Пустоплясы
Лесков Николай Семенович Пустоплясы Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
* Оставить комментарий * Лесков Николай Семенович (sad369@mail.ru) * Год: 1892 * Обновлено: 02/09/2004. 24k. Статистика. * Рассказ: Проза
Ваша оценка:
Н. С. Лесков. Пустоплясы
(Святочный рассказ )
--------------------------------- Лесков Н.С. Собрание сочинений в 12 т. М., Правда, 1989; Том 11, с. 231-241. OCR: sad369 (г. Омск) ---------------------------------
На одном дорожном ночлеге по старому тракту сбилось так много людей, что все места в просторной избе были заняты. Случились тут люди и конные, и пешие, и швецы, и жнецы, и удалые разносчики, и чернорабочие, которые ходили дорогу чистить. На дворе было студёно, и все, с надворья входя, лезли погреться у припечка, а потом раскладывались, где кто место застал, и начали разговаривать. Сначала поболтали про такие дела, как неурожай да подати, а потом дошли и до "судьбы божества". Стали говорить - отчего это бог Иосифу за семь лет открыл, что в Египте "неурожай сойдёт"; а вот теперь так не делает: теперь живут люди и беды над собою не ожидают, а она тут и вот она! И начали говорить об этом всякий по-своему, но только один кто-то с печки откликнулся и сразу всех занял; он так сказал: - А вы думаете, что если бы нам было явлено, когда беда придёт, так разве бы мы отвели беду? - А разумеется. - Ну, напрасно! Мало что ли у всех в виду самого ясного, чего отвести надо, а однако не отводим. - А что, например? - Да вот, например, чего ещё ясней того, что бедных и несчастных людей есть великое множество, и что пока их так много, до тех пор никому спокойно жить нельзя; а ведь вот про это никто и не думает. - Вот то-то и есть! А если б предвещение об этом было - небось бы поправились. А тот с печи отвечает: - Ничего б не поправились: не в предвещении дело, а в хорошем разуме. А разума-то и не слушают; ну а как предвещения придут, так они не обрадуют. Его и стали просить рассказать про какой-нибудь такой пример предвещения; и он начал сразу сказывать. - Я ведь уже старик, мне седьмой десяток идёт. Первый большой голод я помню за шесть лет перед тем, как наши на венгра шли, и вышла тогда у нас в селе удивительность. Тут его перебили излишним вопросом: откуда он? Рассказчик быстро, но нехотя оторвал: - Из села Пустоплясова. Знаешь что ль? - И не слышали. - Ну, так услышишь, что у нас в Пустоплясах случилось-то; смотри, чтобы и у вас в своём селе чего-нибудь на такой манер не состроилось. А теперь помолчите, пока я докончу вам: моя сказка не длинная. Стало в том у нас удивительно, что вокруг нас у всех хлеба совсем не родило, а у нас поле как-то так островком вышло задачное, - урожай бог дал средственный. Люди плачут, а мы бога благодарим: слава тебе, господи! А что нам от соседей теснота придёт, о том понимать не хочем. А соседи нам все завидуют; так и говорят про нас: "божьи любимчики: мы у господа в наказании, а вы в милости". "И каким-де вы святителям молились и которым чудотворцам обещались?" А наши уж и чванятся, что в самом деле они в любови у господа: убираем, жнём, копны домой возим и снопы на овины сажаем да на токах молотим... Такая трескотня идёт, что люба-два! И сейчас после этого сряду пошло баловство: накололи убоины, свезли попам новины, наварили бражки, а потом мужики норовят винца попить, а бабы с утра затевают: "аль натирушков натирить! аль лепёшечек спечь!" И едим да пьём во вред себе больше, чем надобно. По другим деревням вокруг мякиною и жмыхом давятся, а мы в утеху себе говорим: ведь мы не причинны в том, что у других голодно. Мы ведь им вреда на полях не делали и даже вместе с ними по весне на полях молитвовали, а вот нашу молитву господь услыхал и нам урожай сослал, а им не пожаловал. Всё в его воле: господь праведен; а мы своих соседов не покидаем и перед ними не горжаемся: мы им помогаем кусочками. А соседи-то к нам и взаправду повадились кажиден да и бесперечь, и всё идут да идут и что дальше, то больше, и стали они нам очень надокучисты. Так пришло, что не токмо не кажись на улице, а и в избе-то стало посидеть нельзя, потому что слышно, как всё тянут голодные свою скорбинку: "б-о-ж-ь-и л-ю-б-и-м-ч-и-к-и! сотворите святую милостыньку Христа ради!" Ну, раз дашь, и два дашь, а потом уж дальше постучишь в окно да скажешь: "Бог подаст, милые! Не прогневайся!" Что же делать-то! Хорошо, что мы "божьи любимчики", а им хоть и пять ковриг изрежь, их всё равно не накормишь всех! А когда отошлёшь его от окошка, - другая беда: самому стыдно делается себе хлеб резать... То есть ясно, как не надо яснее, господь тебе в сердце кладёт, что надо не отсылать, а надо иначе сделать, а пока чего должно не сделаешь - нельзя и надеяться жить во спокойствии. И надо бы, кажется, это понять, а вот однако не поняли; тогда и превозвестник пришёл, - его прогнали. Тут по избе шепотком пронеслось: - Слушайте, братцы, слушайте! Запечный гость продолжал: - Так доняли нас голодные соседи, что нам совсем стало жить нельзя, а как помочь беде - не ведаем. А у нас лесник был Федос Иванов, большой грамотник, и умел хорошо все дела разбирать. Он и стал говорить: - А ведь это нехорошо, братцы, что мы живём как бесчувственные! Что ни суди, а живём мы все при жестокости: бедственным людям норовим корочку бросить, - нечто это добродетель есть? - а сами для себя всё ведь с затеями: то лепёшечек нам, то натирушков. Ах, не так-то совсем бы надо по-божьи жить! Ах, по-божьи-то надо бы нам жить теперь в строгости, чтобы себе как можно меньше известь, а больше дать бедственным. Тогда, может быть, лёгкость бы в душе осветилася, а то прямо сказать - продыханья нет! В безрассудке-то омрачение, а чуть станешь думать и в свет себя приводить - такое предстанет терзательство, что не знаешь, где легче мучиться, и готов молить: убей меня, господи, от разу! Федос, говорю, начитавшись был и брал ото всего к размышлению человечнему, как, то есть, что человеку показано... в обчестве... То есть, как вот один перст болит - и всё тело неспокойно. Но не нравилось это Федосово слово игрунам и забавникам во всём Пустоплясове; он, бывало, говорит: - Вы, почкенные старички, и вы, молодой народ, на мои слова не сердитеся: мои слова - это не сам я выдумал, а от другого взял; сами думайте: эти люди, которые хотят веселиться, когда за порогом другие люди бедствуют, они напрасно так думают, будто помехи не делают, - они сеют зависть и тем суть богу противники. Теперь, братцы, надо со страдающими пострадать, а не праздновать - не вино пить да лепёшкой закусывать. Старики за это на Федоса кривилися, а молодые ему стрекотали в ответ: - Чего ты тут, дядя Федос, очень развякался! Что ты поп, что ли, какой непостриженный! Нам и поп таких речей не уставливал. Если нам бог милость сослал, что нам есть что есть, то отчего нам и не радоваться? Пьём-едим тоже ведь всё в славу божию: съедим и запьём и отойдём - перекрестимся: слава-те, господи! А тебе-то что надобно? Федос не сердился, а только знал, что ответить. - Несмысленные! Что тут за слава? Никакой славы нет, что вы будете лепёшки жевать до отвалу, когда люди кожурой давятся! А вы вот такую славу вознесите Христу, чтобы видели все, что вы у него в послушании... Ведь его же есть слово к нам: "Пусть знают все, что вы мои ученики, если имеете любовь между собою!" Но только ничего Федос не успевал, и все ему наотрез грубили, и особенно ему перечила своя его собственная внучка Маврутка, - одна только она у него и осталась от всего поколения, и он с нею с одною и жил в избе, а была она с ним несогласная: такая-то была вертеница и Федоса не слушалась, и даже озорничала с ним. - Ты, - бывало, скажет, - очень уж стар стал, так вот и пужаешь всех и нет совсем при тебе никакой весёлости. Чего ты пристаёшь ко всем: "бог" да "бог"! Это мы и в церкви слышали, и крестились, и кланялись, а теперь надо весёлого! Он ей, бывало, скажет: - Эй, нехорошо, Мавра! Бога надо постоянно видеть перед собою, на всех местах ходящего и к тебе понятно глаголющего, что тебе хорошо, а чего ненадобе. - А девка на эти слова от себя зачастит, зачастит и всякий раз кончит тем, что: - Ты простой мужик, а не поп, и я не хочу тебя слушаться! А он ей: - Я простой мужик - я в попы и не суюся, а ты не суди, кто я такой, а суди только моё слово: оно ведь идёт на добро и от жалости. А внучка отвечает: - Ну, ладно: в молодом-то веку не до жалости; в молодом веку надо счастье попробовать. А Федос ей и сказал: - Ну, что делать - испробуешь, только ведь не насытишься. И так, где, бывало, с дедом Федосом люди ни сойдутся - сейчас все против него; а он всё толкует, что надо жить в тихости, без шума и грохота, да только никак с людьми не столкуется и с Мавруткою к празднику нелады у него по домашеству; пристаёт она: - Дай, дедко, мучицы просеять, спечь лепёшечек! А он этого не хочет, говорит: - Ешь решотный хлеб, от других не отличай себя. Мавра и злится: - Нас, - говорит, - бог отличил, а ты морить хочешь! Федос отвечает: - Эх, глупая! Ещё неведомо, для чего вы отличены; может быть, и не для радости, а в поучение. И когда раз один Маврутка так на Федоса рассердилась, так взяла да и сказала ему: - Не дай бог с тобой долго жить, хоть бы помер ты. Но Федос и тут не рассердился. - Что же такое!.. Ничего!! погоди, вот скоро похороните; может быть, потом поминать станете. А молодые-то - и расхохоталися: - Ещё, мол, чего! Тебя, старого ворчуна, вспоминать будем! Да и старички-то, которых звал он "почкенные", не на его стороне становилися, а тоже, бывало, говорят: - Что он презвышается - лучше всех хочет быть во всём в Пустоплясове! Довольно знаем мы все его: вместе и водку с ним пили, и с бабами песни играли - чего великатится! Молодые это слышать и рады, и иной озорной подойдёт к нему и говорит: - Дед Федос! - А что тако? - А вон что про тебя старики-то сказывают! - Да! Ну-ка, давай, послухаем. - Говорят... будто ты... Стыдно сказывать! - Ну что?.. ну что? Не тебе это стыдно-то! - Когда молодой-то был... - У, был пакостник!.. Школы нам, братцы, не было! Бойло было, а школы не было. - Говорят, ты солдатке в половень гостинцы носил! - Да и хуже того, братцы мои, делывал. Слава богу, многое уже позабылося... Видно, бог простил, а вот... людям-то всё ещё помнится. Не живите, братцы, как я прожил, живите по-лучшему: чтоб худого про вас людям вспоминать было нечего. А мы, раз от раза больше всё сшибаючись, попали, братцы, перед святками в такое бесстыжество, что мало нам стало натирухов да лепёшек, а захотели мы завести забавы и игрища. Сговорилися мы, потаймя от своих стариков, нарядиться как можно чуднее, медведями да чертями, а девки - цыганками, и махнуть за реку на постоялый двор шутки шутить. А Федос как-то узнал про это и пошёл ворчать: - Ах вы, - говорит, - бесстыжие! Это вы мимо голодных-то, дразнить их пойдёте, что ли, с песнями? Слушай, Мавра! Нет тебе моего позволения! Мы все её у Федоса отпрашиваем: - Пусти, мол, её, Федос Иванович, что тебе её век томить! А он отвечает: - Пошли вы, пустошни! Какое в этом утомление, чтобы не пустить человека из себя дурака строить! - Ну, да ты, мол, уж всегда такой: ото всех все премудрости требуешь! - Не премудрости, - говорит, - а требую, что господь велит, - на ближние разумения: ближний в скорбях, а ты не попрыгивай. - Да разве ближнему-то хуже от этого? - А разумеется, - не вводи его в искушение, а в себе не погубляй доброту ума. - Ну, вот, мол, ты опять всё про вумственность! Это надокучило! Небось, когда молод был сам, так не рассуживал, а играл, как и прочие. - Ну, и что же такое, - отвечает дед Федос. - Я ведь уже не раз сознавался вам, что в молодых годах я много худого делал, так неужели же и вам теперь должен тоже советовать делать худое, а не доброе! Эх, неразумные! С пьяным-то, чай, ведь надо говорить не тогда, когда он пьян, а когда выспится. Молодой я пьян был всякой хмелиною, а теперь, слава богу, повыспался. А если бы я был человек не грешный, а праведный, так я бы и говорил-то с вами совсем на другой манер: я бы вам, может, прямо сказал: бог это вам запрещает, и может за это придти на вас наказание! Тут за это слово все на Федоса поднялись. - Нет, нет! - закричали: - что ты, как ворон, всё каркаешь! Это всё ты сам повыдумывал! Веселье и в церквах поминается. Давыд-царь и играл, и плясал, и на свадьбе-то мало ли вина было попито. Ты своего не уставляй, - это нам не запретное. Если бы похотел господь, чтобы поворотить народ на другую путь, он бы не тебя послал, а особого посла-благовестника. Федос им желал внушить, что не нам судить, какого посла куда посылает бог, а что слово господне - духовное и через кого оно доходит, через того всё равно и засеменяется: кто в божьих смыслах говорит, того и послушайся, а нарочных послов не жди. Нарочный-то, бывает, так придёт, что и не поймёшь его. Ну, а всё же хоть и все с дедом спорили, а в открытость супротив его делать стыдилися, потому что - когда вспомянется нам то, что старики про половень говорили, мы Федоса будто и не уважаем, а потом вздумаем, что он давно уже человек справедливый стал, а те "почкенные"-то, всё еще вокруг половня ходят - нам Федоса и совестно. Грешник-то он, правда, что грешник был, да ведь он отстоялся уж и повернул себя на хорошее! Своё-то нам справить хочется, а его всё-таки стыдно. И стали мы с своими намерениями крыться и сделали уговор вечером на Рожествин день собираться все в ригу и ждать друг дружку в угле, в колосе, а потом идти всей гурьбой переряженным к дворнику. А мы знали, что у дворника праздник как следует: быка залобанили, трёх свиней зарезали и две бочки браги наварено. Пойдём, мол, налопаемся, а на обратном пути девки пусть себе где знают хоронятся. Такие зашли затеи хорошие!