Жанр: Классика
Ракушанский меламед
...чем-нибудь без
меры тяжко согрешил и что он непременно должен погибнуть. Все от него
отшатнулись, и кучки гуляющих в праздничном уборе удалялись от его дома, как
от зачумленного.
Положение было псаломское: господь удалил от Схарии и друга, и
искреннего, и приуготовлял его быть в мерзость себе самому и в поношение
людям.
Если из вас кто-нибудь так счастлив, что уже переходил в жизни полосу,
когда человек весь видит себя в руке какой-то неодолимой власти, которая его
мнет и тяготит, то вы можете понять это положение, а если вы еще сыры и не
научены доброму смыслу и ведению, то вы и не поймете, как в подобных случаях
человек удивительно одуревает и начинает сам лезть на свою погибель. Все это
и проделал над собою в совершенстве Схария.
Мучительное сознание отвержения терзало его, но он отправлял праздник
по установлению и усердно старался привести себя в такое состояние, когда
благочестивый еврей перестает отличать Амана от Мардохея. Доспевая к этому,
Схария частенько подходил к укрепленному в угле поставцу и после каждого
стаканчика отходил к окну, растопыривал пред собою обе руки и считал пальцы;
но хмель был не разымчив и число пальцев все оставалось одно и то же: на
двух руках и теперь, в Пурим, все было десять пальцев, как будто в самый
простой день.
С коих пор Схария себя помнил, с ним этого еще никогда не случалось. Не
худо ли было винцо в баклажке, но каждый Пурим он припасал себе одно и то же
винцо, которое черт его знает почему называется "розенвейн", хотя состоит
просто из смеси коньяку и воды. Проще сказать, по-нашему это ополоски,
которыми ополаскивают бочки из-под красных французских вин, подправляют
коньяком и продают жидам, а те пьют и дуреют. В былые годы Схария от этого
розенвейна видел у себя на двух руках пальцев по двадцати, и теперь чем туже
это давалось, тем он сильнее этого добивался. Он выпивал и, выпивая,
расхаживал по комнате и размышлял: за что так разгневался на него Всесильный
и в самый Пурим отдал его в посмеяние невеждам? Если он, Схария, чем-нибудь
и согрешил более или менее тяжко, если он даже когда-нибудь, садясь за стол,
позабыл вымыть руки, то ведь и это может быть изглажено в такой праздник. Но
сколько же у него, Схарии, есть зато заслуг и святых дел? Не он ли, Схария,
всю свою жизнь подстерегал все грехи христиан, выставлял их на вид своим
старцам и детям и лучше всех успокоивал их совесть в разрешении всяких
присяг, клятв и обещаний, данных христианину? Не он ли вредил христианам
неупустительно всегда и чем только мог? Не он ли доказывал, как бедна и
ничтожна христианская вера, как она ничего не дает своим на земле, где они
до сих пор еще не научились, чтобы друга поддерживать, а в будущем даже и не
обещает им ничего такого, что бы могло согреть внутренность? Как осязательно
он умел представить награды, которые ждут верных евреев. Он умел научать
всех вот именно в этот веселый праздник Пурим забывать все притеснения и
бедствия, которые они несут от ненавистных христиан. Самого несчастного и
бедного он приводил в расположение мечтать теперь о хорошем пиве, о крепком
вине, о рыбе Левиафане и о большом быке, которого пасут ангелы и дают ему в
день траву с тысячи гор.
Сердце Схарии сохло, и внутренность его требовала розенвейна: он
подошел к поставцу и сразу налил два заповедные сосуда: узкодонный бокал, из
которого он пил, когда женился на первой жене, бывшей девушкой, и стакан, из
которого поила его Хава, выходившая за него замуж вдовой.
- Жены мои, развеселите меня хмелем винограда и воспоминанием того, что
было, когда мы в первый раз пили вместе из этих стаканов!
Проговорив это, Схария духом проглотил узкодонный бокал и стакан и,
отойдя к окну, опять растопырил и пересчитал все свои пальцы.
Дело не подвигалось: на руках у Схарии продолжало оставаться десять
пальцев. Было очевидно, чтобы выбиться из этого гнусного положения, надо
было прибегнуть к последним, самым действительным средствам и уже ничего не
жалеть.
Схария так и сделал.
- Нет, - сказал он, - пусть это не будет так! Нет; если уж на то пошло,
то я уже ничего не пожалею и так и быть я обновлю Закон в синагоге.
У этих суеверов "обновить", то есть пожертвовать в синагогу новый
свиток, все равно, что у игроков смарать старые записи. Но это стоит дорого,
потому что "обновить" иначе нельзя, как чтобы новый свиток был параднее
того, который уже находится в употреблении.
Но Схария решил "обновить", и притом "без обмана", и объявил это Хаве.
- Жена моя, встань и слушай, слушай, что будет говорить твои муж,
потому что я буду давать обет Богу и без всякой хитрости, и что я ему
обещаю, ты, Хава, будешь тому свидетельница.
- Только не надо обещать грошей, - отозвалась Хава.
- Нет, ты молчи и слушай. Это не твое дело: я обещаю, Хава, что если
над нами не будет ничего худого и если я и ты, Хава, и все дети мои, и весь
дом мой проживем этот год здорово до другого Пурима, то я, Хава, буду делать
большие жертвы: я выпишу, Хава, из Вильны самого лучшего писаря и прикажу
ему списать весь Закон на телячьем пергамене большими, ровными, как одна,
литерами. И это будут, Хава, такие книги, каких у нас еще не было: все они
будут списаны без одной ошибки и кусок пергамена будет пришит к другому
куску воловьими жилами из быка, которого я сам заколю на это. И приколочу я
пергамен к крашеным палкам с золотыми цвяшками... И это будет мой
Закон...
О-о-о-й, не мешай, не мешай мне обещаться, Хава: я знаю, что ты хочешь
говорить, а ты только слушай. Тебе, Хава, не надо говорить, потому что я все
знаю и даю обет Богу за то, чтобы он меня хорошо охранил до другого Пурима...
Да; и тебе зато со мною хорошо будет, Хава. И когда все будет готово, Хава,
ты приготовишь тогда гугель и перцу с медом и всяких пряников, только таких,
чтобы от них не болел крепко живот и никто, их поевши, не умер. Я куплю
намоченных яблоков и всяких хороших плодов, и состроим балдахин... О-о-о-й, не
мешай, Хава, не мешай, мне это надо все громче кричать, чтобы все ангелы
слышали, что я обещаю! Построим балдахин с золотом, Хава, и с серебром... да,
Хава, - с настоящим ясным золотом, как Соломон делал, и будет балдахин на
двадцати четырех высоких крашеных палках, и все будут за те палки цепляться,
а возьмут их мои сыны и друзья, и мы одни понесем его посередине всей улицы
и впереди всех войдем в синагогу, а книги будут нести раввины. Каждый раввин
все будет нести всего по пяти шагов и переменяться, - да... по пяти...
- И за то им всем надо платить? - решительно перебила Хава.
- Да, Хава, да; всем надо будет платить, - отвечал Схария: - и мы всем
заплатим, Хава. Что же такое: мы заплатим, но потом Бог отдаст нам всемеро.
Ты, верно, забываешь, Хава, что Бог должен отдать нам все весемеро, и даже
больше как всемеро.
- Еще отдаст ли, и когда он отдаст!
- Хава, разве так можно говорить? Разве я не ученый человек, разве я не
весь Закон знаю; разве это не я тебе говорю? И как ты можешь мне не верить с
одного слова, когда я могу тебя за это отпустить.
- А если ты умрешь прежде, чем получишь от Бога всемеро, какой тогда
будет нам гешефт?
- Ага! вот ты опять не хорошо говоришь, Хава: право, ты не хорошо
говоришь, для чего же я умру: я за то обет делаю, чтобы я не умер и был цел
до другого Пурима, а ты говоришь, что я умру. Знаешь, я опять теперь боюсь,
Хава, что твоя бабка была не Ева, а глупая Лалис, которая докучала Адаму
тем, что все спорила. Смотри, Хава, чтобы я за это не дал тебе развод.
Но Хава, относительно еще молодая жена Схарии, которая была маловерна и
довольно скупа, а к тому же знала себе цену, решительно восстала против
ценных обетов и, указывая на преклонные годы Схарии и на свою относительную
молодость и на кучу здесь же шнырявших и валявшихся по перинам детей, с
совершенно несвойственною еврейке самостоятельностью, решительно
протестовала против так торжественно произнесенного ее мужем обета.
Схария, как ни был преисполнен самой основательной ученой солидности,
не мог снести этой дерзости: он стал сердиться, кричать, а наконец, видя,
что не может победить строптивой жены, сказал ей:
- Штиль! я завтра же напишу тебе разводное письмо, да непременно! и
велю писарю написать его ровными, одна к одной буквами и без всякой ошибки,
и ты его возьми и ступай вон, и пусть имя твое изгладится в потомстве.
И Схария в гневе подошел опять к шкапу и налил себе розенвейна, а Хава,
которая не очень боялась изглаждения своего имени, но очень боялась остаться
без денег, спокойно отвернулась к окну, но вдруг пронзительно вскрикнула.
- Что там? - спросил Схария.
- Казак, - прошептала Хава и указала на свои ворота, в которые Ананьев
тянул за повод свою длинноногую поджарую лошадь.
Схария уронил стакан и, взглянув торопливо на свои пальцы, увидал, что
их ни одного нет... Да, совсем ни одного не было, а пред глазами только
какой-то огромный трясущийся паук косил во все стороны кривыми ногами.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Схария наладил свое дело! Его обет уже несомненно принес свои плоды:
исчезновение пальцев возвещало приближение того вожделенного состояния,
когда он не станет отличать Амана от Мардохея, а тогда по его молитве будут
твориться чудеса, какие творились по молитве Рабба, убившего и воскресившего
раввина Сиро. Меламед сообразил это и быстро поправился: казак ему перестал
быть страшен.
- Не смей кричать! - сказал он жене: - ты увидишь, что я с ним сделаю.
- Нет, ты смотри, что он делает, - и Хава указала на Ананьева, который
в это время щелкнул нагайкой по боку хозяйскую корову, что меланхолически
жевала сено у обреза, и, отогнав ее, поставил к сену свою донскую клячу.
- Это ничего, - отвечал Схария.
- А корове больно: она не даст молока, и когда у нее заболит печенка,
она будет треф.
- Если у нее заболит печенка, мы ее продадим христианам и нам не будет
никакого убытка.
- А когда он придет и будет просить есть.
- Он не может, Хава, просить, он ничего с нами говорить не смеет.
- А когда он станет пугать?
- Он не будет пугать!
- Почему не будет?
- Молчи: я знаю: он с нами ничего делать не смеет.
- А как он украдет мою серебряную ложку?
- Ты сядь, Хава, на ложку; сядь на нее хорошенько, как Рахиль, и он ее
не украдет, а мне скорее подай из шкапа лист бумаги и чернила, и смотри, и
понимай, что умно-преумно буду делать. Теперь смирно: он входит.
- И он с кем-то говорит, Схария, - робко прошептала Хава.
- Молчи; пусть с кем хочет говорит, а с нами он говорить не будет. Тут
я буду говорить; ты замечай, Хава, что я буду говорить. Я буду очень умно
говорить.
В это время сильный толчок из сеней отворил дверь, и на пороге
показался во весь свой огромный рост казак Ананьев. По дипломатическим
условиям своей поездки он был безо всякого оружия, но с нагайкой,
увесистость которой уже испытала на себе Схариина корова.
Дети, видя казака, сначала было все сразу заплакали, но когда Хава
загребла их кучкой в угол и покрыла своею ватною юбкой, они сейчас же
стихли. В покое водворилось мертвое молчание.
Казак немножко покачивался: он, очевидно, был пьян. Это так и
следовало. Пурим справлялся не на одной австрийской стороне, а и на нашей,
где благочестивых евреев еще более, чем в Австрии, и все они не менее
австрийских крепки в отеческих преданиях.
Момент был тягостный и острый, который, по-видимому, ни одна, ни другая
сторона не знали, как прервать; но это длилось не долго, и меламед первый
дал почин к оживлению сцены.
Схария, как будто не обращая на казака внимания, взял в руку перо и,
глядя на него, заговорил по-русски:
- Ой, перо мое, перо! ой, кабы ты могло знать, мое перо, что я с тобою
буду делать? А я с тобою сейчас буду писать все, что здесь будет говорить
чужой человек, которому ничего по сей бок ни с каким цезарским человеком
говорить не велено. И как, что он скажет, я все сейчас запишу и пошлю то к
комиссару, а комиссар отошлет московскому майору, а московский майор выбьет
те слова кому надо по-московски на спину, и будет тогда от этого чужому
человеку совсем очень прескверно. Теперь слушай, мое перо, и пиши
хорошенько.
Проговорив это, Схария обмакнул перо, положил руку на бумагу и
приготовился писать; но писать было нечего. Ананьев не обращался ни с одним
словом ни к Схарии, ни к его Хаве, ни к их детям, а, выслушав политичную
речь меламеда, повел против него свою политику.
Стоя посреди горницы, казак прежде всего вынул из шаровар трубку и
начал ее молча набивать. Потом закурил трубку собственною спичкой, спрятал в
шаровары кисет и, усевшись на скамье за столом, вытащил из кармана маленький
белый миткалевый платочек и преосторожно-осторожно начал его разворачивать.
Казак раскрывал свой платок, точно в нем был завернут какой-то
драгоценный перстень, но, разумеется, ни перстня, ни какой другой
драгоценности в платке не было. Это досконально видел и Схария, и его жена,
и их дети, и баба Оксана. Похоже было, что это какая-то хитрость, и эта
хитрость начинала всех занимать. Казак же продолжал свое дело необыкновенно
серьезно: он развернул платочек, сравнял все уголки вдвое, вчетверо, потом
крест-накрест и будто рассердился, что не так вышло, и опять стал его
встряхивать и наново складывать. Опять долго и много он его встряхивал,
переворачивал, смотрел на свет и, заметив где-то пылинку на столе, сдул ее и
начал расстилать и разглаживать лапами на этом месте свой платок, а потом,
положив на него свою нагайку, поласкал ее рукой, как будто какого любимого
кота, и повел с нею такое слово:
- Ой, нагайка моя, нагайка! Распреумная ты, моя дружина, казачья
кормилица. Много ты мне, государыня, сослужила всяких служб и еще сослужи,
что я тебе буду теперь сказывать. Не сердись, что я строго с тобой сейчас
обошелся, что должен был тебя об жидовскую корову хлопнуть; в этом ты сама
виновата: зачем службу забываешь: не припасла коню на дворе гарчик овса и
корову раньше не отогнала. Вот за то тебе и досталось, что ты свою донскую
присягу забыла, за это я тебя и вперед не помилую. Не хочешь бита быть -
сама себя оберегай, - неси службу верную: я сейчас теперь пойду к командиру
и самою короткою дорогой, шибко побегу, а тебе приказываю, чтобы мне здесь к
моему приходу, вот на самом этом платочке, стояла целая бутылка водки и
тарелка перцу с жидовской рыбой, и ты это непременно достань, а если не
достанешь, то я тебя схвачу тогда за ухо, да начну обо всех жидов хлопать,
пока у тебя ухо оторвется. Вот тебе в том и задаток, чтобы знала, как тебе
достанется!
При этом он взял нагайку в руки и, встав с места, так ударил ею по
скамейке, что та сразу же развалилась надвое, а сам опять положил нагайку на
платок и вышел, не сказав хозяевам ни одного слова.
Впечатление было полное. Казак успел уже обогнуть угол дома, а семья
достопочтенного Схарии еще пристально смотрела на мастерски разрезанную
плетью скамью, которая служила преобразованием того, что в самом недалеком
будущем должно случиться с ними самими, если только ум и ученость Схарии не
найдут средства отклонить жестокого наказания, угрожавшего несчастной
нагайке.
Первая обнаружила признаки этой заботливости Хава: она выпустила из-под
юбки детей и сказала мужу:
- Что ты себе думаешь, что он говорил с этой ногавкой?
- Я думаю, что он совсем глупый.
- А что из этого, что он глупый, когда ей от этого ничего, а нам очень
больно будет.
- Это правда.
- Видишь, что он сделал с нашей скамейкой.
- Он ее совсем испортил, Хава.
- Я не хочу, чтобы с нами так было, Схария.
- Да, лучше я буду думать, чтоб этого не было, - отвечал он.
- Ты станешь думать и опять уснешь.
- Нет, Хава, я теперь не усну, теперь нельзя спать, Хава.
- Нельзя спать, надо скорее послать Оксану за Шмилем и Шлиомой, чтоб
они шли с этим москалем биться.
- Нет, Хава, нет. Что такое биться? Из-за чего биться? И они не придут,
Хава, биться... Нет!.. Я сейчас выдумаю; я сейчас выдумаю такое, что ты
никогда не слыхала, да; я не пошлю Оксану ни за Шмилем, ни за Шлиомой,
потому что они будут потом на нас смеяться, а я пошлю Оксану совсем в другое
место. Оксана! что ты стоишь? Ты ходи смело, совсем смело ходи. Ты иди в
кладовую и возьми все, что он говорил, - ты возьми рыбу, и ты водку возьми,
и ты поставь все это сейчас на столе. Да, да, да, нечего тебе так на меня
смотреть: я умный человек, я знаю, что я говорю, потому что я не хочу, чтобы
он бил о меня и о моих детей свою знагайку. А он дурак. Если он может
думать, что эта знагайка может ему водки и рыбу поставить - он дурак, и
Коган Шлиома дурак. Мы поставим водку и рыбу, и этот казак завтра заедет до
Шлиома и опять все этак сделает, а Шлиом глупый человек, он рассердится и не
поставит всего на стол и они оба будут один с другим биться и оба друг друга
убьют, и их за это обоих повесят на высоком столбе, и поганая птица с
большим носом сядет на них и будет их есть. А мы дадим этому дураку водки и
рыбы и больше ничего, потому что у меня есть настоящий ум, который все злое
может переделать. Пусть он думает, что ему все это принесла сюда его
знагайка, и пусть сделает этак же завтра с Шлиомою. Вот что я выдумал!
И Схария от нетерпения сам помогал скорее выставлять на указанное
казаком место бутылку вина и полмисок с рыбой и был очень рад, что в эту же
самую минуту в окне мелькнула фигура Ананьева и чрез секунду находчивый плут
сам появился.
Одно, что не было приготовлено Ананьеву, это не поставили ему другой
скамейки, но походный человек за этим не гонится; наш же казак теперь был
особенно скор и решителен: он даже выпил всего одну рюмку водки, а всю
остальную бутылку спустил за голенище; а кушанье только попробовал и
заметил, что жиды очень мало рыбы в перец кладут. А затем собрал все в
платок и прочел казачью молитву:
- Бог напитал - черт не видал, а если видел - не обидел. И тебе,
нагайка, спасибо: хорошо спроворила, за то и не будешь о жидов бита; а
теперь хочешь здесь оставайся, хочешь вели бабе, чтоб она несла тебя за мной
с почестью.
- Неси ее! - шепнул грозно Оксане Схария.
И та понесла нагайку за Ананьевым, который, войдя на двор, отвязал от
обреза свою клячу и стал подтягивать подпруги, но вдруг слышит - баба
говорит ему:
- Господа Москалю, а господа Москалю!
Казак посмотрел на нее и отвечает:
- Молчи, тетка, мне в вашем царстве с вами говорить нельзя.
- Да мени от вас только одно слово треба
- Какое одно слово: худое или доброе?
- Скажите мени, чи вы чего у нас не вкралы?
- Что ты, что ты, дура! Разве мы не крещеные?
- Да що с того, что вы хрещены, да крадете, а меня потом хозяева бить
будут.
- Бить будут! Вот видишь, жизнь-то у вас какая горькая!
- Отдайте же що вы вкралы?
- Да отвяжись ты от меня, сделай милость, с такими пустяками. Ты лучше
молись Царице Небесной, чтобы мы вас поскорей победили и за себя взяли,
тогда тебя жид не посмеет бить.
- Да що молиться, я и так молюсь, щоб и вы побидыли и щоб вас побидыли,
а яки не побидятся, тих щобы сила Божа побидыла, тылько скажите, що вы у
меня вкралы?
Казак и рассердился.
- Тьфу ты дура, - говорит: - с тобой и слов тратить нечего!
Вскочил на коня и говорит:
- Подай мою нагайку.
Но Оксана, что бы вы думали:
- Эге, - говорит, - нет, вы мени отдайте, що вы вкралы.
Тут Фомка Ананьев уже совсем взбесился, да к ней, а она от него, да в
сени заперлась, а нагайка у нее в руках осталась. А казак туда-сюда,
ломиться не смеет - и был таков - ускакал на свою сторону. И вышла всех
дальновиднее баба Оксана, а всех глупее мудрый Схария, который тут только и
понял, как он просто мог отделаться. С этой поры мой Схария и стал у всех в
посмешище и доживает век в дураках, ожидая, пока придет час обмазать ему
голову сырым яйцом и зарыть его в землю. Вот вам и "страшный жид" с
расчетом. Конечно, может быть, это к другим в пример не идет, ну да я ведь
это так рассказал, к тому, что и рассчетливый просчитывается. Не взыщите. А
теперь спать бы! да если ночью тревога, пожалуйста вставать - не копаться.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые - "Русский вестник", 1878, Љ 3.
Стр. 409. Ракушанск - по всей вероятности, Ракошин.
Меламед - учитель (часто - содержатель) хедера, вероисповедальной
еврейской школы, где учат религиозным представлениям иудаизма и молитвам.
...из вымирающей породы лермонтовских Максимов Максимовичей. - Речь идет
о персонаже романа М. Ю. Лермонтова "Герой нашего времени" (1840), старом
служаке Максиме Максимовиче.
Война с турками... - Имеется в виду русско-турецкая война 1877 - 1878
гг., возникшая в результате подъема освободительного движения на Балканах.
Вдохновляющим мотивом ее было освобождение братских народов от интервентов.
Победа русской армии обеспечила независимость Румынии, Сербии, Черногории, а
также освобождение Болгарии от турецкого ига.
Стр. 411. ...одно из грибоедовских лиц высказывало о календарях: "Все
врут календари". - Слова эти принадлежат графине Хлестовой, персонажу
комедии "Горе от ума" (д. III, явл. 21).
Стр. 412. ..."усталый и голодный на самого Бога ропщет"... - Ср.: "И
будут
они бродить по земле, жестоко угнетенные и голодные; и во время голода будут
злиться, хулить царя своего и Бога своего (Библия. Книга пророка Исайи.
VIII, 21).
...при коварном нейтралитете Беконсфильда, виляньях Андраши и... -
Речь
идет о политике английского правительства, проводимой Биконсфильдом
Вениамином Дизраэли (1804 - 1881), евреем по национальности, а также о
действиях венгерской стороны, руководимой Андраши Дьюлой Старшим (1823 -
1890), министром обороны Венгрии в 1867 - 1871 гг.; с 1871 - 1873 гг.
министр иностранных дел Австро-Венгрии. Их усилия фактически были направлены
к сближению с Германией, поддержке Турции, ослаблению влияния России на
Балканах.
Стр. 413 - 414. О Тире сказано, что там не будет горка, где "князья,
купцы и где сильные земли барышничают", а сила в тех, кои "не видали
самоцветных камней и не завистны на золото" - вольный пересказ части гл. 18
"Откровения св. Иоанна Богослова".
Стр. 415. ..."не хощет Господь смерти грешника". - Из первой молитвы
"Последования к святому причащению", составленной Василием Великим.
...та каверзная праведность и та убивающая дух ученость, которыми
огорчался наш Спаситель и за которые возглашал: "горе вам, горе и горе". -
Здесь кратко и вольно пересказывается евангельский текст (Евангелие от
Матфея. XXIII, 13, 14, 15, 23, 25, 27 - 29)
Стр. 416. Аарон - по библейскому преданию, один из наиболее чтимых
древних священников, любимый пророком Моисеем и самим Богом.
Соломон - царь Израильско-Иудейского царства в 965 - 928 гг. до н. э.,
сын Давида. Библейская традиция утверждала особую мудрость Соломона,
приписывая ему авторство "Екклезиаста", "Притчей Соломоновых" и "Песни
Песней", хотя научная критика Библии доказывает, что эти произведения
сложились позже: в VIII, III и II вв. до н. э.
Егова (Яхве) - имя древнееврейского Бога, по представлениям иудаизма
связанного с народом Израиля "заветом", двусторонним договором.
Стр. 417. ...не от Евы, а от первой жены Адама, строптивой Лалис...
-
согласно преданию, Лалис (Лилит), будучи сотворена Богом из глины
одновременно с Адамом, тотчас начала спорить с мужем, настаивая на своем
равенстве с ним, а затем покинула его Согласно священной кабалистической
книге "Зогар" (XIII в.) Лалис стала женой Самэля и матерью демонов.
...чтобы она от жадности не затряслась, как Исав... - намек на
эпизод
библейской истории, когда голодный Исав, сын Исаака, продал за чечевичную
похлебку первородство своему брату Иакову.
Стр. 418. ...в день разорения храма... - речь идет о дне памяти
разрушения
Иерусалимского храма Навуходоносором (VI в до н. э.); в связи с этим в
синагоге читают Кинот, элегии, посвященные этому событию.
Гелиа (Гелила) - свиток Торы. Согласно иудейскому обычаю во время
богослужения на ритуальное свертывание свитка приглашается наиболее почетный
прихожанин.
Ец-Хаюм (Эйц Хаим) - иудаистское сочинение о религиозных ритуалах (XVI
в.).
Стр. 419. ...носил свиток Закона... - Согласно иудейскому обычаю в
праздник
Кущей в синагоге происходило публичное чтение Моисеева Закона, причем нести
и читать Закон "представлялось лицу, занимавшему самое высокое положение в
народе" (Еврейская энциклопедия. СПб., 1908, т. 9, с. 947).
"Древо жизни" - мифическое древо, согласно библейской легенде растущее
в раю; здесь: символ его.
"Благословен Господь Бог наш, избравший нас пред всеми иными народами"
- неполная цитата из еврейской молитвы (см.: Дом молитвы. Молитвы евреев на
весь год с переводом на русский язык с подробным изложением богослужебных
обрядов и историческими заметками о молитвах. Составил А. Л. Воль. Издание
третье. Вильна. 1902. Стр. 4. 115).
...День Кущей... - третий из главных трех праздников иудаизма;
отмечается
после сбора урожая (в середине седьмого месяца); по древним предписаниям,
верующим повелевалось в этот праздник и семь последующих дней жить в кущах в
память того, что там Бог некогда поселил евреев.
Стр. 420. Данииловы седьмины - т. е. определенные сроки. Библейское
предание рассказывает, как архангел Гавриил определяет пророку Даниилу срок
в "семьдесят седьмин", чтобы "покрыто было преступ
Закладка в соц.сетях
