Жанр: Классика
Полунощники
... женатый, да скроет про первую жену, и еще раз
женится. Ему за это достанется, а второй женщине ничего.
- Да, если она отведет от себя, что не знала, то тогда ей особенно
выдающегося наказания нет, но только все-таки в суде ее защитники-то
процыганят, и прокурор о постыдных вещах расспрашивать будет.
- А какая беда, что спрашивают? через это женщина-то, когда о себе
расскажет, так после еще всем интереснее делается; да и с тем же, с кем
разведут, после опять жить можно.
- Да, но только уж придется жить все равно как невенчанные.
- Извините-с, настоящий развод пред престолом нынче не делают, в церкви
венцов не снимают, а только и всего, что в суде прочитают.
- А все уж по отдельному виду надо прописываться"
- Это не важность!
- Да; по полицейским правилам это все равно, но прислуга меньше
уважает.
- Платите больше, и отлично уважать будет.
- Все - как при законе - так жить нельзя.
- А при капитале как хочешь жить можно, так это еще и лучше.
- Разумеется, при твоем капитале, как выдающемся, и ты молодая вдова, в
двадцать четыре года, так тебе все пути не заказаны, делай что хочешь. И я
тебе совет дам: не губи время и делай.
- Советуете?
- От всей моей души советую. Век молодой надо чем помянуть; тоже ведь
за стариком-то ты пять лет промучилась - это не шутка.
- Не вспоминайте мне про него!
- Прости, милуша, прости! Я не знала, что ты про покойников вспоминать
боишься.
- Я его не боюсь, а... мне противно вспомнить, как он храпел ночью.
-Да, уж, мужчина, который если храпит, - это немыслимая гадость.
- Я, бывало, целые ночи не сплю, заверну голову одеялом и сижу в
постели, да и плачу. А теперь если приснится, как он храпел, сразу весь сон
и пропадет.
- Да, кто храпит, им и не стоит жениться, тем больше что это при твоей
молодости и при капитале, да еще и при выдающейся красоте...
- Ну, вы мне про мою красоту много не льстите, - я ведь сама себя в
зеркало видывала... Разумеется, я так себе - не урод, но аляповата.
- А чем же вы нехороши?
- Не о том, что нехороша, а я не люблю, если ко мне с лестью
подъезжают. Это ведь не ко мне, а все к капиталу.
- Ну, мой друг, я ведь у вас сколько живу, а вы мне про свой капитал до
сих пор никогда ничего не объясняли.
- И не обязана. Я и никому никогда о капитале ничего не скажу. Капитал
- дело скрытное.
- Я и знать не стараюсь. Я взялась быть при вас компанионкою и по
хозяйству - в том и состою, и что вы хотите, я то и делаю: в сад - так
провожаю в сад, в театр - так в театр, а сюда захотели ехать - я и здесь
пригодна, потому что я и здешние порядки знаю; а о чем ваше сердечное
прошение и желание совершения завтрашней успешной молитвы-этого я не знаю.
- И тоже и это вы никогда не узнаете. О чем я хочу молить - это мое
одно дело.
- Да я и не любопытствую.
- Конечно! И если не будете любопытничать, то вам же спокойней у меня
жить будет. А вы мои мечты оставьте - лучше что-нибудь про себя мне
рассказывайте.
- Что же, мой ангел?
- Что-нибудь "выдающееся".
- Ишь, шалуша, как мое слово охватила!
- Да, я люблю, как вы рассказываете.
- Нравится?
- Не то что нравится, а как-то... так, бывало, у нас в доме одна
монахиня про Гришку Отрепьева рассказывала... сейчас смешно и сейчас
жалостно.
- Да, я говорю грамматически. Это многие находили. Николай Иванович
Степенев, деверь вдовы, который всеми их делами управляет, когда, бывало,
болен после гуляньев, всегда, бывало, просит меня, чтобы с ним быть и
разговаривать.
- А у него не было ли чего другого на уме-то?
- Ничего, мой друг, кроме того, что шутит над собою и надо мною: "Я,
говорит, муж выпевающий, а ты - жена-переносица, - играй мне на чей-нибудь
счет увертюру".
- Ишь, как рассказывает!
- Хорошо?
- Да что вам допрашиваться, говорите грамматически о своей жизни- вот и
все.
- А у меня в жизни, мой друг, кроме горя, ничего и нет выдающегося.
- Ну вот и расскажите всю эту увертюру: какого вы роду и племени и что
вы занапрасно терпели. Я люблю слушать, как занапрасно страдают.
- А я все так страдала. Я ведь, не забудь, откупной породы и
Бернадакина крестница, потому что папаша у него в откупах служил. Большое
жалованье он получал, но говорил, что страсть как много за то на себя и
греха принял. Впоследствии стал Страшного суда бояться, и все пил, и умер,
ничего нам не оставил. А у Бернадакина повсеместно много было крестников, и
не всем даже давалось на воспитание, а только чьи выдающиеся родительские
заслуги. Меня определили учиться, но у меня объявилась престранная
способность: ко всем решительно понятиям развитие очень большое, а к наукам
совсем никакой памяти не было. Ко всему память и соображения хорошие, а к
ученью нет - долбицу умножения сколько ни долбила, а как, бывало, зададут
задачу на четыре правила сложения - плюсить, или минусить, или в уме
составить, например, пять из семьи - сколько в отставке? - то я и никаких
пустяков не могу отвечать. Тоже и по словесности - выговор у меня для всего
был очень хороший, окатистый, но постоянно отчего-то особливые слова
делались, и как на публичном экзамене архирей задал мне вопрос: кто написал
Апокалипс Иоанна Богослова - я и не знала.
- Еще бы! - протянула Аичка. - Да на что это и нужно.
- Решительно ни на что-только сбивают. А тут я на шестнадцатом году,
милуша моя, вдруг очень выровнялась и похорошела, стала рослая, а личико
милиатюрное, и маленькая родинка у подбородка. Точно я будто французинка. И
тут со мною самый подлый поступок и сделали...
- Кто же в этом виноват был?
- Все через родных.
- Это уж как разумеется.
- А потом и пошли меня, бедную, мыкать: французинку, да скорей меня с
рук спихивать, кому попало, за русских. Сейчас же вскоре мамаша стала
просить о помощи и торопиться, чтобы скорее пять тысяч мне в приданое
назначили. Сейчас и жениха какого-то нашли мне-этакого хвата, в три обхвата,
и живот этакий имел, - ах, какой выдающийся! Представь себе, так весь
огурцом "а-ля-пузе".
- Черт знает что такое! - сказала в возбуждении Аичка.
- Да, мой друг, уж лучше бы и не вспоминать его, - отвечала Марья
Мартыновна и продолжала:-а я-то тогда еще всего боялась; но меня ведь и не
спрашивали. Он как приехал, так тотчас с мамашей поладил и три тысячи
приданого до венца сорвал. Что же, - ведь не родительские, а конторские -
Бернадакины. Две тысячи маменька еше себе отшибла: "Мы, говорит, тебя
воспитывали и кормили. Надо теперь и о младшей сестре подумать". Я ничего и
не спорила, своей пользы не понимала. С женихом обо всем маменька рассуждала
и с тем уговаривалась, чтобы он уважал мою сердечную невинность и никогда
никакого попрека мне от него не было, а между тем, как ему две тысячи не
додали, то он после только и знал, что стал попрекать, и ужасно все
мотивировал и посылал, чтобы я ходила просить, и дома со мной ни за что не
хотел сидеть. Даже часто ни обедать, ни ночевать не приходил, и моя эта
французская милиатюрность, и стройность, и родинка ничего его не только не
утешали, а даже он стал меня терпеть не мочь, и именно за то, чем могла я
понравиться, делал мне самые обидные колкости.
"Что мне, - говорит, - с тобой за удовольствие? в кости, что ли, я буду
играть? Я обожаю в даме полноту в обхождении".
- Значит, вы его в воображение не умели привести, - вставила Аичка,
- И нельзя.
- Это пустяки!
- Нет, нельзя!
- Отчего же?
- Хладнокровие такое имел, как настоящий змей, и это, его-то
испугавшись, я и иглу в себя впустила. Он на меня топнул, а я иглу-то вместо
подушки в себя воткнула. А потом, когда я больная была, и если, бывало,
почувствую, где игла колет, и прошу, чтобы скорее доктора пригласить, чтобы
из меня иглу вон вытащить, потому что я ее чувствую, так он и тут
преспокойно отвечает:
"Для чего такая нетерпеливость! подожди, может быть игла из тебя теперь
и сама где-нибудь скоро выскочит".
Аичка рассмеялась и спросила:
- И что же, наконец, вышло?
- Наконец то вышло, что у меня игла нигде не вышла, а зато он сам у
своей полной дамы закутился, и попал ему такой номер, что он помер, а я
тогда ему назло взяла да сейчас и вышла за подлекаря.
- Этот лучше был?
- Еще хуже.
- Неужели опять в три обхвата?
- Нет!.. Чего там! Этот, напротив, весь был с петуший гребешок, но зато
самый выдающийся язвитель. А маменька пристала: "Иди да иди". "Ты, говорит,
на французинку подобна, и он к этой породе близок". А его всей близости
только и было, что его фамилия была Померанцев, а лекаря его называли
"Флердоранж". А его просто лучше бы звать Антихрист, Мне даже пророчество
было за него не идти.
- Ах, это люблю - пророчества! Что же было?
- Я только из ворот к венцу с ним стала выезжать, и на передней лавочке
в карете завитый отрок с образом сидел, - видно, что свадьба, - а какой-то
прохожий в воротах заглянул и говорит: "Вот кого-то везут наказывать".
- Вот удивительно! Ну и как же он вас наказывал?
- Всего, мой друг, натерпелась. Прежде всего он был большой хитрец и
притворялся, будто ему нравится моя милиатюрность, а мои деньги ему не
нужны. И пришел свататься в распараде, как самый светский питомец: на руке
перстень с бриллиантом, и комплимент такой отпустил, что как он человек со
вкусом, то в женщине обожает гибкую худобу и легкость, а потом оказалось,
что он это врал, а кольцо было докторово, и я ему совсем и не нравилась. Я
говорю: "В таком случае зачем же вы врали и притворялись влюбленным?" А он
без всякого стыда отвечает: "Золото красиво - с ним нам милой быть не диво",
и объяснилось, что он сам обиделся в том, что ожидал получить за мною
большой капитал, а как не нашел этого, то тоже желает моею худобою
пренебрегать, - и действительно, так начал жить, что как будто он мне и не
муж.
- А за это вы могли на него его начальству жаловаться.
- Я и жаловалась. Главный доктор его призвал и при мне же ему стал
говорить: "Флердоранж! что же это?" А он начал в свое оправдание объяснять:
"Помилуйте, ваше превосходительство, - это немыслимо: в ней игла ходит", и
опять и этот тоже пошел мотивировать. Главный доктор даже удивился: велел
мужу выйти, а мне говорит: "Что же вы после этого хотите, чтобы я какое
распоряжение сделал? Я не могу. Если вы с иглою, то я только и могу вам
посоветовать: молитесь, чтобы из вас скорее игла вышла".
- Ишь, какая вы, Мартыновна, на мужское расположение к себе несчастная!
- Да, Аичка, да! За что молоденькую ласкали, за эту милиатюрность и
легкость, за то самое потом от мужей ничего я не видала, кроме холодности и
оскорбления. Особенно этот подлекарь, - он даже не хотел меня иначе
называть, как "индюшка горбатая", и всякую ложь на меня сочинял. "Я,
говорит, по анатомии могу доказать, что у тебя желудок и потом спина, и
больше ничего нет". Но господь же бог истинно милосерднейший, - он меня
скоро от обоих от них освобождал: стал и этот Флердоранж тоже пить и
пропадать и один раз допился до того, что поехал дачу нанимать и в саду
повесился, а я ни с чем осталась и в люди жить пошла;
- В людях жить трудно.
- Ничего, у меня характер хороший: меня все любят.
- Ну, это вы только хвалитесь.
- Нет! правда.
- А ведь вот вы долго у Степеневых жили, а они вас за что-то выгнали.
- Извините, Аичка, меня никто и ниоткуда не выгонял.
- Ну, отпустили. Ведь это только так, для вежливости говорится, а все
равно - выгон.
- И не отпускали, а я сама ушла.
- Через что же вы ушли? Ведь их дом хороший, как выговорите -
"выдающийся".
- Дом был самый очень выдающийся, да через одну причину начал
портиться, и к тому же вот с этим местом вышло замешательство.
- С которым местом?
- Вот, где мы с вами теперь находимся в нашей сегодняшней "ажидадии".
- Ну, так вот вы про это-то теперь и рассказывайте. Да только отсядьте
вы от меня, пожалуйста, подальше на кресло, а то и я боюсь, что в вас
иголка.
- Вот какая ты мнительная! Но я, мой друг, теперь ведь уж тельца на
себя собрала, и тельце у меня - попробуй-ка - крепкое, просвирковатое!
- Не буду я к вам касаться: я очень мнительная. Подайте мне тоже сюда и
мою сумочку с деньгами.
- Я ее хорошенько в комод прибрала.
- Нет, дайте, - я люблю деньги под подушкой иметь... А теперь
сказывайте: отчего вы ушли из степеневского дома.
- Тут много сделал падеж бумаг.
- Вы разве на бирже обращались?
- Не я, а деверь у Степеневых, у Маргариты Михайловны. У них в семье
ведь немного: всего сама она, эта Маргарита с дочерью, с Клавдинькой, да
сестра ее, Афросинья Михайловна, - обе вдовы. Афросинья - то бедная, а у
Маргариты муж был, Родион Иванович, отличный (фабрикант, но к рабочим был
строг до чрезвычайности, "Иродом" его звали - все - на штрафах замаривал; а
другой его брат, Николай Иванович, к народу был проще, но зато страсть какой
предприятельный: постоянно он в трех волнениях, и все спешит везде постанов
вопросу делать. Сначала он более всего мимоноски строил, и в это время
страсть как распустился кутить с морскими голованерами. Где он едет, там уж
шум и гром на весь свет, а домой приедет - чтобы сейчас ему была такая
тишина, какой невозможно. Жена у него была писаная красавица и смиренница,
так он ее до того запугал, что она, бывало, если и одна сидит да ложечкой о
блюдце стукнет, то сейчас сама на себя цыкнет и сама себе пальцем пригрозит
и "дуру" скажет. Но он с нею все-таки ужасно обращался и в гроб ее сбил, а
как овдовел, так и жениться в другой раз не захотел: сына Петю в немецкий
пансион отдал, а сам стал жить с француженками и все мимоноски туда сплавил.
Думали: кончен наш Николай Иванович "выпевающий", но он опять выплыл:
пристал к каким-то в компанию делать постанов вопроса, и завели они
подземельный банк, и опять стал таскать при себе денег видимо и невидимо и
пошел большие количества тратить на польскую даму, Крутильду Сильверстовну.
Ее имя было Клотильда, но мы Крутильдой ее называли, потому что она все,
бывало, не прямо, а крутит, пока какое-то особенное ударение ко всем его
чувствам сделает, и тогда стоит ей, бывало, что-нибудь захотеть и только на
ключ в спальне запереться, а его к себе не пустить, так он тогда на что
хочешь сделается согласен, лишь бы вслед за нею достигнуть.
- Вот это так и следует! - заметила Аичка.
- Да, да; это правда. Он для нее и по-французски стал учиться, а когда
сын свое ученье кончил, он его из дома прогнал. Придрался к тому, что Петя
познакомился с Крутильдиной племянницей, и отправил его с морскими
голованерами навкруг света плыть, а Крутильда свою племянницу тоже прогнала,
а та была молоденькая и милиатюрная, а оказалась в тягости, и бог один
знает, какие бы ее ожидали последствия. А сам уж не знал, чем тогда своей
Крутильде заслужить: ходил постоянно завит, обрит и причесан, раздушен и
одет а-ля-морда и все учился по-французски. Стоит, бывало, перед зеркалом и
по ляжкам хлопает и поет: "Пожолия, пополия". А тут вдруг кто-то в ихних
бумагах в подземельном банке портеж и сделал. Страшная кучма народу
толпучкой бросилась, чтобы у них свои деньги вынимать, и он до того не в
себе домой приехал, что кричит:
"Запри скорей ножницы и принеси мне калитку!" И еще сердится, что этих
его слов не понимают! Мы думали, что он с ума сошел, а это он испугался
падежа бумаг и привез к нам какие-то пупоны стричь, да так все и потерял и
за эту стрижку под суд попался, но на счастье свое несчастным банкрутом
сделан. Ну, тут Крутильда его, разумеется, было бросила, а сестра, Маргарита
Михайловна, взяла его к себе в службу и все дела ему поручила. Он же год и
два простоял хорошо, а потом опять где-то с голованерами встретился и как
раз напосудился и так застотертил, что никак его нельзя было успокоить.
Маленький удерж недели на две сделает, а потом опять ударит и возвращается
домой с страшными фантазиями - называет одну сестру Бланжей, а другую
Мимишкой... не понимает, где себя воображает. А станешь просить его, чтобы
он вел себя степеннее, он сейчас: "Что такое? Как ты смеешь? Давно ли ты на
домашнего адвоката курс кончила? А я на этих увертюрах с детства воспитан!"
И всегда в это время у него со мной ссора, а потом после ужасно поладит и
шутит: "Мармартын, мой Мармартын, получай с меня алтын", и опять до новой
ссоры.
- А вы зачем встревали?
- Для золовок - золовки просили.
- Мало ли что! Разве можно мужчине препятствовать!
- Ах, мой друг, да как же ему не препятствовать, когда он в этих своих
трех волнениях неведомо чего хочет, и ему вдруг вздумается куда-то ехать, и
он сам не знает, куда ехать.
- Знает небось.
- Нет, не знает. "Мне, говорит, три волнения надоели, и я хочу от них к
самому черту в ад уехать". Золовки пугаются и просят меня: "Разговори его!"
Я и говорю: "Туда дороги никто не знает, сиди дома". - "Нет, говорит,
Мармартын, нет; нужно только на антихристова извозчика попасть, у которого
шестьсот шестьдесят шестой нумер, - тот знает дорогу к черту".
И пристанет вдруг ко мне: "Уйдем, Переносица, со мною потихонечку из
дома и найдем шестьсот шестьдесят шестой нумер и поедем к дьяволу! Что нам
еще здесь с людьми оставаться! Поверь, все люди подлецы! Надоели они!" И так
упросит, что даже со слезами, и жаль его станет.
- И неужели вы с ним ездили? - спросила Аичка.
- Да что, мой друг, делать. По просьбе золовок случалось, - отвечала
Марья Мартыновна. - Как своя в доме у них привыкла, и когда, бывало, сестры
просят:
"видишь, какой случай выдающийся, прокатись с ним за город, досмотри
его", - я и ездила и все его глупые шутки и надсмешки терпела. Но только в
последний раз, когда докончательный скандал вышел, он меня взял насильно.
- Как же он мог вас насильно взять?
- Я в лавке себе сапоги покупала и очень занялась, а приказчик обмануть
хочет и шебаршит: "Помилуйте... первый сорт... фасон бамбе, а товар до
того... даже Миллера". А он входит - и вдруг ему увертюра московского
воспоминания в лоб вступила - "Я, - говорит, - мать Переносица, ехал и тебя
увидал и очень нужное дело вспомнил: отбери мне сейчас шесть пар самых
дорогих сапожков бамбе и поедем их одной даме мерить". Я говорю: "Ну вас к
богу!" - а он говорит: "Я иначе на тебя сейчас подозрение заявлю".
- Ишь какой, однако, прилипчивый!
- Ах, ужасный! совершенно вот как пиявок или банная листва - так и не
отстанет. И чего ты хочешь: как его образумить? Во-первых, кутила, а
во-вторых, бабеляр, и еще какой бабеляр! Как только напосудится, так и
Крутильду забыл, и сейчас новое ударение к дамской компании, и опять
непременно не какие попало дамы, а все чтобы выдающиеся, например ездовщицы
с аренды из цирка или другие прочие выдающиеся сужекты своего времени. А
угощать благородно не умел: в каком хочешь помещении дезгардьяж наделает,
всего, чего попало, натребует и закричит: "Лопайте шакец-а-гу!" Многие,
бывало, обидятся и ничего не хотят или еще его "свиньей" назовут, но ему все
ничего, шумит:
"Глядите, инпузории, в пространство, что я могу: я не плотец Скопицын,
который с деньгами запирался, а я со всеми увертюрами живу!" И сейчас и
начнет свою первую обыкновенную увертюру: всю скатерть с приборами на пол, а
платить - "убирайся к черту".
Того и гляди, что его когда-нибудь отколотят.
Я это и говорю его сестрам: "Как хотите, а, по-моему, его надо молитвою
избавить от его бесстыдства", и Афросинья сейчас этому и обрадовалась; но он
сам ни за что и слышать не хотел о молитвах.
"Постанов вопроса, - говорит, - такой: что я - порченный, что ли, чтобы
меня отмаливать? Я в духовных делах сам все знаю: я пил чай у преосвященного
Макариуса и у патриарха в Константинополе рахат-лукум ел, и после них мне
теперь в молитвах даже сам Мономах не может потрафить".
Разумеется, надо было сразу не пощадить на самое выдающееся, но вдова
Маргарита Михайловна Степенева хоть и богачка, а замялась в неопределенном
наклонении. Я вашего капитала, разумеется, вполне не знаю...
- Это вам и не надо знать, - оторвала Аичка, - вы ведите свои истории,
а меня врасплох не испытывайте.
- Конечно. Я только так к слову сказала, я и нелюбопытна, но все равно
на то же вышло. У Маргариты Степеневой, как я вам сказала, есть дочь
Клавдия, молодая и прекрасивая этакая девица, собой видная, - красоты вид
вроде англичанского фасона, но с буланцем... Воспитывалась она в иностранном
училище для девиц женского пола вместе с одною немочкою и сделалась ее
заковычным другом, а у той был двоюродный ее брат, доктор Ферштет; он, этот
Ферштет, ее и испортил.
- Спутал? - спросила живо Аичка.
- Нет, - отвечала Марья Мартыновна, - спутать он ее не мог, потому что
она бесчувственная, но разные пустые мысли ей вперил.
- Про что же?
- Да вот, например, насчет повсеместного бедствия людей. Сам он такой
неслыханный оригинален был, что ничего ему не нужно; так и назывался:
"бессчетный лекарь", Ко всем он шел, а что ему кто заплатит или даже ничего
не заплатит, это ему все равно, всех одинаково лечил и к бедным даже еще
охотнее ходил и никогда не отказывался, а если дадут, так он сунет в карман
и не считает, чтобы не знать, кто сколько дал. Вот он ее этим безразличием
пленил и к такой простоте ее свел, что она обо всем образе жизни людей стала
иначе думать, и все она начала желать чего-то особенного, чего невозможно и
что всех огорчает.
- Непочтительная, что ли, стала?
- Нельзя даже понять - как она, почтительная или непочтительная, но
только стало ей нравиться все удивительное. Вот этот ее подругин брат в
ниверситете учился и весь свой курс вышел, а служить нигде не захотел. Все
этим огорчились, а ей это хорошо.
- Отчего же он служить не пошел?
- Так рассудил, что на "службе, говорит, можно получать различные
поручения, каких я делать не хочу, надо в пустяках для угождения много время
тратить, и уважать, кого не стоит, и бояться, как бы с дурной стороны не
представили, - а я-де ни с кем ни в какую общественную историю попадать не
хочу, а хочу лучше сам по своим понятиям людям услуживать". И так без всяких
чинов и остался и всю зиму и лето в одной прохладной шинелишке ко всем
бедным ходил, пока в прошлом году простудился и умер и семью как есть ни с
чем оставил. Спасибо, немцы при похоронах сговорились между собою и все
семейство устроили. По Клавдинькиному это все и превосходно, и Клавдинька
как только с ним познакомилась, так сделалась от всех своих семейных большая
скрытница и все начала евангелие читать и все читала, читала, а потом все
наряды прочь и начала о бедных убиваться. Сидит и думает. Спросишь: "Что ты
все думаешь? чего тебе недостает?" А она отвечает: "У меня все есть и даже
слишком больше, чем надобно, но отчего у других ничего нет необходимого?" Ей
скажешь:
"Чего же тебе до этого? это от бога так, чтобы было кому богатым людям
служить и чтобы богатые имели кому от щедрот своих помогать", - а она
головою замахает и опять все думает и доведет себя до того, что начнет даже
плакать.
- О бедных? - воскликнула Аичка.
- Да!
- Что же, они ей лучше богатых, что ли?
- И я это самое ей говорила: чего? Если тебе жаль, поди в церковь и
подай на крыльце. От сострадания нечего плакать. А она отвечает: "Я не от
сострадания плачу, а от досады, что глупа и зла и ничего придумать не могу".
Ну, и стала все думать и придумала.
Аичка сказала:
- Это интересно.
Стала она так жить, что начала не надевать на себя ни золота, ни
дорогих нарядов. "Для чего мне это? - говорит, - это совсем ненужное и
нисколько не приятно и не весело; да это даже и иметь стыдно".
- Отчего же ей это стыдно? - спросила Аичка.
- Для чего на ней дорогие вещи будут, когда на других и самых простых
одежд нет.
- Так это же ведь нарочно так и делают, для отлички друг от друга.
- Ну да! как же иначе и разобрать, кто кот - кто повар? А для нее мать
сделала тальму из фон-горской козы и морской травы цвета плющ покрыла, а она
ее и не надела.
- Это почему?
"Стыдно, - говорит, - такую роскошь носить", - простое пальто ей больше
нравится. Сшила себе сама черное кашемировое платье и белые рукавчики и
воротнички, и сама их моет и гладит, и так англичанкою и ходит, а летом в
светленьком ситце, а что ей мать подарит деньгами или шелковье, она сейчас
пойдет шелковье все продаст и все деньги неизвестно кому отдаст. Мать
сначала, бывало, шутя спрашивает:
"Что же ты это, Клавдичка, на молитвы, что ли, все раздаешь?"
"Нет, - говорит, - маменька, зачем же мне покупные молитвы? Это должен
всяк для себя, а я просто так отдаю тем, которым трудно заработать сколько
нужно или нечем за ученье платить, когда их детей исключают".
Мать ей и не перечила:
"Что же, - говорит, - отдавай, если хочешь: пусть за тебя бедные бога
молят".
Но ей никак не потрафишь сказать.
"Я, - говорит, - маменька, это совсем не для того, а просто мое сердце
не терпит, когда я вижу, как я счастлива, а люди живут бедственно".
"Вот потому-то и нехорошо, что ты все ходишь, эту бедственность
смотришь: ты на них насмотришься и себя этим и расстраиваешь".
"Все равно, - говорит, - мама, если я на них хоть и смотреть не буду,
так я знаю, что они есть и страдают и что я должна делать облегчение в их
жизни".
"Ну, поступи членом в общество и езди с хорошими дамами; я тебе столько
денег дам, что можешь больше всех гр
...Закладка в соц.сетях
