу" в 1715 году опять был
назначен к управлению кафедрою, и как раз попал под нетерпеливые настояния о
взысканиях за "небытие". Отошёл на покой в 1721 г. и почил 1727. (Прим.
автора.)
и потому, несмотря на всю строгость указов, повелевавших немедленно
начать бесконечное дело "о небытии", он не обратил на эти указы никакого
внимания. Или он был добр и не хотел теснить людей и, хорошо зная условия
жизни сибирских дикарей и полудикарей, он понимал, что там требуемое дело
сделать нельзя, а что от возни с ним придёт только порча на тех, кто начнёт
с ним справляться. Дело тронулось только после того, как Филофей отошёл, в
1721 году, на покой и на место его был сделан сибирским митрополитом
черниговский архиерей Антоний Стаховский. С этих пор дело "о небытейцах"
получает движение и всё возвышается строгая о нём требовательность, а с тем
вместе разыгрывается и полнейшая невозможность выполнить над небытейщиками
всё то, что требовалось. Новый сибирский иерарх
Митрополит сибирский Антоний Стаховский с 1721 года. - (7-го марта
1740 г. из малороссиян). См. указ его от 29 апреля 1737 года. (Прим.
автора.)
распорядился, чтобы сибирские священники в конце церковных богослужений
по воскресным и праздничным дням "читали бы все преждесостоявшиеся
высочайшие указы о хождении к церквам и о бытии наипаче (курсив подлин.) у
исповеди", но на этой почве дело не шло, и новый иерарх (третий после
получения указов "о небытии")
Варлаам Петров (хирот (1768 - 1802), архиеписк
тобольский. (Прим. автора.)
Варлаам Петров (друг губернатора), через пятнадцать лет повелел
сибирскому духовенству смотреть на "взыскание штрафа за небытие" как на
"самонужнейшее государственное дело".
10-го июля 1786 г (Дела арх томс дух
консист). (Прим. автора.)
И с этих пор в нисходящих и восходящих бумагах по духовному ведомству в
Сибири начинают писать об "исповедной повинности" и об "исповедных
недоимках".
Дело стало трактоваться не как религиозное, а как государственная
повинность, которую духовенство должно собирать и доставлять казне, "А
наипаче не запускать недоимок".
Интересы высшего и правящего духовенства в деле этом расходились с
интересом приходского духовенства, которое представляло тут из себя
инстанцию исполнительную, функции которой на местах "скитания небытейщиков"
были, однако, очень затруднительны. Для архиереев и их консисторий было
интересно, чтобы "оклады" за "небытие" достигали цифр как можно более
значительных, а приходские иереи, которым надо было ездить да "съискивать",
встречались с такими практическими трудностями, которые преодолевать было
очень трудно, и поэтому священникам хотелось, чтобы "сыску" было как можно
менее. Поэтому священники находили для себя удобнее и выгоднее не умножать
числа "небытейцев", но чтобы это не сходило "небытейцам" с рук даром, - с их
брали "поминки", которыми и откупались от требовательности консисторских
приказных, и таким образом завели по Сибири в огромных размерах правильно
организованное "попустительство".
Об этом узнали архиереи, и против попов призваны были действовать
местные агенты духовной администрации и так называемые "закащики",
"Закащиками" в Сибири называли "благочинных". (Прим. автора.)
"десятильники" и "члены духовных правлений", которые все должны были
наблюдать, чтобы "сыск виновных в небытии производился неослабно, как
самонужнейшее государственное дело", и чтобы приходское духовенство не
мирволило небытейцам.
Но когда епископы пригрозили "закащикам" - эти последние напугались и в
ограждение себя от ответственности стали уверять, что "самонужнейшего дела"
в Сибири совсем невозможно исполнить, и на этот счёт были представлены
объяснения.
Закащики объясняли, что многим крещёным людям в Сибири "невозможно
отбыть исповедную повинность, потому что вблизи их жительства на весьма
далёкое расстояние нет вовсе церквей, а некоторые церкви хотя постройками и
окончены, но ещё не освящены и не снабжены утварью, а при других,
находящихся в зело бедственном состоянии, издавна нет священников, а где
есть и священники, то у тех в говейной поре не бывает ладану и вина, и
совершать евхаристию ни на чём и невозможно". "А люди хотя и окрещены, но
остались в первобытной дикости, и кочуют и скитаются в местах недоступных".
См. дела и духовные росписи за обозначенные годы, хранимые в архиве
помещающемся в колокольне томского Алексеевского монастыря. (Прим.
автора.)
Донесения "закащиков" были, конечно, не голословные, а подкреплялись
точными указаниями, которых невозможно да и нет никакой нужды воспроизводить
здесь во всей подробности, но для образца можно отметить, что в самой
тобольской епархии, которою управлял еп. Варлаам (Петров), сделавший штраф
за небытие "государственным делом", прихожане "целых многолюдных селений и
деревень оставались без исповеди в течение 1758, 1759, 1760 и других годов
единственно за неосвящением церквей". А сколь эти сёла и деревни были
многолюдны - открывается из подробных росписей,
При тех же делах под колокольнею. (Прим. автора.)
из коих видно, например, что в слободе Белоярской, в томском и
барнаульском заказах не исповедывались 2 тыс. человек, в берском остроге -
3.155 человек, в селе Тальменском - 1.645 чел., в селе Легостаевском - 1.306
чел., в селе Чингисском - 1.300, в с. Кособоковском - 1.805, в с.
Космалинском - 1.874, а всего в этой одной местности тобольской епархии
13.170 человек, и хотя все они "не отбыли исповедной повинности единственно
за неосвящением церквей", и стало быть отнюдь не по уклончивости, а без
всякой с их стороны вины, но тем не менее "все эти 13.170 человек
подверглись штрафу за небытие".
Дело в архиве колокольни томского монастыря. (Прим. автора.)
И в таком положении были застигнуты жители многих местностей сибирского
края, и везде с них точно так же взыскивали штрафы и повторяли эти взыскания
во второй раз и в тре
...Закладка в соц.сетях
